Органон : Литературный журнал
 

  опыты
Блогосфера Органона

 

  Экслибрис (часть 1) 25.04.2008: ИВАН ЗОРИН
теплотрасса

 

НЕОСТОРОЖНАЯ МЫСЛЬ

«Плоть не дает сосредоточиться, тело мешает думать», - учил один дервиш, изнурявший себя бесчисленными постами. Когда эти слова дошли до халифа – да продлит Аллах его годы! – он приказал отрубить дервишу руки и ноги, отрезать уши и язык, подвесив в мешке на дереве. «Какой глупый, - сказал через день халиф, когда дервиш умер, - его освободили от всего лишнего, а он так ничего и не придумал…»

                                                                                  Аль-Дживаз. «Ахбар ас-сифла » (889)

 

ДЕЛО СЛУЧАЯ

Один палач вошел в темницу к юноше, которого приговорили к казни. «Ты боролся с тиранией, которой я служу, - обратился он к нему, - но мне ведома справедливость, поэтому я отпущу тебя». «Где бы я ни находился, – возразил ему юноша, - меня всюду схватят слуги раджи…» «Хорошо, - предложил палач, - давай тогда поменяемся платьем, и уйду я, а ты пока займешь мое место – в тюрьме тебя вряд ли будут искать…»

С тех пор палач устраивает заговоры, а юноша рубит заговорщикам головы.

                                                                                  Сатиочандра Датта. «Бенгальские пураны» (1687)

 

РАННИЕ НАКЛОННОСТИ

Огромный, лохматый пес угрожающе рычал и, казалось, собирался хвостом выбить глаз. «Не бойся, он не укусит», - успокоил мальчишку рыжий ирландец, берясь двумя пальцами за ошейник. Ребенок достал пистолет. «Не бойся, он не заряжен», - целя ирландцу в лоб, проговорил он с мрачной ухмылкой.

Мальчика звали Аль Капоне.

                                                                                                           Джоан Скетч. «Глаза над дверью» (2001)

 

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ИСТОРИИ

При багдадском дворе прославился один мутазилит. «Что можешь ты знать об Аллахе, если не знаешь, как вывести перхоть со своей головы?» - задавал он всем один и тот же вопрос. «Об Аллахе нам известно от Пророка, - возражали ему, - о нем же толкуют хадисы, предания предков…» Тогда мутазилит рассказывал такую историю. «На состязание мудрецов в Нишапуре султан Курдистана послал своего раба-суфия, мужа большого ума. Тот разгадал все предлагавшиеся ему загадки и в свою очередь задал свою: “Что общего у статуй с прокаженными?” А так как его соперники смутились, ответил сам: “У тех и других со временем проваливаются носы”. Его остроумие оценили по достоинству, присудив победу, и, пока он возвращался в Курдистан, впереди него летели слухи. Говорили, что он всегда держит нос по ветру, что может провалиться сквозь землю, так что наружу будет торчать только нос или на сорок дней и ночей застыть неподвижно, как статуя. Передавали также, что наградой он получил столько золота, что позавидовавшие ему джинны превратили перевозивших золото верблюдов в каменные изваяния.

А султан, стоя на пороге, издали встретил его вопросом: “Слышал, у тебя проказа?”»

                                                                                                         Ибн Захир. «Китаб-ал-китаб » (1127)

 

ПОСЛЕДНЯЯ КАПЛЯ

Она: «Пора выгуливать Шпица… Слышишь? Отложи, наконец, газету… А ведь я предупреждала, заводить собаку в небоскребе – безумие… Лучше птицу – ее хоть на крышу выпустишь… Ну что, разве я не права? Хватит читать! Ему, видите ли, лень на лифте спуститься! Мало того, что мне жизнь сгубил, еще и над животным издевается…»

Он (беря на руки собаку, шагает с балкона): «Ну что, Шпиц, погуляем?»

                                                                                   Эжен Ламурье. «Энциклопедия абсурда» (1967)

 

ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

Согласно одной бурятской легенде Чингисхан не умер в 1227 году и не похоронен на горе Бурхан-Халдун, а уснул. Пробудившись через триста лет, он видит жалкий конец своей Империи. «О, Тэнгри! – восклицает он, воздев руки к Вечно Синему Небу. – Где мои степные бахадуры? Где их застилавшие солнце стрелы, где их трепещущие на ветру бунчуки? Где их свистящие арканы, просторные шатры и бесчисленные табуны? О, Тэнгри! Когда-то молодой удалец набирал среди кочевий людей длинной воли, чтобы резвыми скакунами вытоптать мир, как траву, и за это его прозвали Потрясателем Вселенной. Он учил, что жизнь одного бесстрашного стоит тысячи жизней трусов. Его богатыри были, как серые кречеты, – теперь их кости клюют вороны, а их кривые сабли ржавеют – но не оттого, что насытились кровью. О, Тэнгри! Ты прибрало и друзей и врагов, зачем же оставило немощного старика, который видит сны о Чингисхане?»

С тех пор Владыка Мира бродит среди сопок, и дети смеются над его редкой бородой.

                                                                                  Эренжен Хара Мангыт. «Наследие степей» (1928)

 

СЕБЕ ВО ВРЕД

После ужина пили коньяк, курили. Рюмка развязывала ей язык, с пунцовыми щеками она трещала, как сорока.

«Смотри, все слова переговоришь», - останавливал он ее.

«Это как?»

«А так… - загасив окурок, плотно устраивался он в кресле. – Давным-давно жил на свете неисправимый болтун, который мог часами распространяться, о чем угодно…»

«Он был политик?» - наморщила она носик.

Он пропустил мимо.

«От него уже разбегались все в округе, а, выходя из дому, молились, чтобы случайно не столкнуться с ним, и их молитвы были услышаны… Бывало, человек этот долбил, как дятел, одно и то же, а тут стал замечать, что раз произнесенное им слово навсегда исчезает из его речи… Он будто забывал его, скажет “дождь” – и забудет, скажет “лес” – и тот вылетит из головы...»

«Склероз?» - опять вставила она.

Он оставался невозмутим.

«Поначалу человек не обращал на это внимание, ведь он был великий оратор, перед которым мерк Цицерон, и легко находил новые выражения для своих мыслей... Он подбирал синонимы, вместо “дождя” говорил “вода, струящаяся с неба”, вместо “леса” - “группа растущих вместе деревьев”, отрицая противоположное значение слова, которое уже не мог употребить, объяснялся от противного, что выглядело иногда, как загадка… Так вместо “кошки” он однажды сказал “мяукающий зверек”, в другой – “домашнее животное, но не собака, не лошадь, не курица, не хомяк”…» и, перечислив с десяток домашних питомцев, вычеркнул их из памяти… Таким образом его лексикон катастрофически сужался, немота подступала к нему, как вода к княжне Таракановой, теперь он все чаще замолкал посреди разговора и, не в силах подобрать слова, объяснялся жестами… Тогда он стал выдумывать неологизмы, изобрел собственный волапюк, но и это не спасло – его языка никто не понимал… Пробовал он употреблять и знакомые ему иностранные слова, но они быстро исчерпались, а учить новые языки он не успевал – они забывались, прежде чем он овладевал ими…»

Сунув в рот сигару, он щелкнул зажигалкой, покосившись на дымивший конец.

Она сидела, поджав колени, и была вся внимание.

«Кончилось тем, что человек онемел… Он бродил в безмолвии посреди шумного, крикливого мира, страдая от того, что не может возвысить в нем голос… А однажды, созерцая толпу, заглушавшую пение птиц, вспомнил Гарпократа, бога молчания, которого изображали с прислоненным к губам пальцем, и тут его осенило, что каждое слово создано, чтобы быть произнесенным единственный раз, только тогда оно действенно, только тогда несет смысл… А еще он понял, что в повседневной жизни, пресной и однообразной, можно обходиться без слов… И тут к нему вернулся дар речи, которым он до конца дней так и не воспользовался…»

Он выпустил дым: «Вначале было Слово, а потом слова, слова, слова…»

«Грустная притча, - пересела она к нему на колени. - От частого повторения слова затираются… - И тут же капризно надула губки: Глупый, зачем ты это рассказал, больше не буду говорить, что люблю тебя…»

                                                                                                          Елизавета Александрова. «Он и она» (1984)

 

ИЗОЩРЕННЫЕ КОЗНИ

Господин Чан Чунь, чиновник из Хэси, отличался скупостью и злобой. Нелюдимый, он скопил огромные богатства. Детей у него не было, так как его жены умирали от тоски, не успев родить, а из родственников была только бедная чета в далекой провинции. И вот до четы доходят вести о смерти Чан Чуня, завещавшего им свое поместье. Они очень обрадовались, надеясь, что теперь выберутся, наконец, из постоянной нужды, запрягли повозку со скудным скарбом и отправились в Хэси. Прибыв на место, они застали в доме престарелого слугу – остальная прислуга, по его словам, была распущена перед кончиной Чан Чунем, - который вручил им завещание. «Вы вступаете во владения моим имуществом на вторую луну после прибытия, - гласили иероглифы на шелке. – Вы вольны распоряжаться им по своему усмотрению, но, чтобы ни случилось, не имеете права прогонять старого слугу. Знайте, что скоро произойдут события, в которых он окажет вам важную услугу». Шли годы, которые супруги проводили в постоянном ожидании, гадая, какие события должны разыграться. Они думали, что найдут зарытый Чан Чунем клад или император подтвердит их высокий титул, унаследованный от умершего чиновника. Гремел ли гром, проезжал ли мимо всадник, просивший постоя, выдавался ли неурожай или крестьяне видели в небе крылатого дракона – они все связывали с грядущими событиями, о которых предупреждало завещание. Другой тяжкой обузой стал слуга, который отравлял им дни. Казалось, он перенял нрав своего бывшего хозяина, делая их жизнь невыносимой. Первой, не выдержав, заболела жена, за ней слег муж. Мрачный слуга приносил им по утрам горшочки с рисом, но они уже и есть не могли, увядая на глазах. Слуга был бесстрастен, и только иногда у него вспыхивали злые искорки. Однажды муж решился спросить, не знает ли слуга что-нибудь о предстоящих событиях.

«Почему предстоящих? – удивился тот. – Они уже давно идут, их главные участники – вы сами…»

«А какую же важную услугу ты нам окажешь?» - слабея, спросила жена.

«Когда вы умрете, - зловеще расхохотался господин Чан Чунь, - я закрою вам глаза…»

                                                                                   И Сым Чжу. «Книга утраченных царств» (VII в.)

 

ДУМАТЬ ПОЗИТИВНО

Мысли покойного: «Гроб, конечно, тесноват… И подушка низкая… Ну да ладно, потерплю, кремация уже скоро… А с кем это жена кокетничает? Никак, с Теодисием Сиропулосом? Эх, врезать бы ему, да руки не действуют… Впрочем, тогда пришлось бы самому ботинки начищать…»

Мысли хоронящих: «На гробе-то сэкономили… И траур совсем не нарядный… А что это за брюнет рядом с вдовой? Черт, торчать еще не меньше часа… Ну не беда, возьмем свое на поминках, говорят, вдова знатный кулинар…»

Мысли вдовы: «Ничего, что гроб бедноват, под цветами не видно… Зато ботинки блестят – ослепнуть можно… Однако, как много народу нацелилось на поминки…Надо будет представить им Теодисия, не устраивать же отдельные смотрины…»

                                                                                                          Феоктист Закаридис. «Советы в никуда» (2003)

 

ВСЕ И ЕЩЕ ПОЛОВИНА

«Все приходит с опозданием, – сетовал Иннокентий Шляпонтох, - женщина - когда уже не нужна, счастье – в дом, из которого выбыл…» «Тебя послушать, - смеялись над ним, - так в семейных делах понимают одни разведенные, а в житейских – покойники…» Но Шляпонтох не чувствовал иронии. «Вот именно, - простодушно кивал он, - когда в жизни найден смысл, незачем жить…»

Целыми днями он сидел перед зеркалом, разглядывая собственные зрачки, и гадал, почему бросил семью и работу. «Ездили, кому не лень», - вспоминал он жену, считавшую его неудачником, и строгое, вечно недовольное начальство. Жизнь проходила стороной, а Шляпонтох, засыпая на стуле, в который раз убеждал себя, что жить нужно жадно. Шли месяцы, мечты так и оставались несбыточными, а он, раскачиваясь на стуле, по-прежнему сверлил глазами запылившееся зеркало.

«Дырку просмотришь, - однажды взмолилось оно. – Лучше проси, чего хочешь…» Шляпонтох пожал плечами. «Хочу, чтобы все изменилось…» «Все не получится: человек может изменять либо себя, либо мир…» «Изменять себя, значит, изменить себе…» - подумал Шляпонтох, выбирая «мир».

И все перевернулось.

«Мудрый живет своей мудростью, а глупый - чужой глупостью», - вертелся он перед зеркалом. Но теперь над ним не смеялись, а внимательно слушали, ведь его отражали экраны телевизоров. И Шляпонтох лил потоки банальностей, мстя за годы молчания.

Но вскоре ему надоело глумиться над миром. И он решил изменить его.

Изменить мир значило для Шляпонтоха спасти его. Но, как все спасители, начал он с обличения. «Это ли не уродливое мироздание? - разводил он руками. – Чтобы построить новое, надо разрушить старое, чтобы стать архитектором, надо побыть бульдозеристом…» Шляпонтох был убедителен, как молоток, и изворотлив, как уж. Но все шло своим чередом, привычная инерция была сильнее его слов. «Чтобы пройти все, нужно пройти половину, - подгонял Шляпонтох, - нельзя понять, что такое черное, не видя белого…»

И опять никто не трогался.

«Вам все равно, куда вас ведут, - разочаровано махнул Иннокентий. – Вам безразлично, какой поклоняться иконе, и нет разницы, чью картину повесить – Рембранта или Шляпонтоха…»

В зеркале, как во сне, умещался весь мир. Шляпонтох видел утопающие в смоге города, сожженные войной деревни, видел миллионы глаз, прикованных к экранам, видел силу сильных и немощь слабых, видел супругов, у которых были общие дети, но разные кошельки, видел ложь, предательство, измену, видел себя, сидящего перед зеркалом, эпидемии, голод, багровую, как кровь, луну, видел горящие ненавистью глаза убийцы и другие глаза – тигра, раздирающего оленя. «Распятие на Голгофе, - думал Шляпонтох, - это извинение. Создателю сделалось стыдно за причиненные Им страдания, и Он пришел разделить их…»

А теперь мир принадлежал Богу-Шляпонтоху, и он начал кроить его на свой манер. Будто следы на песке, в его Вселенной исчезали империи и тирании, в ней прекращались войны, гибли дряхлые, изверившиеся цивилизации вместе с их кумирами, богами, представлениями о счастье, крикливыми апологетами и беспощадными критиками, на их месте расцветали новые цивилизации, в которых, однако, все повторялось, будто в калейдоскопе. Первый век Потребления сменялся вторым веком Распятия, снующие всюду автомобили - экипажами с лошадьми, а те – парящими над головой звездолетами, бойких девушек в джинсах сменяли дамы под вуалью, но мировое древо по-прежнему поливалось слезами и коренилось на страдании. Тогда Шляпонтох предоставил миру абсолютную свободу. Но и на этом пути не заслужил любви. «Говорят, Создатель – наш отец, а, похоже, Он – отчим, – роптали недовольные. – Почему Всемогущий не даровал нам счастья?» «На то и свобода воли», - возражали им. «А если свобода в том, чтобы отказаться от свободы? - настаивали первые. - Нужна не свобода – нужно счастье…» «Несвободный не может быть счастлив…» «А ослепленный счастьем разве свободен?» Глаза, которыми мы смотрим на Бога, это те же глаза, которыми Бог смотрит на нас. И Шляпонтох со скукой слушал эти пустые споры о себе. «Мир - это белый экран, на котором показывают дурное кино», - подумал он.

И ограничился тем, что переделал мир под себя.

В этом новом удобном мире его желания мгновенно исполнялись. Он имел деньги, власть, и, если раньше женщины обходили его за версту, то теперь от них не было отбоя. «Мы эгоисты, - разглядывал он очередную избранницу, – вот ты задумываешься о том, кто я?» «А ты? – возвращали ему вопрос. – Ты думаешь о том, кто рядом с тобой?» «Нет, - эхом откликался Шляпонтох, - я думаю о том, кто рядом с тобой…»

Однако его желания быстро иссякали, а осуществившиеся не приносили радости. И Шляпонтох, уже раскаиваясь в своем выборе, снова уселся перед зеркалом.

«Все не существует без половины, - скривилось оно, - а половина – безо всего…» «Да, да, - по-своему перевел его слова Шляпонтох, - весь мир – в голове, изменить его, значит, изменить себя». Теперь он все больше понимал Бога, разделившего причиненные Им страдания, и думал, что единственная возможность для человека встать над собой, это повторить Его жертву. Только Шляпонтох решил пойти дальше - не ограничить свои мучения одним днем, а растянуть их на всю оставшуюся жизнь.

«На земле все искупители», - ударом кулака разбил он зеркало.

И медленно слизнул сочившуюся кровь.

Шляпонтох вернулся на работу, протирает штаны и считает дни до зарплаты. А его жена, с которой он снова сошелся, потихоньку вздыхает: «Эх, Шляпонтох, Шляпонтох, все кругом гомо сапиенсы, а ты - гомо шляпиенс…»

Янис Кубрайтис. «Красная зелень цвета морской волны» (2002)

 

О ПОЛЬЗЕ КНИГ

Прочитав Платона, критяне, следуя его наставлениям по устройству государства, поставили во главе своего города мужей ученых, известных своими трудами далеко за пределами острова, и они очень быстро довели страну до крайности, ибо между тем, как есть, и тем, как должно быть, всегда выбирали последнее. Кончилось тем, что возмущенные и отчаявшиеся граждане сместили их и, посадив на корабль, отправили на родину Платона, чтобы они там проводили свои опасные опыты, но ученые, отплывая из гавани, громко поносили глупость соотечественников…

                                                                                    Псевдо–Плутарх. «Греческие древности» (VI в.)

 

НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ ВЕЩЕЙ

У Дианы Мишо, известной в прошлом парижской куртизанки, я увидела учебник французской истории. «Не удивляйтесь, - пояснила мне престарелая жрица любви, - у этой книги своя история… Среди моих многочисленных поклонников был Жорж Бодэ, биржевой игрок. По вечерам к моему дому подъезжал дорогой экипаж, из которого он выходил с букетом роз и бриллиантовой безделушкой, стоимостью не меньше тысячи франков. “Мадмуазель, - кричал он, округлив ладони у рта, - я сгораю от желания!” Жорж был очень мил, но его отличала одна странность. В свое время его отчислили из университета за то, что он не мог сдать экзамен по отечественной истории. Не думаю, что он сильно этому огорчился, однако теперь в отместку профессорам брал в постель курс их лекций и заставлял читать вслух, пока мы занимались любовью. Это его возбуждало… - Глаза Дианы заблестели. - А теперь это возбуждает меня…»

«Вы столь патриотичны, что перечитываете нашу историю?» - удивленно спросила я.

«Ну что Вы, я ее с тех пор даже не открывала, - улыбнулась Диана. – Просто теперь это моя история, память о молодости, ее светлых днях…»

                                                                                                          Франсуаза Монсанье. «Исповедь шлюхи» (1904)

 

ИСКУССТВО КАК ОНО ЕСТЬ

Монтерелли отличал безупречный вкус. «Посмотрите, - достал он две одинаковые чашки, - вот эта – работа китайских мастеров эпохи династии Юань… Обратите внимание на орнамент – здесь отчетливо видно влияние тибетской школы – облака на ободке, точно следы гусиных лапок, а иероглифы около ручки спрашивают: “Научился ли ты радоваться препятствиям?” По преданию этот вопрос нацарапал Будда на самой высокой горе Тибета… А вот эта, – Монтерелли безразлично покрутил в руках вторую чашку, - подделка… Видите, как старательно скопирован рисунок, но опытный глаз сразу различит небрежность в деталях, которая выдает массовое производство… Штамп всегда штамп, ему никогда не приблизиться к оригиналу… Вы согласны?»

Я убежденно кивнул.

Монтерелли разлил чай и предложил выбрать любую из чашек: «Приятно встретить такого редкого ценителя, - обворожительно улыбнулся он. – Когда она опустеет, Вы можете забрать ее с собой…»

Покраснев, я выбрал подделку.

Мы еще немного поговорили об искусстве, а, когда стали прощаться, я сунул чашку в карман.
«Забирайте обе», - вдруг предложил Монтерелли. И рассеивая мое смущение, похлопал по плечу: «Мне дали их вчера на китайском рынке впридачу к чайнику – совершенно бесплатно…»

«А как же иероглифы?» - обернулся я на пороге.

Монтерелли поморщился.

«Это слова из современной песенки, что-то вроде: “Люби меня – снимай трусы…”»

Дино Фальцони. «Перспективы культуры» (2005)

 

ПРИЧУДЫ ЛЮБВИ

Одна рано осиротевшая, бедная девушка решила разбогатеть, став женой состоятельного старика. Разыгрывая влюбленность, она, как опытная актриса, убеждала себя, что старик полон обаяния и неотразимых достоинств, и, в конце концов, настолько вошла в роль, что и правда потеряла голову. Бледная, с заплаканными глазами, она ходила за стариком по пятам, твердя о своей страсти. Старик давно облысел, он сидел на своем возрасте, как на колу, и вначале ему льстило такое внимание, но постепенно оно стало его раздражать. Не встречая взаимности, девушка дурнела – не помогали ни румяна, ни тушь, однако с удвоенной силой преследовала старика, так что тот был вынужден обратиться в полицию. Немолодой полицейский обещал принять меры и вызвал девушку в участок. Выслушав ее, он был, однако, поражен ее роковой страстью и отпустил. Был вечер, он смотрел в окно и думал, что состарился рядом с нелюбимой супругой, а после, сорвав с вешалки пальто, нагнал девушку, вызываясь ее проводить. Дорогой он так растрогался, так проникся жалостью к себе, что у подъезда уже чувствовал себя влюбленным. Он предложил пригласить его в дом, но девушка отказала. С тех пор полицейский совершенно изменился - развелся с женой, бросил службу, и, обрастая щетиной, проводил дни под окнами девушки. Узнав об этом, богатый старик неожиданно почувствовал ревность. Он долго колебался, вызвать ли полицейского на дуэль или в отместку приударит за его бывшей женой. Покрутив в руке пистолет, он выбрал занятие более приятное, заказав себе новый парик и послав за букетом цветов. Супруга полицейского между тем завела после развода молодого любовника. Однако решила не отказываться оттого, что само течет в руки, и благосклонно приняла нового ухажера. Это не понравилось ее любовнику. Со сжатыми кулаками он потребовал от старика объяснений, и тот выложил ему всю правду. Юноша не поверил, и в доказательство старику пришлось предъявить ему небритого полицейского, стоявшего под окнами сгоравшей от любви девушки. Оказавшись у подъезда, молодой человек не смог удержаться от того, чтобы не зайти в дом и не увидеть ту, которая так легко вскружила голову двум степенным мужчинам. Вышел юноша уже не один - избавившись от болезненной страсти к старику, девушка повела его под венец. И в результате все вернулось на круги своя – к девушке вернулась прежняя расчетливость, полицейский, восстановившись на службе, вернулся к старой жене, а старик – к своим деньгам. Однако, как оказалось, ненадолго. Он был бездетным, а его племянником и единственным наследником был юноша, женившийся на бедной девушке. От любви до ненависти один шаг, и девушка, посчитав себя оскорбленной за отвергнутую страсть, стала теперь подговаривать мужа убить дядю. Ослепленный страстью, тот согласился. Темной, безлунной ночью, когда за забором выли псы, он подкараулил старика в переулке и ударил камнем по голове. Но того спас парик, который он никогда не снимал. Спас от смерти, но не больницы. Допрашивал потерпевшего все тот же полицейский, которому не составило труда раскрыть дело. Он все еще надеялся заполучить девушку после того, как отправит ее мужа за решетку, и потому, не мешкая, явился в дом девушки - ему не удалось проникнуть в него как любовнику, удалось как служебному лицу. Девушка была одна, и, выслушав обвинения, предложила сделку – она выйдет за полицейского, а тот оставит в покое ее мужа. Пораженный полицейский тут же разорвал показания старика и поклялся, что замнет дело. Однако он погорячился – обещание толкало его на преступление, ведь ему пришлось бы зажать рот старику. И он придумал - подговорил жену навестить больного, а, когда та склонилась к забинтованной голове для прощального поцелуя, внезапно появился на пороге и влепил ему пощечину. Женщина шарахнулась за дверь, полицейский, расстегнув пиджак, продемонстрировал рукоять пистолета, а растерявшийся, ничего не соображающий богач увидел горящие ревностью глаза, в которых прочитал приговор. От испуга он проглотил язык. Ему больше нечем было просить защиты у закона, и полицейский таким образом сдержал слово. Втайне он опять стал мечтать, как завоюет признательность девушки, от которой до любви один шаг. Однако судьба распорядилась иначе. Его жена, став невольной участницей злодеяния, раскаялась и рассказала все девушке. И ситуация опять поменялась. В девушке проснулась жалость, а вместе с ней и бушевавшая прежде страсть. Бросив мужа, она нанялась в больницу сиделкой, выхаживая всеми покинутого старика. И тот со временем простил ее а, когда к нему вернулся дар речи, предложил руку и сердце. Девушка согласилась. Ее молодой муж с горя запил и совсем бы опустился, если бы его не взяла под крыло жена полицейского. Уставший же от любовных раскладов полицейский махнул на все рукой и с головой погрузился в работу.

Таким образом, девушка добилась своего – она получила деньги старика, которые ей были уже не нужны.

Отто Фихтендюррер. «Житейские истории в набросках» (1953)

 

ПОВОРОТ

На ночь Илья Кузьмич читал Кафку, и во сне его приговорили к смерти. Люди в черных капюшонах, сидящие полукругом, поочередно, точно римляне в Колизее, опускали вниз большой палец. Их вид был грозен, их молчание – ужасно. Но Илья Кузьмич не испугался. Ему показалось, что все происходящее похоже на театр, а значит, он каким то образом избежит казни. Илья Кузьмич покорно склонил голову, точно играя отведенную ему роль, и заметил грязь на ботинках, отчего ему стало неудобно.

Смерти Илья Кузьмич не боялся, прогоняя посещавшие его иногда мысли о ней. «Ну, умру, и умру, - думал он, - все умирают…» Однако в глубине он безотчетно, словно ребенок, верил, что будет жить вечно. Илья Кузьмич, как и все, ходил на службу, отдавал жалованье жене и давно смирился с тем, что живет без любви. Он механически исполнял положенные ему обязанности, считая, что исполняет долг, и принимал мир таким, как он есть. «Зачем что-то менять, - рассуждал он, - а вдруг будет хуже…» Илья Кузьмич не бунтовал, подчиняясь раз и навсегда заведенному распорядку, а когда обстоятельства допекали, тихо вздыхал: «Значит, судьба такая…»

А еще раньше, в гимназии, маленький Илюша терпеливо сносил оскорбления более сильных и дерзких, получая подзатыльники, улыбался, делая вид, что не обижается, будто все происходящее не имеет к нему ни малейшего отношения.

И теперь во сне Илья Кузьмич вел себя совершенно как в жизни. «Какая там смерть, - отмахнулся он, когда появился палач, - все это происходит не со мной…» Даже под маской Илья Кузьмич узнал в палаче одного из своих гимназических мучителей. Тот тронул его шею сальными пальцами, точно что-то вымеряя, и Илья Кузьмич хотел, было, отстраниться, но, подумав, что нарушит этим какой-то таинственный скрытый от него ход вещей, преодолел себя. Он стоял, будто скованный, и когда палач одним махом накинул ему веревку, и когда стал душить, наматывая свободный конец на руку. У Ильи Кузьмича выступили слезы. Он почувствовал, что умирает, что свет для него сейчас померкнет, и он исчезнет раз и навсегда. Палач покраснел - веревка оставляла на руке багровые рубцы. И тут, будто вспышка, перед Ильей Кузьмичом промелькнула вся его прежняя жизнь, показавшаяся теперь пустой и бесцельной, и эту бездарно проведенную жизнь венчала такая же бездарная смерть. «Вот и весь сказ», - меланхолично подвел черту внутренний голос. Кровь бросилась в лицо Ильи Кузьмича, он вдруг осознал всю чудовищную несправедливость уже давно творившуюся с ним, несправедливость, в которой был виноват он сам, и исправить которую было под силу только ему. Страшная злость овладела им, от нестерпимой досады на себя в нем проснулось бешенство. Он резко оттолкнул палача и, сорвав удавку, как безумный, бросился на него. Палач упал, а Илья Кузьмич сел на него верхом и стал отчаянно молотить кулаками. «Хватит, довольно…» - тяжело задышал палач. И тут Илья Кузьмич с изумлением обнаружил, что окровавленные губы палача кривит улыбка, а, судьи, скинув капюшоны, стоят вокруг с радостными лицами. Теперь он узнал в них своих умерших родителей, рано покинувших его друзей. «Ну, наконец-то, - поздравляли они, хлопая по плечу. - Теперь ты воскрес…»

Проснувшись, Илья Кузьмич долго лежал с открытыми глазами. «На службу опоздаешь», - толкнула его в бок жена. Илья Кузьмич повернулся и вдруг увидел рядом чужую ему женщину, будто и не прожил с ней столько лет. Не сказав ни слова, он медленно оделся и вышел.

А на другой день уехал в Сибирь – мыть золото.

                                                                                                          Глеб Николаевич Босой. «Правда жизни» (1927)

 

ЗЕРКАЛО

Это – аллегория Красоты, недоступной и манящей.

Один художник, молодой и впечатлительный, вместо церкви посещал по воскресеньям мрачный средневековый замок, расположенный на окраине. Когда-то в нем была заточена пленница, прекраснее которой, как говорили, не было на свете, и художнику казалось, что стены замка до сих пор хранят ее следы. И вот однажды в дальних залах, где на стенах тускло мерцали лампады, он наткнулся на зеркало в зеленевшей от плесени бронзовой раме. Два железных рыцаря с опущенными забралами сторожили его, опрокинутая клепсидра с давно высохшей водой измеряла его возраст. Художник видел в нем свои длинные, нечесаные волосы, и, рисуя пальцем на пыли, почувствовал, как его коснулся ледяной палец. И вдруг в зеркале всплыло изображение женщины. Она была красива, а ее облик выражал немое отчаяние. Художник отшатнулся, еще надеясь, что сзади его окликнут, но тут носик женщины слегка приплюснулся, точно она прижалась к невидимой, стеклянной решетке.

А потом женщина исчезла.

С тех пор художник проводил у зеркала дни и ночи. Он ждал, когда в его холодной пучине мелькнет силуэт, перед которым опускался на колени. Остальной мир перестал для него существовать, его собеседником стала лишь пленница. «Я была так хороша, а это замечало лишь зеркало», - читал он по губам. И тогда понимал, что зеркало, точно паук, ловит попавшее в него изображение и хранит в Вечности. Художник возненавидел зеркало, не отпускавшее пленницу, иногда ему хотелось его разбить, но страх, что в осколках исчезнет и прекрасный образ, удерживал его. Художник забыл про пищу, страшно осунулся и, в конце концов, умер от нервного истощения.

В иной версии он не умер, а переселился в зеркало, в мир своей болезненной мечты…

                                                           Герман Кюнхакль. «Легенды города N» (1910)

 

РОМАН С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

Входит Р.: «Только что видел твоего оболтуса в кафе – с новой пассией… Из университета выгнали, а у него одни девки на уме…»

Д.: «Он, между прочим, и твой сын… И весь – в отца…»

Р.: «Ну, это ты брось! Я в его годы был умнее, и ты у меня была одна… А сколько я из-за тебя претерпел, забыла? Друга потерял, сам чуть не умер…»

Д.: «Что? А я? Я-то как пострадала – разлучил меня с отцом-матерью, брата в могилу свел… Чудовищная несправедливость! Я из-за него всего лишилась, а он меня еще упрекает!»

Р. (в сторону): «И на черта я женился? Изо дня в день один и тот же скулеж…»

Д.: «У моих родителей был роскошный дом, а с тобой всю жизнь по съемным квартирам промыкалась… И никто не помогал, помнишь, как свекровь про внука сказала: “Народят, а нам сидеть…”»

Р.: «Твои не лучше, у самих денег куры не клюют, а хоть бы раз выручили…»

Д.: «Нет, все же правильно мне кормилица говорила: “С мужчинами встречайся по любви, замуж выходи по расчету…” (после паузы) Кстати, ты оплатил закладную? И мальчику надо за учебу внести…»

Р. (хлопает дверью): «Ну уж нет, надоело, пусть сам и платит…»

                                                           Уильям Стармир. «Ромео и Джульетта. Тридцать лет спустя» (2007)

 

КРОВЬ – НЕ ВОДИЦА!

В лето то выдалась жара страшная, и зной стоял по всей земле, так что птицы падали замертво и звери лезли в болота. А под стены града пришел чужеземец и рёк: «Хочу шеломом черпать из реки вашей – коню своему, и дружине!» А рати у него, как травы в поле. Вышли тогда ему навстречу князь с горожанами и говорят: «Воды всем хватит». А он: «Не хватит». И стали тогда биться, и бились три дня, и три ночи. И победил чужеземец. Убиты были князь с горожанами, вода же от крови сделалась красной - пить разве волку. И чужеземец ушел сам друг, а дорогой умер от жажды…

Новгородский летописец. «Повесть летних времен» (XII в.)

 

БЕГСТВО

Восточный деспот Шейх Паладин Радлжа – о нем повествует апокрифическое «Собрание тайн» Фаррука Хайр-ад-Дина – известен под прозвищем Замуровывающий. К этому грозному прозвищу не прилипла возвратная частица, и это странно, учитывая его историю. Вот она. Поначалу Шейх Паладин Раджа не выделялся ничем, кроме мудрости и загадочности, которых на Востоке в избытке, но ближе к середине своего царствования, «благословенного и милосердного», как замечает Хайр-ад-Дин, он приказал воздвигнуть себе усыпальницу. В его распоряжении также не было бы ничего необычного, если бы он не перебрался в свой склеп еще в разгаре работ, став его живым центром. Мулла делийской мечети, о чем также сообщает Хайр-ад-Дин, усмотрел здесь кощунственную попытку сравниться с Аллахом – центром миров. Но как может соперничать с Аллахом тот, кто сам замурован лишь буквой в Его тексте? Как бы там ни было, семьдесят семь концентрических стен отделили властелина от подданных, семь каменных небес, нависших куполами, - от неба. Тридцать три круглых башни мертвыми псами сторожили покой мавзолея. Внутренний дворец был разделен на тридцать три зала, где на тридцати трех тронах восседали двойники повелителя. И только один зал вмещал его священную особу. Ко всем бесчисленным замкам подходил единственный ключ, который изваяли в виде зуба, чтобы Шейх Паладин Раджа мог хранить его во рту.

Строительством, которое не прекращалось ни днем, ни ночью, руководил визирь. Кроме него никто не знал срока его окончания. Подозревали, что таких сроков и не было, что согласно плану властителя (или его капризу, как шептались по углам) нужно было охватить как можно больше земли, в идеале – все владения Шейха Паладина Раджи или даже весь мир. В этом случае работы остановила бы только смерть визиря, единственного посвященного в замыслы правителя.

Теперь нам остается только гадать, какую цель преследовал Шейх Паладин Раджа, заключая себя в каменном мешке. Психоаналитик связал бы его деятельность с фобией открытых площадей, теолог мормонского направления – с боязнью заразиться греховностью мира. В обоих случаях его умонепостижимое творение – памятник страха. А быть может, он рассуждал так. Пространство и время имеют по сути единую природу, значит, рассекая стенами пространство, можно отгородиться во времени, значит, уединяясь в первом, можно заслониться от смерти – посланца второго. При этом Шейх Паладин Раджа, видимо, полагал, что смерть приходит извне, а не таится внутри – его простодушие не допускало подобного коварства. Утверждают, что под развалинами мраморных плит до сих пор бьется сердце Шейха Паладина Раджи, что его стук можно услышать, прислонив ухо к камню в глухой предрассветный час, когда луна исчезает с небосклона.

Несчастный Шейх Паладин Раджа, погребенный заживо под сводами своего лабиринта! Наивный, он напрасно пытался умножать сущее, как будто каждый из нас и так не заточен в этот мир, в собственное тело, прах, имя, скорлупу судьбы.

                                                                                   Иван Зорин. «Семь выстрелов в прошлое» (1998)

 

ЧЕТКИ ИСТОРИИ

Иная участь ждала Агамемнона, царя Микен. Вернувшись из-под Трои, он пал жертвой женского коварства. По версии Гомера его убил любовник жены, по мнению Эсхила, смертельные удары нанесла жена, накинув на него в ванне тяжелое покрывало. Заключив после этого брачный союз, любовники правили Микенами, пока их не покарал сын Агамемнона - призвав в свидетели богов, он отомстил за отца.

Время перебирает стершиеся костяшки, и через три тысячи лет история повторилась.

Немолодая, опустившаяся чета из московской многоэтажки гостила у соседа по лестничной площадке. Пили всю ночь, и к утру между мужчинами вспыхнула ссора. Сосед отделался сломанным стулом, а муж получил бутылкой по голове. Окровавленный, он уполз в свою квартиру. Никто не вызвал ему «скорую»: жена, осталась у соседа еще на сутки – они пьянствовали и, как звери, занимались любовью. Насытившись – вместе с похотью кончилось и спиртное, - женщина вернулась домой и, упав на кровать, заснула рядом с мужем. То, что он мертв, она заметила только с пробуждением. Тогда она постучалась к соседу, решая в уме – разделить ли с ним вдовье наследство или взять деньги за молчание. Денег у соседа не оказалось, и вместо них он предложил ей руку и сердце. Женщина согласилась. Ей казалось, что вместе им будет легче избежать возмездия. Так бы оно и случилось, если бы ни сын убитого от первого брака. Начав судебное разбирательство, он отправил молодоженов за решетку.

Трагедия, как осенняя листва – багряно-кровавая, она обречена со временем гнить под ногами.

                                                                                                                      Олег Колонов. «Поезда истории» (2005)


(араб.) Истории простого народа

(араб.) Книга о книгах.

.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
  размещение сайта: Центр Исследования Хаоса