Органон : Литературный журнал
 

  скрупулы
Блогосфера Органона

 

  Экслибрис (часть 2) 21.05.2008: ИВАН ЗОРИН


ПЛОДЫ БОГОСЛОВИЯ

В трактире «Местечко», под Львовом, спорят Моисей Шульман и Соломон из Жмеринки. «Не все, что говорится, можно написать», - заявляет неграмотный Соломон из Жмеринки. Моисей Шульман громко смеется: «А для чего же, по-твоему, буквы?» «Слово “Бог” написать нельзя», - краснея, настаивает Соломон, полагая, что за внушительностью скроет невежество. Но Моисей Шульман смеется еще громче. Его поддерживают присутствующие. «Раби говорил, “Бога” написать нельзя, - дергая пейсы, гнет свое уже взбешенный Соломон. – Ставлю всем по стаканчику, если тебе это удастся!» В это время за дверь незаметно выскальзывает Бруно Цвик, местный пройдоха. Моисей Шульман, понимает, что отступать некуда, и, немного поломавшись, отвечает: «Идет». Спорщики хлопают по рукам и гурьба из «Местечка» выходит на улицу. Там, ковыряя сухую землю, Моисей острием ножа чертит со страху какие-то каракули. Увидев их, проходящий мимо Бруно Цвик замедляет шаг и бросается перед ними на колени, распевая: «Шма, Израэль!»

Так и петух не успел прокричать, как «Местечко» уже распивало за счет Соломона из Жмеринки.

                                                                                  Михаэль Рубинчик. «Мимо синагоги» (1856)

 

ПЕРЕВОДНЫЕ КАРТИНКИ

- Товарищ по несчастью – не товарищ по счастью, - ухмыльнулся с порога Яков Колдырь, доставая бутылку. – Зато вина без друга, как друг без вина…

Выдернув пробку зубами, он сделал большой глоток.

 - Разделишь? – протянул вперед горлышко. – Чай, не нары…

Я вспомнил, что Яков был раньше таким брезгливым, что, облизав ложку, больше не брал ее в рот, и таким чувствительным, что в компаниях пьянел с двух капель.

 - С возвращением, Яков, - пригубил я. – Только намека не понял…

Приподняв за козырек картуз, он почесал затылок.

 - Не крути башкой, думаешь крутой? Дельце-то вместе провернули, а дорожки разошлись: твоя – в гору, моя – сам знаешь куда…

Будто невзначай, он вынул пистолет.

 - Такая судьба, - вздохнул я, отступая в дом. – Ей все равно, кого поднять, кого опустить…

Он спустил предохранитель.

 - Ах, так, значит: «Пиши мне по адресу - Россия большая, моя хата с краю?»

Дуло нацелилось мне в грудь.

 - Да нет же, Яков, просто мы могли поменяться местами, для судьбы мы с тобой, как переводные картинки…

 - Судьба, может, и слепа, – оскалился Яков, – только начальники на перекличке меня с Семеном Рыжекотом не путали…

 - А могли бы… - философски заметил я. – И тогда бы зеркало повернулось…

 - Это как?

 - Товарищ по несчастью – не товарищ по счастью, - ухмыльнулся бы с порога Семен Рыжекот, доставая бутылку. – Зато вина без друга, как друг без вина…

Выдернув пробку зубами, он сделал большой глоток.

 - Разделишь? – протянул вперед горлышко. – Чай, не нары…

Он помнил, что раньше я был таким брезгливым, что, облизав ложку, больше не брал ее в рот, и таким чувствительным, что в компаниях пьянел с двух капель.

 - С возвращением, Семен, - пригубил я. – Только намека не понял…

Приподняв за козырек картуз, он почесал затылок.

 - Не крути башкой, думаешь, крутой? Дельце-то вместе провернули, а дорожки разошлись: твоя – в гору, моя – сам знаешь куда…

Будто невзначай, он вынул пистолет.

 - Такая судьба, - вздохнул я, отступая в дом. – Ей все равно, кого поднять, кого опустить…

Он спустил предохранитель.

 - Ах, так, значит: «Пиши мне по адресу: Россия большая, моя хата с краю?»

Дуло нацелилось мне в грудь.

 - Да нет же, Семен, просто мы могли поменяться местами, для судьбы мы с тобой, как переводные картинки…

 - Судьба, может, и слепа, – оскалился Семен, – только начальники на перекличке меня с Яковым Колдырем не путали…

 - А могли бы…

 - Не могли! - взвизгнул Яков, сузив зрачки. – Нас двое, а сейчас один умрет!

 - Нас двое, - эхом откликнулся я, - а один умрет…

Раздался выстрел, на полу запятнела кровь.

Но мы так и не поняли, кто кого убил.

                                                                                              Братья Лужацкие. «Сказки преступного мира» (1992)

 

БЛИЗОСТЬ

Мужчина и женщина шли через пустыню. Они ели из одного котелка и спали под одним одеялом. «Береги воду», - раздраженно покрикивал мужчина, видя, как расточительна женщина. «Разведи огонь», - будил он ее, бросая на постель охапку хвороста. Женщина сносила все. Вечерами у костра мужчина с тревогой рассказывал, какой путь кажется ему короче, а когда замечал, что его не слушают, поднимал на женщину руку. Это случалось не раз и не два. Наконец, женщина не выдержала. «С другими я видела тебя любезным, - кусая губы, сказала она, - потому и согласилась пойти с тобой через пустыню… А со мной ты груб, разве можно платить за это любовью?» Мужчина взглянул на нее с удивлением, потом устремил глаза к горизонту. Он промолчал, но с тех пор относился к женщине подчеркнуто предупредительно. Теперь она пила вволю, а спала до захода солнца. «Давно бы так, - радовалась она про себя, – стоило разозлиться, как все сразу наладилось…» А однажды у костра, обняв мужчину, спросила: «Видишь, как нам хорошо, почему же ты раньше так обращался со мной?»

Мужчина опять посмотрел на горизонт.

«Потому что раньше мы были вместе, а теперь – порознь…»

И тут женщина поняла то, о чем он уже давно догадывался – из пустыни им не выбраться.

                                                                       Неизвестный автор. «Наставления в семейной жизни» (XVIII в.)

 

МЕЖ ДВУХ ЗЕРКАЛ

Другой пример дурной бесконечности являет нам поэзия, известные строки Мандельштама, которыми заканчивается стихотворение «Декабрист»: «Все перепуталось, и некому сказать, что, постепенно холодея: все перепуталось, и некому сказать, что все перепуталось, и некому сказать…» Ряд можно продолжить беспредельно, выстраивая отражение, отражение отражения, отражение отражения отражения…

                                               Лев Архипович Веденский-Коведяев. «Собрание бесконечностей» (1968)

 

ОТ ЛИЦА ПОТЕРПЕВШЕЙ

Переехав в Петербург, я поселилась в доме-колодце с окнами во двор и сразу занялась привычным бизнесом. Соседи меня уважали, правда, из-за возраста я начала менять пол: у меня выросли усы, а нос обтекали глубокие морщины, так что порой меня не узнавала родная сестра.

Познакомил нас один пьянчужка, которому некуда было идти, и он, как собачонка, терся в парадной, вымаливая на кабак. Но его имя вылетело у меня из головы. Жил он где-то рядом, поражая бледностью, при встрече сверлил глазами, так что мне делалось не по себе. Напрасно я потом тужилась, вспоминая его фамилию, его тяжелый взгляд забил ее, как сваю, в темноту.

Он был беден. Я давала ему деньги, но он их из гордости не взял. «Изучали ли Вы математику?» - зашла я с другого конца. «Разумеется», - ответил он. Тогда я предложила ему за вознаграждение посчитать для меня сложные проценты.

Он отказался.

В моем офисе постоянно толпились клиенты. «Алена, Алена, - во сне звала меня мать, - ты помогаешь людям?» «Да, мама», - убежденно отзывалась я.

И только его взгляд, полный ненависти, не давал мне покоя.

«Ничего, образумится, - говорил мне про него познакомивший нас пьянчужка. – Все мы были студентами…»
Раз я увидела его с детективом подмышкой. «Так писать – преступление, - отозвалась я о книге, - а читать – наказание…»

«Это с Вами жить – наказание…» - вспыхнул он.

И мы поспорили.

А на другой день он принес сверток. «Что это?» - удивилась я, разворачивая накрученное им тряпье. «Та самая книга…» - отступил он в тень. Потом расстегнул пальто и, достав топор, ударил меня по темени. И в это мгновенье я вспомнила его фамилию. Родион Раскольников.

                                                                                  Милослав Драгич. «Персонажи, читающие авторов» (1990)

 

МЕРТВЫЕ ГЛАЗА РАЗЛУКИ

Без него она сходила с ума. «Задыхаюсь от тоски», - запечатывала она письмо слезами, точно сургучом. Ответ приходил странный: «Ты предпочитаешь сон в одиночестве или одиночество во сне?»

И тогда она понимала, что спит.

«Пусто без тебя», - проснувшись, глухо шептала она по телефону.

«Не с кем поругаться?» - слышался его слабый смех.

«С кем поругаться всегда есть – помириться не с кем…»

Его голос искажало расстояние, а образ тонул в памяти. Она видела родинку на его щеке, видела руки, жадно ласкавшие ее, но видела их будто в осколках зеркала, не в силах разобрать, кому они принадлежат. «Ты моя, моя…» - ненасытно повторял он. «Твоя», - эхом откликалась она.

И не понимала, что мешает им быть вместе.
Она поселилась в его «мобильном», который он, как женщина ребенка, носил под сердцем - во внутреннем кармане пиджака.

«Пусто без тебя», - жаловался он.

«Поругаться не с кем?» - смеялись на другом конце.

«С кем поругаться всегда есть – не с кем помириться…»

Старясь уловить ее настроение, он жадно вслушивался в голос, искаженный расстоянием, но не мог представить ее лица. Только иногда ему вспоминались ее губы, и тогда он вдруг видел всю ее, словно озаренную молнией. Но запечатлеть в памяти не успевал. В смятении он шел в город, бродил по ночным, безлюдным улицам, разглядывая свою тень, двоившуюся желтым светом фонарей, и, как на иголки, всюду натыкался на ее отсутствие.

Часы разлуки казались ей бесконечными. «Заставляют быть с чужими», - кусала она губы. И злилась оттого, что не может противиться судьбе.

Ночи тянулись долгими верстами, а дни пролетали стайкой грязных голубей.

«Запихали, будто шапку в рукав», - думал он, и его охватывало бешенство. Он готов был сорваться за ней, хоть на край света, приходя на вокзал, покупал билеты сразу во все города.

Но его никуда не звали.

Дни мешались с ночами, весна с осенью, а зимой она все чаще видела на снегу птичьи следы, расходящиеся в разные стороны.

«Близость мимолетна, разлука бесконечна», - читала она их причудливые письмена.

И чувствовала себя героиней чужого сна.

Ночами она приходила во сне. Но и тогда он лишь смутно различал ее черты. «Без тебя я - музейный экспонат», - шевелил он непослушными губами. А проснувшись, думал, что быть в разлуке, значит видеть сны-половинки, части одного сна, это значит блуждать впотьмах, как слепой, пробираясь на ощупь, то и дело натыкаясь на невидимую стену.

В другом сне они занимались любовью. Она сидела на нем верхом, повернувшись спиной, скакала, как всадница, постепенно исчезая. И тут он заметил рядом обнаженную девочку, которая протягивала к нему руки. Смущаясь, он притянул ее и, обняв, понял, что это она, сошедшая со своих детских фотографий…

Она не знала ни его возраста, ни имени. «Мы как душа и тело, - думала она, - когда нас разлучили, мы умерли…» Раз во сне они занимались любовью, она сидела на коленях, повернувшись к нему спиной, чувствуя, что на его лице, как в зеркале, повторялась ее улыбка. И тут заметила перед собой мальчика, совершенно голого. Она взяла его за руку, и, разглядев на щеке родинку, поняла, что этот ребенок - он

Однажды ему почудилось, будто он находится в ее квартире, и она ищет его, широко раскинув руки, как в игре в «прятки». Его сердце бешено колотилось, он вышел на середину комнаты, стал кричать, беззвучно шевеля губами, пока не понял, что остается для нее незримым.

И тут очнулся в своей постели, показавшейся ему чужой.

Иногда, выйдя из ванной, она чувствовала, что он рядом, в ее квартире. Тогда, раскинув руки, она искала его повсюду, будто с завязанными глазами водила в «прятки», открывая двери и распахивая шторы, за которыми зияло пустое окно. Ей хотелось шагнуть в ночное небо, как птица, кружить над городом в безумной надежде увидеть его.

Но вместо этого она опускалась на одинокую постель.

И тогда квартира казалась ей чужой.

Случалось от нее приходили листы белой, без единого слова, бумаги - письма без обратного адреса. Он долго вчитывался в их начертанные симпатическими чернилами буквы, водя пальцем по невидимым строкам, а потом выбегал на улицу, останавливая прохожих, спрашивал о ней. Но те с каменными лицами проходили мимо. А он, чтобы нарушить их заговор молчания, задирал голову к небу и кричал так, что в ушах лопались перепонки.

Разлука казалась безбрежной, а умещалась на одной подушке. Они спали в одной постели, и в плывших рассветных сумерках были как мертвецы. В окно светили звезды, заглядывала луна, как недремлющее око Того, кто видел сразу оба их сна. Мужчина вздрогнул и, не просыпаясь, отвернулся к стене. От его движения женщина открыла глаза и долго смотрела в потолок.

                                                                                              Джемаль Ханатюрк. «Обеты безбрачия» (2003)

 

ВРЕМЯ И МЕСТО

Я смотрю на фотографии Святой Земли. Простой, грубо отесанный крест на месте Нагорной проповеди, вдалеке – Иерусалим. В пустынный морской берег врезается заросший травой склон, с которого два тысячелетия назад Человек обращался к людям. Он говорил, и мытари не чувствовали себя отверженными, блудницы верили в любовь, а рыбакам судьба не казалась запутавшейся в сетях корягой.

Стоит лето, такое же, как на фото, на холмах Симонова монастыря густеет трава, а за рекой раскинулся город. Живо ли сейчас Слово? Ведь слова живут до тех пор, пока их повторяют, символы умирают, если за них не отдают жизнь. «Но если один утешит другого, - думаю я, - это происходит не только здесь и сейчас, но везде и всегда»

Монастырские стены испещрены надписями паломников, как иерусалимский крест зарубками крестоносцев. Трещат кузнечики, и кажется, что ветер, колыша листву, доносит: «Блаженны нищие духом…»

                                                                                               о. Ираклий Симоновский. «Исповедь священника» (2006)

 

СТАРАЯ ИСТИНА

Один влюбленный монах секты дзэн сочинял любовное послание. Искушенный в каллиграфии, он выводил строку за строкой, держа перед глазами древний сборник китайских стихотворений. Но ни одно его не удовлетворяло, и он, комкая бумагу, бросал шарики в печь. Близился вечер, луна уже повисла на ветвях сакуры, как вдруг на монаха нашло просветление, и он послал возлюбленной чистый лист.

Его возлюбленная была образована и тоже исповедовала дзэн. Распечатав конверт, она прежде всего подумала, что форма есть пустота, а потом сообразила, что письмо содержит как раз то, о чем она размышляла весь день. Закрывшись ширмой, она стала готовить ответ. Мысленно перебирая тысячу строк, она машинально обмакивала в тушечнице кисточку из тончайшей шерсти, так что чернила капали с нее, как слезы, но подходящей не находила. И тогда сочла за лучшее отослать монаху его же листок. Получив ответ, монах поцеловал белую бумагу и, не медля, отправился к ней на свидание.

Языку любви не нужны слова.

                                                           Бэнкэй по прозвищу Мумон. «Дверь без двери или 101 история дзэн» (1228)

ТОСКА ПО УТРАЧЕННОМУ СМЫСЛУ

 - Многие перед смертью чувствуют, что умирают, а я не чувствую, что живу. Я хожу на работу, занимаюсь любовью, но делаю все, как во сне. Мне советуют отдохнуть, съездить к морю. Но, боюсь, здесь что-то глубинное…

Эндрю Т., 38 лет, менеджер. На препаратах полгода. Дозы не увеличивать.

 - Доктор, мне страшно! Я едва сдерживаюсь, чтобы не убить собственного ребенка! Бывают мгновенья, когда я ненавижу его, ненавижу! Я старею, у меня появляются морщины, дряблая кожа, а он все время смеется! Наливается, как яблоко, и смеется! Разве это справедливо? Я дала ему жизнь, а он не может ею поделиться. Я понимаю, он не виноват, а я? Это странная разновидность зависти сводит с ума, и я потихоньку превращаясь в мамашу-психопатку из американского ужастика.

Кстати, доктор, вам нравится Голливуд?

Элизабет Н., 33 года, домохозяйка. Антидепрессанты употребляет месяц. Лечение не отменять.

 - Моя девушка обожает вестерны. В кафе она садится напротив, и пока мы ждем заказ, выкладывает на середину стола купюру. «Сыграем в ковбоев?» Я завожу в «мобильном» мелодию, и мы, сложив руки, как школьники, замираем, сверля друг друга глазами. А когда музыка кончается, как револьверы, хватаем деньги. И я все время накрываю ее ладонь. Тогда я лезу в карман за новой купюрой. Играем до тех пор, пока к ней не перекочуют все мои деньги, так что она расплачивается за обоих. А еще она строит из себя крутую. Если нам мешает официант, который топчется с подносом, она щурится, как гангстер: «Твое дело крысячье: подал и – в подвал!» Черт возьми, до чего легкая у нее рука! Она вскидывает ее, будто муха слетела! Однажды я попробовал обмануть – дернулся за бумажкой, едва зазвучала мелодия – она и тут опередила меня…

Доктор, мне хочется пристрелить ее. Я уже приобрел пистолет…

Грегори М., 19 лет, студент. К врачу не обращался. Прописаны легкие транквилизаторы.

 - Я печатаю вслепую, как судьба, властвуя над бумагой. По раскладке букв на клавиатуре сослуживцы дразнят меня: «Фыва Прол» А мне слышится – «фифа прол». Откуда им известно, что я из рабочей семьи? Я презираю свое низкое происхождение! А они издеваются! И портят аппетит, не хуже диеты. Кстати, какую вы мне посоветуете? Ту, что рекламируют по телевизору? Ну, ту, в которой бегемот восклицает: «Фигура прежде всего!» Впрочем, какая разница, моя жалоба состоит в другом - я не испытываю множественного оргазма, про который пишут женские журналы…

Фаина П., 27 лет, сотрудница офиса. Показан медикоментоз.

 - Спасибо, док! После вашего курса я избавился от комплексов! У меня все О.К.! Я уже выплатил кредит за дом, а жене купил новую машину. И через месяц меня повысят, это пока тайна, но вам можно! А помните, каким неудачником я пришел, самого сейчас оторопь берет. И все – вы! Дайте мне руку, док, убедитесь, какое крепкое у меня пожатие!

Пауль Ш., 43 года, банковский служащий. Проходил лечение в клинике. Назначен повторный курс.

 - В поездах и самолетах, доктор, я много думаю. Вот миллиарды клеток внутри меня живут сами по себе, делятся, стареют, умирают, и вся их орава, точно сетью, тащит меня за собой. Получается, меня и нет? Тогда, кто же думает? А знаете, отчего мы страдаем? Мы обделены - даже мухи счастливее! А виной всему земная поверхность и гравитация, которые ограничивают наше жизненное пространство, делая его двумерным. Да-да, мы в отличие от птиц или пчел, существа без третьего измерения! Нам только кажется, что мы пребываем в нем, но по большому счету мы его не чувствуем, ползая, как тараканы, на плоскости. От этого наше сознание плющится - вот вам корень зла, вот разгадка человеческой неудовлетворенности!

Заметьте, мысль, залетая в мою голову, не умирает от одиночества! Тогда почему я продаю женское белье?

Иосиф А., 52 года, коммивояжер. Рекомендована госпитализация.

 - Я больше не могу. Не могу! НЕ МОГУ-У-У-У!!!

Зигфрид Г., 57 лет, психиатр. Неизлечим.

                                               д-р Зигфрид Грейд. «Болезни “среднего класса”» (2007)

 

ОПРОВЕРЖЕНИЕ МЕТАФОРЫ

В Галлии, блестя бронзовыми орлами, мимо Цезаря, когорта за когортой, шли солдаты десятого легиона.

«Так идут наши дни», - заметил находившейся рядом с Цезарем всадник.

«Поспешим же опередить их!» - вскочив на коня, крикнул Цезарь и, выхватив меч, помчался в голову колонны.

В мартовские иды, когда Брут с еще дымившимся от крови кинжалом склонился над умиравшим Цезарем, то услышал, как тот прошептал: «Ну вот, последний солдат и обогнал меня…»

                                                                                  Карло Манчини. «Анекдоты из римской жизни» (1827)

 

ОТЦЫ И ДЕТИ

В токийской многоэтажке живут две семьи. У четы на седьмом этаже трое детей – старшая девочка и мальчики-близнецы, супруги на шестом растят дочь. Обе пары приблизительно одного возраста. Однажды на седьмом этаже жена жарила рыбу и вдруг обнаружила, что кончилась соль. Это имело важные последствия. Она спустилась за солью к соседям, муж в это время там был один, и в результате рыба сгорела, а она забеременела. Когда дело вскрылось, женщина заявила, что не может жить без своего любовника, и переехала в его квартиру. Своего мужа она не спрашивала, а любовник не возражал. Однако возмутилась жена любовника. «Убирайся, - закричала она изменившему ей мужу, - и забирай свою дочь, я теперь ее видеть не могу…» Любовники переехали на окраину, и, пока оформлялись разводы, женщина родила. Таким образом, дети перераспределились: теперь на седьмом этаже мужчина один воспитывал троих, а этажом ниже женщина коротала дни в одиночестве. Как-то она предложила соседу жениться на ней. «Трудно без хозяйки», - сказала она, заглядывая в глаза. «Мне помогает дочь», - отказал он, умолчав, что повзрослевший ребенок перестал улыбаться, несмотря на все его старания.

С тех пор бывшие супруги жили врозь, но через несколько лет все четверо снова породнились - дочь, которую мать выгнала вместе с мужем, вышла замуж за одного из близнецов с седьмого этажа…

Кэндзабуро Баяши. «Дневники повешенного» (1999)

 

РАЗОЧАРОВАННЫЙ ДЕМИУРГ

Вот какую историю вкладывают некоторые в уста Тифона, победившего самого Зевса:

«То, что для всех станет могилой, для меня было чревом – Земля, моя мать, сочеталась с мрачным, как ночь, Тартаром, чтобы родить ребенка. Содрогнувшись, она нашла его достаточно ужасным, чтобы отомстить Зевсу за смерть его братьев-титанов. “О, сын мой! - слышал, я в детстве, когда играл скалами в родной Киликии. - Мужай на горе Зевсу, стань его проклятием!»” В этих словах не было любви, и я возненавидел свою мать, для которой был лишь орудием мести.

И вот голова моя уперлась в созвездие Пса, гонящего лисицу, а руки простерлись от восхода до заката. Сто глав, сто огнедышащих пастей заканчивали их, а ногами мне служили извивавшиеся кольцами змеи. Напрасно напрягал я зрение, чтобы окинуть взглядом свое огромное тело, напрасно прислушивался к своим шагам, далеким, как бездна. И тогда я решил штурмовать небо. Когда, нагромождая горы, я стал медленно взбираться, то боги, хвастливые на пирах, бросились бежать, превращаясь в трусливых шакалов, гиен и крокодилов. Их виночерпий обратился в дикую лозу, а хромой кузнец – в колченогую лань, вызывавшую смех. Я не стал ловить их – пусть они вечно пребудут зверьми! Их повелитель, более смелый, принялся издалека швырять в меня молнии, опалявшие волосы, а, когда я приблизился, бросился на меня с кривым мечом. Но я уклонился, а громко свистящие змеи, опутав, вырвали его клинок. Им я и вырезал Зевсу сухожилия. Взвалив на плечи, я отнес его за море, в родную Киликию. Завернув сухожилия в медвежью шкуру, я положил их перед входом в пещеру, куда запер пленника. Дурно пахнущая драконница вызвалась сторожить его, и я положился на ее преданность. Всего за одну ночь я стал властелином мира, победа далась мне на диво легко, и я должен бы торжествовать, но лишь неизбывная грусть тяготит мне сердце.

Судьбы не избежать. Я знаю, что завтра, едва солнце запряжет свою быстрокрылую колесницу, хитрые боги обманом освободят своего вождя, вправят ему сухожилия, и он будет метать в меня перуны до тех пор, пока не низвергнет в Тартар. И хотя я могу помешать богам, я не стану делать этого. Ведь побыв Владыкой только день, я смертельно устал. Я понял, что не смогу оставаться Богом. У меня хватило сил, чтобы победить Зевса, но их мало для того, чтобы отвечать за мир, и  еще меньше, чтобы презреть его. Поэтому завтра я позволю прежнему Богу, простоватому и жестокому, испепелить меня.

Вон уже померкли звезды, вон за камнями мелькнули тени – это, стараясь оставаться незамеченными, крадутся вороватые приспешники Бога…»

Лже-Аполлодор. «Библиотека опровержений» (I в. до н.э.)

 

НА СВОЕМ ЯЗЫКЕ

В тот вечер Моника решилась.

 - Почему ты не женишься на мне? Тебе не нравится моя грудь?
Анджей отвернулся. Они уже год занимались любовью в дешевых гостиницах, но разве это повод для знакомства? Моника не знала, что он писатель, что его последний роман забраковала критика, что профессор Зайонский опять рекомендовал ему лечь в клинику. Ему и в голову не приходило делиться этим с Моникой, кроме постели у них было мало общего. А теперь женитьба. Он знал, что рано или поздно все придет к этому, но вопрос все равно застал его врасплох. И теперь приходилось мучительно искать слова. В какой-то момент Анджею захотелось пойти напролом, говорить о себе, своих планах, рассказать о той щемящей пустоте, которая в последнее время не покидает его даже во сне.

Он уже открыл рот, но вместо этого глухо произнес:

 - Да, мне не нравится твоя грудь…

Кшиштоф Беднарский. «Да или нет» (1975)

 

ВНУШЕННЫЙ БОГ

Греки, высмеивая египтян, приписывали им такую легенду. Одного фараона с колыбели убеждали, что он бог. Во всех храмах стояли его статуи, которым молились об урожае, богатстве или наследнике. Ему говорили, что от него зависит рост тростника, разливы Нила и победа над чернокожими нубийцами, нападающими из-за верхних порогов. В речах, длинных, как день, жрецы славословили фараона, а по вечерам слезно просили его сделать так, чтобы утренняя ладья снова привезла в мир солнце. Для этого ему достаточно было трижды ударить в ладоши. Так продолжалось много лет, и, в конце концов, фараон сам уверовал в свое всемогущество. Но вот однажды, правя колесницей, он натер руку и решил не причинять себе боль, хлопая в ладоши. «Ничего не случится, - заявил он жрецам, - если мир один день проведет в темноте» После этого ничего не оставалось, как отправить фараона в царство мертвых. Иначе, увидев на другой день солнце, он сошел бы с ума.

Жрецы проткнули его бронзовыми кинжалами так, чтобы не испортить его будущую мумию.

                                                                                  Тони Арнольд. «Ненависть цивилизаций» (1934)

 

ДОРОГА

К ее строительству привлекают всех. Тех, кто посмышленее, после обучения берут инженерами, остальных – рабочими. Целыми днями на стройке кипит работа: стучат топоры и визжат пилы, а, когда дорога вгрызается в скалы, раздаются глухие взрывы.

Мы движемся со скоростью трех метров в день. Пот льет с нас ручьями, мы стараемся изо всех сил, и все равно ползем, как черепахи. Строитель за свою жизнь не проходит и сотни километров, а, сколько их впереди неизвестно. Чтобы подхлестнуть нас, начальство иногда объявляет сроки окончания строительства, но, когда наступает этот день, сроки отодвигаются. Новички, едва поступившие к нам, верят, что увидят завершение стройки, которое не за горами. Однако с годами их надежды тают, постоянная отсрочка кажется бесконечной, и место несбывшихся мечтаний заступает усталость.

Куда тянут дорогу? Одни считают, на Юг, другие – на Север. Некоторые утверждают, что ее цель – море, по которому можно уплыть в далекие, дивные страны, другие говорят, что это – высокая гора, с которой можно увидеть весь мир. Есть и такие, кто полагает, что дорога никуда не ведет, что само ее строительство и является нашей главной целью. «Его затеяли, - перешептываются они, - чтобы занять наши руки и мысли…»

Но абсолютное большинство верит начальству и не задумывается о назначении дороги.

Половина строителей женщины. Тут же, на стройке, рождаются дети – будущие рабы дороги. Женщины ревниво следят, чтобы мужья не ленились, чтобы дорога выходила ровная и гладкая, ведь по ней доставляют все необходимое. Когда на стройке вспыхивают бунты, в снабжении случаются перебои, и это вынуждает всех, побросав оружие, снова засучить рукава.

По обочинам дороги тянутся кладбища. На еще свежие могилы возлагают венки, но дорога неумолимо движется, и вскоре они остаются позади, превращаясь в развалины, над которыми гуляет ветер. На их каменных плитах тускнеют царапины с едва различимыми датами – время, как и все на стройке, подчинено движению дороги. Оно измеряется верстами, при этом каждое событие помечает путевой столб. Иногда дорога расширяется, иногда сужается, но никогда не стоит на месте. Передают, что ее старые участки упираются в непроходимые болота, на которых умерли ее прежние строители, так что новым пришлось начинать ее на голом месте. Все опасаются такой судьбы. Однако думать, что работа бессмысленна, невыносимо. Тогда обступает девственный лес с его полной чудовищ тьмою, от которой некуда деться. От ее ужаса строителей ограждает лишь зыбкое «доказательство от противного». «Предположим, что дорога упирается в бесконечный тупик, - повторяют они, как заклинание, - тогда остается опустить руки и погрузиться в безумие – но это же так противно!» «Да, да, противно, - морщатся они, торопясь сделать вывод, - а значит, такого не может быть…»

Однако сомнения не исчезают. На каждом шагу одни предлагает свернуть направо, другие – налево. Бывает, разгораются беспорядки, победители выбирают новое руководство, как им кажется, более прозорливое. С воодушевлением взявшись за лопаты, все работают тогда с удвоенной силой, пока не обнаруживают, что, дав крюк, вернулись к исходной точке. Многие после этого решают, что дорога петляет, что она представляет собой гигантскую спираль, раскручивающуюся во все стороны. Бросив работу, такие идут назад, надеясь достичь ее центра. Неизвестно, добрались ли они – никто из них не вернулся. Зато вместо них появляются люди, которые выдают себя за посланников из центра. Размахивая руками, они рассказывают небылицы, из которых надеются извлечь выгоду.

Сначала им верят, затем – проклинают.

Ходят упорные слухи, будто на дороге мы не одиноки, будто другие бригады движутся нам навстречу, и, когда мы увидим их, работа закончится. Бывает, впереди слышится неясный гул, различаются фигуры, но каждый раз это оказывается миражем.

Ведет ли куда дорога? Я задавался этим вопросом много лет. Но теперь я смертельно устал. Сидя на обочине, я безразлично смотрю вперед, и только одна мысль не дает мне покоя. Что, если общей для всех дороги не существует, что, если у каждого она своя, как тот единственный человек, который, быть может, ждал меня на одном из ее поворотов, и, мимо которого я прошел не заметив.

                                                                                                           Гвидо Буззони. «Притчи и аллегории» (1948)

 

ПРЕДАННОСТЬ

Модэ, сын гуннского хана, задумал убить отца. Однажды он вывел перед воинами своего любимого скакуна. «Стреляйте в него», - приказал он. Зазвенели тетивы, а тех, кто отказался подчиниться, Модэ тут же казнил. В другой раз он вывел из шатра свою молодую жену. «Стреляйте в нее», - крикнул он лучникам. И снова казнил ослушавшихся. Когда же на облавной охоте он встретил отца, ему достаточно было указать на него кривой саблей – и тот покрылся стрелами, как дикобраз…

У-ди. «Легенды времен династии Хань» (III в.)

.


- элементарий  
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
+ элементарий   размещение сайта: Центр Исследования Хаоса