Органон : Литературный журнал
 

  скрупулы
Блогосфера Органона

 

  ПОМЕХИ 30.01.2009 : АЛЕКСАНДР ЯКУШЕВ



***

Как-то в одно прекрасное утро кто-то проснулся. Наш герой необъясним. Непонятно сколько ему лет, сколько в нём роста и веса. Это просто абстрактное – ты. Так вот, ты проснулся и видишь, что… Хотя, почему проснулся? Может, проснулась? Или всё-таки проснулся? Пусть будет оно.

В одно прекрасное утро оно проснулось и видит, что солнца нет, точнее оно ничего не видит. Все эти ?, ?, ? и другие лучи, их просто нет. Ничего ни от чего не отражается, нет никаких световых волн, глаз их не фиксирует, и нет вообще ничего. Тогда оно (наш герой, если ты забыло) побрело по комнате, боясь вот-вот наткнуться на предметы интерьера. Оно шло и думало: «Ой-ой-ой, черепаха!» Но не было ни черепахи, ни ещё чего-нибудь какого. «Хм-хм, странно…» - продолжало свои мысли оно, шло к двери, пытаясь нащупать стены, чтобы на них опереться, но и стен тоже не нащупывалось. Ничего не было. Нашему герою становилось страшно. Отчаявшись, оно метнулось в сторону предполагаемой стены, в надежде долбануться об неё покрепче, но ничего подобного не произошло. Оно просто плавно проскользило в воздухе несколько метров и остановилось. В воздухе? А если нет ничего, есть ли воздух?

- Ха-ха! – улыбнулось, удивляя этим само себя Оно. (Да, было бы правильнее называть нашего героя с большой буквы: Оно).

И ещё Оно подумало: «Если бы всё и правда исчезло, то это больше всего похоже на невесомость космоса». Но звёзд тоже не было видно. Значит только невесомость. Без космоса. Но если нет ничего, почему есть невесомость? И тут Оно почувствовало как стремительно падает куда-то. Падение было и страшным и приятным одновременно. Без воздуха, без скорости, вообще без всяких ощущений. И оно поняло, что нет даже температуры, нет звуков, нет ВООБЩЕ ничего. Оно даже не ощущало своего тела. И это было ужасно.

Потом падение резко остановилось, т. к. Оно подумало, что если нет вообще ничего, значит некуда и падать. И паника тоже прекратилась. («Ну да, её же тоже нет»). «Как всё странно. Нет ничего вообще, только мой разум, только его безграничная воля! А что, может и правда безграничная? Оно совсем уже перестало бояться, улыбнулось, «закрыло глаза» и представило себе голубое небо. Как ни странно (хотя чему тут ещё удивляться), небо тут же появилось. Такое, какое оно себе и представляло: голубое-голубое, с большими жирными облаками, напасшими в себе достаточно влаги, но ещё не готовыми всех ею облить. На душе у Оно сделалось так легко и здорово! Оно разве что не запело. Подумало: «А почему бы и не запеть?» И на свободу вырвались первые слова, которые услышало это небо: « Та-да-да-трам-парам-па-па-ра-ля-ля-ля!» Этот мир уже не был пуст.

Тогда оно без раздумий сделало землю. Сделало её плоской. И захохотало:

- Ха-ха-ха-ха-ха! Назло всем законам какой-то там природы. Природа – я. И плакал Коперник, и плакали все другие, которых теперь нет

«Надо же, только небо и земля! Хм… чего-то не хватает». И Оно сделало траву и улеглось на неё.

Лёжа не траве, Оно поняло, что по-прежнему ничего не видит, то есть не видит глазами, внутренне видит всё.

- Да будет солнце! – воскликнуло Оно.

И солнце появилось. Точно такое, какое хотело. Неяркое, светящее белым мягким светом. Здорово.

От света Оно защитило себя раскидистой вишней и вдруг подумало, что всё настолько хорошо, что это должно быть сон. Тогда оно решило не беспокоиться и подождать пока проснётся. Зачем попусту щипать себя, разрушая такую прекрасную иллюзию? Да и не за что щипать. Нет ни рук, ни ног.

«Кто же я?» - подумало Оно. – «У меня нет ни тела, ни имени. Должно же быть хотя бы имя? Я бесполое оно… Оно. Хм. Оно – так меня и будут все звать. Только О?но, а не оно! Да будет так! Да запомнят меня все жители этого мира под этим славным именем. Оно. А я мужского или женского пола? Не знаю, не важно, не помню». О?но (так и читайте дальше, не забывайте ставить ударение в нужном месте) забыло уже то, о чём думало только что и подумало об обитателях этого мира, которых не было и в помине.

Тогда Оно решило создать самых совершенных живых существ, которые когда-либо были, будут или уже существуют где-либо. И Оно сотворило плюшевых медведей. Плюшевых медвежат. Маленьких плюшевых игрушечных медвежат. Только живых. Эти самые прекрасные существа не хотят есть, не хотят пить, не требуют солнечного света (на тот случай, если Оно захочет погасить солнце). Они мягки и добры, простодушны и дружелюбны, беззаветно преданы дружбе и беззаботны, не умеют разговаривать правда… Оно хотело было научить их говорить или хотя бы петь песенку «Та-да-да-трам-парам-па-па-ра-ля-ля-ля», но потом подумало, что это даже лучше, что они не разговаривают. И оставило всё как есть.

Потом Оно захотелось приласкать медвежонка. Оно взяло одного из них, глупо бредущих в мягкой траве, и приблизило к лицу, т. е. тому месту, где должно было быть лицо и глаза. Медвежонок потянулся к Оно своими плюшевыми ручонками, стараясь оно обнять. И Оно прижало его к себе, радостно засмеялось и потом подкинуло вверх, чтобы поймать. Но не поймало. Медвежонок мягко шлёпнулся о землю и, через несколько секунд поднявшись, побрёл себе дальше. Оно поняло, что в тот миг, когда обнимало его, было счастливо, но теперь оно, раздосадовано вздохнув, почувствовало горе. Так в оно мире появились два основных, таких противоположных чувства. «Так просто, - думало Оно, - В мире, где есть только трава, солнце и медвежата, для счастья надо только чтобы трава и солнце никуда не делись, а медвежонок всегда был рядом».

Потом Оно от нечего делать прилегло под вишню и не заметило как «закрылись глаза». На последок оно подумало: « Как странно… Сон. И здесь он тоже. Хотя я о нём ещё не думало…» И отрубилось.

Во сне Оно видело какой-то могучий бред, похожий на оно прошлую жизнь.

В зале сидят зрители. Сверкают осветительные приборы и пестрота окружения. Он похож на один из залов одного из ток-шоу. Кстати, кто-нибудь знает, что значит «ток» в этом словосочетании? Так вот, в зал входит ведущий и говорит:

- Сегодня у нас в студии человек, двадцать лет проведший в коме, с рождения. В этом кресле он появится в балахоне и маске и будет говорить изменённым голосом. Мы не узнаем, мужчина это или женщина, мы не узнаем этого человека, встретив на улице, но мы узнаем ещё одну душераздирающую историю, через несколько секунд, не переключайтесь.

Помехи.

Пустыня. Два офицера в непонятной форме стоят и смотрят на клубы пыли бешено вьющиеся вдалеке.

- Капрал.

- Да, генерал.

- Видите ли вы полчища этих блядей, несущиеся прямо на нас на своих боевых зебрах?

- Да генерал, но… по-моему, это страусы.

- Не важно, капрал…

- Да генерал.

- Не открывайте огонь. Приготовьте полтораста галлонов кипятка. Встретим эту сволочь чаем!

- Да, мой генерал!

Помехи.

- Итак, скажите же нам, каково это 20 лет провести в коме? Что вы чувствовали? Как это было?

В зале заранее раздаётся гром аплодисментов. Когда толпа успокаивается, фигура в балахоне и под маской электрическим голосом Дарта Вейдера произносит:

- Это было здорово.

Рёв аплодисментов.

Помехи.

Вершина горы Джомолунгма. На ней горит необузданный костёр. Но ведь это невозможно: сильный ветер, разреженный воздух. Тогда становится видно, что это вечный огонь, в смысле поддерживаемый какой-то газовой горелкой. Вокруг него пьяная толпа. Она гудит, разливает по стаканам какую-то розоватую жидкость. Крики перекрывают друг друга. Один прорывается сквозь другие:

- Короче, Склифосовский!

- Короче! – кричит другой поднимая стакан к небу, - За мир! Во всём! Мире!

Он опрокидывает стакан, но видимо, не рассчитав силу, опрокидывает и себя и летит с кручи горы, крича что-то неразборное.

- Ха-ха-ха! Егорка улетел. Ха-ха-ха!

- Ну и хер с ним.

Толпа продолжает пьянку.

Помехи.

- Что вы почувствовали впервые прейдя в сознание?

Электрический голос к удовольствию зала продолжает вещать:

- Что я сошёл с ума. Надо мной склонилась уродливая жирная медсестра, пытаясь меня поцеловать и залезть под одеяло. Меня вырвало и мне стало плохо. Впервые.

Рёв аплодисментов.

Помехи.

- Ах, княжна, вы так прекрасны, откройте же мне свою лузу, позвольте я вгоню в неё свой кий!

- Но ведь в лузу вгоняют шары, а не кий!

- О, как вы озорны, княжна, ну хорошо, у меня есть шар, давайте с ним позабавимся сперва!

- Граф, вы старый развратник! Подите прочь!

- Княжна, вы неверно меня поняли… Я говорил о биллиарде…

- В том то и дело, граф.

Помехи.

Когда Оно проснулось от наваждения, оно подумало, что проснуться ещё раз можно уже и не надеяться, и что это место, где оно находится – не сон. Впрочем, Оно этому вовсе не расстроилось. Оно здесь нравилось и так.

- Эй, плюшевый медведь! – крикнуло Оно, и безмозглый трогательный медвежонок побрёл в оно сторону.

«Как он чист и предан», - подумало Оно, - «Как он совершенен, и как грязен тот страшный сон, в котором я побывало. Все эти войны, смерти, болезни, алкоголь и разврат…»

Тогда Оно сделало итак уже бесполого медвежонка бессмертным. Ему незачем размножаться, он будет жить вечно и не будет знать болезней. Оно подумало: «Какой бред был бы наращивать ему кое-что и делать из его плюшевого ребра медведиху».

Потом Оно лишило медвежонка восприимчивости к алкоголю. Хотя здесь и не было никакого алкоголя, вдруг он наесться падалицы перепревших вишен. «О! Это было бы ужасно! – подумало Оно. – Он запросто смог бы свалиться с края земли».

Такими Оно сделало всех медвежат.

Так Оно обезопасило обитателей этого мира.

Почувствовав ещё большую беззаботность, Оно улеглось под вишню и стало сладко жмуриться на солнце. Пролежав так какое-то время (а точное время здесь было определить сложно, т. к. не было никаких его показателей), оно подумало, что солнце – это скучно. Светит себе и светит без всякого толку…

Тогда оно погасило солнце и велело зажечься снова через 43200 секунд. А потом, через такое же время снова затухнуть.

В полной темноте над этим миром зажгло Оно луну. Новая луна оказалась месяцем и была (или был) прекрасна (или прекрасным). Было прекрасно.

«Всё в этом мире должно быть среднего рода», - подумало Оно, и это оно здорово воодушевило. Оно стало любоваться ночным месяцем и самой ночью. Они были прекрасны. Мягкий серебряный свет разливался по траве, освещая всё вокруг, словно бы солнце и не переставало светить. Оно захотелось быть ближе к месяцу, и оно взлетело к нему и уселось на его край. Оно сделалось ещё радостнее. Оно сидело на месяце и беззаботно болтало ножками, наблюдая за уснувшими медвежатами. Оно спрыгнуло с месяца, подлетело к одному из них и, крепко обняв медвежонка, тоже легло спать.

Помехи.

Этой ночью Оно снились только помехи.

Помехи.

Утром Оно стряхнуло наваждение и порадовалось тому, что ничего там не видело (разве что кроме огромного лица медвежонка, неподвижно и беззвучно застывшего в гримасе скорби).

Солнце уже зажглось.

Медвежонка рядом не было.

И Оно вспомнило про горе, скорбь, войну.

Потом Оно подумало, что горе доставляют смерти и увечья. Но раз смертей нет, т. к. медвежата бессмертны, то нет и горя. Война это здорово. Проблему увечий Оно решило раздав медвежатам вместо настоящего оружия плюшевое, получив которым по голове медвежонок просто вырубался на несколько часов.

Половине медвежат Оно повязало красные повязки, а другую половину оставило как есть.

Оно выстроило их в шеренги друг напротив друга (друг против друга) и заставило их драться, сражаться, лупить друг друга до… нет, не до смерти, просто до отключки.

Потом Оно наскучили эти мелкие пыльно-слюнявые потасовки, и оно сделало их масштабнее. Огромные полчища медвежат с двух сторон смотрели друг на друга. Сотни и тысячи их были выстроены в замысловатые боевые построения. Колонны, шеренги, каре, все эти фаланги и железные свиньи. А во главе армий полководцы на белых плюшевых конях. Всё было здорово, только медвежата лупили друг друга как-то без азарта. На их лицах-мордочках не было никаких эмоций. С таким лицом можно кашу манную есть или смотреть вдаль, но не воевать.

Тогда Оно наделило медвежат жестокостью. И надо было видеть, с каким диким азартом, с какой яростью они избивали друг друга до потери сознания, а полководцы пускали в бой свои полки.

Оно осталось довольным.

Правда ненадолго. Бои продолжались сотни тысяч секунд; десятки дней солнце зажигалось и гасло, когда оно гасло, на небе светилась луна, и потом в свою очередь она тоже меркла. И вот, после тысячи сражений Оно наскучило всё окончательно, и оно пришло в глубочайшее уныние.

Оно лежало на траве под своей любимой вишней и наблюдало за тем как загорается и гаснет солнце, как то же самое делает луна. Свет. Тьма. Свет. Тьма. Дни летели очень быстро, и Оно только успевало считать вспышки и затменья. Через каждую секунду. Свет. Тьма. Свет. Тьма.

Оно не спало, мучилось бессонницей и хотело сотворить что-то новое, но не знало как это назвать, и от этого оно мучилось ещё больше.

Оно потеряло счёт времени и не знало сколько дней уже прошло. Ведь каждую секунду: свет… тьма… И Оно уже отчаялось, как вдруг вспомнило:

- Заря! Заря!!! – кричало Оно от радости не помня себя.

Время остановилось. Солнце и луна пропали с неба. И весь горизонт стал самой прекрасной зарёй где-либо и когда-либо виданной кем-нибудь.

- Заря!!! – кричало Оно. – Как она прекрасна! Как я! Ведь это и есть я! Я!!! Заря!!!

Оно потеряла сознание и погрузилась в мир грёз.

Помех не было и в помине.

- Ты как детка? В порядке? Проснулась… Надо же… Проснулась… Мы тут все чуть с ума не посходили, когда ты пальцем пошевелила, - над Оно склонилась толстая медсестра, светящаяся счастьем.

Вокруг толпятся люди в белых халатах, улыбаются и машут ей руками.

Так проснулась ещё одна простая японская девочка по имени Оно. Заря. Так её назвали родители. Или в детском доме? Она ещё не знает.

Так из комы вышел ещё один человек.

Потом Оно написала простоватое стихотворение:

 

Завтра зайдёт солнце,

Позавчера оно пришло,

Засветило всё лицо.

Что на него нашло?

Послезавтра луна в зените,

Летает и заботится о нас,

Как будто говорит: «Не спите,

Я посвечу для вас».

Полгода зарю не видали,

Это всё туман.

И глаза так устали…

Повсюду один обман.

 

***

Гроза и дождь, – что может быть лучше? Всё наполняется энергией и силой. Ура вперёд! Ура назад! Куда-нибудь уже ура…

Ерофей вскочил на коня Ваську и поскакал куда глаза глядят – вперёд. Вперёд! Вперёд! Через поля и луга. Вперёд, на все стороны света! Через леса и лесополосы. Ерофей решил срезать дорогу через лесополосу. Широкая тропа повела его средь деревьев направо, потом сделалась узкой, лесополоса одичала, превратилась в лес, и не прошло и 300 метров, как сбросила ветвью Ерофея наземь. Васька почувствовал ещё большую лёгкость и пьяно заржав, поскакал вглубь чащобы. Молодость, молодость… Ерофей кормил его только фуражным зерном, поил той же водой, что пил сам, никогда не наказывал и получил в итоге непослушного бунтаря, а если бы делал всё наоборот, то был бы у него не Васька, а мул какой-нибудь – мутант. Ха-ха. Жизнь несправедлива. И сам он сейчас лежал в грязи. Дождь – это ещё и слякоть. Ветка была мягкой, поэтому падение было скорее паническим; но тело всё равно болело. Два в холке, это всё-таки два в холке… Мысли его были: «О-ё-ё-ёй, нифига себе!»

Тем временем дождь закончился. Вода погасила солнце, и стемнело. Ерофей встал и огляделся. Было темно и густо. Позади большая дорога, а впереди огонёк, и он решил пойти на свет. Рыцарь упавший с коня, он продолжает свой путь. Всё равно вперёд. Ура, блин (комом) вперёд. На поясе у него болтается шашка СТД 1000 – МГ; купил в оружейном магазине, романтичный придурок. Он весь в грязи, но бодр и полон духом приключений. Сейчас из-за куста выпрыгнет чудо-юдо с криками «У! У! У!», и он его зарубит; храбро и чётко, одним ударом отсечёт голову или ещё что-нибудь. Ночную лесную дорогу ему пересекает какой-то мелкий лесной зверёк. Он рывком пытается достать шашку, но вместо этого падает назад. Не трус, но невезёт. Поднявшись, Ерофей идёт дальше, огонёк всё ближе и он начинает задумываться: что же там? Лесная избушка? Кто в ней живёт? Леший, лесник, разбойники, колдунья, отшельник, забулдыга? Лучше колдунья, начинающая, молоденькая. Хотя колдунья может принять любой облик. Или колдун, принявший облик колдуньи? Бр-р-р.

Когда он подходит к свету ближе, он слышит гомон и крики, хохот и смех, пёстрое многоголосье. Он выбегает на поляну и видит в лучах яркого механического света единорога, вставшего на дыбы. Перед единорогом, ближе всего к нему стоит и кричит на него диким рёвом мохнатое чудовище. Рядом видна ведьма в широкополой шляпе и вурдалак с огромными клыками. Ерофей с ходу бьёт шашкой чудище, «Какой грязный и плешивый у него мех», вскакивает на единорога и видит, что это не единорог, а его Васька, только с «морковкой» на лбу. Хохот сменяется паническими криками и визгами, а рык чудища отчаянными всхлипываниями и матом.

Ерофей и Васька скачут галопом наутёк. В руках окровавленное орудие убийства (может быть), на лбу у друга «морковка». Он вставляет шашку в ножны и отрывает рог с головы коня. Ночь и лес. Галоп. Лес сменяется полем, а ночь никуда не уходит, и они всё бегут и бегут.

Часа через два Васька остановился совсем. Ерофей упал с него и заснул мёртвым сном.

Разбудила Ерофея музыка флейты, зазвучавшая вместе с первыми лучами солнца. Он открыл глаза: тяжёлый туман стоял кругом, и из этого тумана всё громче и громче слышна была музыка. Через минуту, когда музыка стала совсем близкой, из поволоки вышло стадо огромных коров во главе с маленьким мальчиком, державшим в руках дудочку, из которой и доносилась музыка. Мальчик шёл и спокойно дудел себе на трубе, и его огромные коровы так же спокойно шли за ним. Он          так бы и прошёл мимо, если бы Ерофей не окликнул его:

– Эй, мальчик!

Тот остановился. Ерофей вгляделся в его лицо: глаза у мальчонки были какие-то мутные, и от непрерывной игры на дудочке по подбородку у него стекала слюна.

– Как это место называется, ты с какого села?

– Это место – Царство Божие, – начал мальчик, вынув дудку изо рта, – И всё здесь подчиняется законам божьим. Люди работают и молятся истово; рыбы питают людей, согласно промыслу божьему, а коровы идут за мной, подчиняясь небесной мелодии, словно овцы заблудшие за пастырем следуют.

После этого, дурачок, взяв в рот свирель и засвистев небесный мотив, двинулся дальше в туман, а коровы так же спокойно поплелись за ним.

Ерофей посидел на земле, пока не прошло всё стадо, потом встал и отыскал глазами Ваську: тот уже рыл землю копытом в готовности двинуться в путь. Неутомимый единорог. И неутомимый конквистадор. Они поскакали.

«По следам пастушьей тропы, до ближайшей деревни, а там соорентируюсь и домой, к чёрту Эльдорадо».

Тропа в тумане видна плохо. Почти на ощупь Ерофей выбрался на дорогу, которая вскоре и привела его к деревне. Чудное поселение. С первых же домишек и лачуг оно начиналось крестами, нашкрябанными мелом на каждой двери. У порога же каждой лачуги стояли лоханки с мутной водой, в которой плавали, бултыхались и висели к верху брюхом какие-то рыбёшки. Царство Божие. Мда-а-а… Издалека слышались какие-то звуки. Ерофей выехал на главную улицу и последовал за ними. Стали различимы слова; распевные, надрывные, старческие.

– Го-о-осподи! И е же си на небеси!

Ему, главному голосу, вторит многоголосье. Всё это звучит страшно и даже воинственно. Ерофей приближается, яростная песня становится всё громче и вот из тумана медленно выплывает крест. На кресте висит девушка. Под крестом стоит серовласый косматый старец. Под крестом лежит ржавый молоток и гвозди. Стоит и смотрит на всё это толпа людей в белых простынях. Ерофею кажется, что он попадает в средневековье. Инквизиция, ведьма, толпа, проповеди… Он достаёт меч из ножен и едет прямо на крест. Василий, почуяв раж, встаёт на дыбы и одним прыжком из толпы перемещается к кресту. Ерофей рубит путы, подхватывает девушку. И они снова бегут. Всё так яростно и стремительно. Никто ничего не понимает. Зачем? Куда? Вперёд. Просто вперёд. Ерофей держался за Ваську, а «ведьма» за Ерофея. Пятьсот метров. Тысяча метров. Солнце уже поднялось, и стало жарко. Они молчали и, крепко-накрепко прижавшись друг к другу, всё бежали и бежали, ещё и ещё. Ещё 1000 метров. Ещё. Потом Васька устал, пошёл шагом и свернул к сосновому бору. Они все разом упали под дерево, тяжело задышали и только тогда Ерофей подумал:

«Кто она?».

Он посмотрел на неё, сидевшую и тяжело дышавшую. Не красавиц, не принцесса, не свинарка, непонятно кто. Разбойница? Развратница? Нет. Он пытался понять кто она и вдруг подумал:

«А кто я?»

И всё стало на свои места. Или все-таки не стало?..

– Есть хочешь? – спросил Ерофей.

– Хочу, – повернулась она к нему.

– Ага, я тоже хочу, – сказал он и улыбнулся. – Пошли искать.

Он встал, взял под уздцы Ваську и пошёл; оглянулся: она идёт следом.

– А тебя как зовут? – спрашивает «ведьма».

– Ерофей. А тебя?

– Василиса.

– Прекрасная или премудрая?

– Ха-ха. И то, и другое.

– Ха-ха.

Ха-ха. Вот и познакомились; и никто не спросил: «Почему у тебя такое тупое имя?»

– И за что они тебя так?

– Придурки.

– Ну это я понял.

– Шла мимо поймали, переодели и распял.

– Мда-а…

– Кстати. Спасибо.

– Да… Пожалуйста.

– Куда вообще идём?

– Не знаю. Есть ищем. Вот дорога вроде какая-то. Может придём куда…

– Да… А ты-то кто такой? Путешественник-бродяга? На коне, с саблей. Цыган что ль какой?

– Я что похож на цыгана?

– Нет, но может тебя украли в детстве.

– Слушай, если кто и вызывает среди нашей компании подозрение, то уж точно не мы с Васькой, а ты! Тебя вон эти даже убить хотели… Девочка-припевочка… Шла себе неизвестно куда и откуда. Куда шла-то?!

– К бабке, пирожки несла!

– А где пирожки?! Красна шапка!..

– Те пожрали!

– А бабка?!

– В Синих Липягах!

– Чё, серьёзно что ли?

– Серьёзно.

– А-а, ну ладно… Блин. А я с Верхнего Зачатья. Рядом там.

– У-у, знаю.

Так они и шли. Среди высоких сосен, хвойного запаха, веток шишек и иголок. Тихо и прохладно.

– Найдём поесть, соорентируемся и по домам, – сообщил Ерофей свой план.

А Василиса молча с ним согласилась.

И тут они увидели избушку. Скорее всего лесника. Но опасения у Ерофея всё же были. Сколько повидал всего… «Хотя, избушка как избушка, ничего вроде бы подозрительного». Василиса вообще была молчком. Ну, после таких-то распятий… И они молча тихонько подходили к избе. Васька нервничал.

Они постучали. Тишина. Ещё раз постучали, громче. Снова тихо, только ветер шумит средь сосен, и те томно скрипят. И когда Ерофей уже ногой, в умирающей надежде, начал пинать дверь, та неожиданно отворилась, и на них уставились два чёрных глаза дула ружья. Само ружьё держал огромный мужичище с косматой бородой и пузом. Он угрюмо пробурчал:

– Чего шумите?

– Извините, – опешив от такого поворота, только и сказал Ерофей.

– Заблудились мы! – почти выкрикнула Василиса.

– Заблудились? И что же мне теперь с вами делать?..

– Хоть координаты дайте, – Василиса.

– А вообще, – Ерофей положил (для устрашения) руку на эфес, – С нами лучше ничего не делать.

– Ого! Да ты, я смотрю, отчаянный рубака. И конь лихой, и сабля на боку болтается, и штаны все в грязюке. Хо-хо…

И все они разом засмеялись. Лесник опустил ружьё.

– Есть хотите? – спросил он.

– А как же…

– Конечно, хотим.

– Ну заходите.

Первым, что встретило их в доме, была огромная кабанья голова, висевшая в сенях параллельно входной двери. Далее они попадали в большую комнату, с Андреевским флагом на стене, служившую и гостиной, и столовой одновременно. Слева из кухни доносились аппетитные запахи гречневой каши. А ведь и обед уже подошёл; Ерофей почти сутки не ел. Лесник сам сразу пошёл на кухню, а им приказал сидеть в гостиной-столовой. В ожидании обеда Ерофей оглядел комнату. На стене справа была дверь в кухню и вереница фотографий разных времён разных людей в разных позах. Напротив их дореволюционного дивана, на котором они сидели, стоял книжный шкаф с книгами и рассадой, а в углу, вместо обычного телевизора на тумбочке красовался патефон. У стены слева было окно, возле которого стоял обеденный стол и стулья, а также небольшой буфет. В целом, в комнате было чисто, но царил едва различимый беспорядок – многие вещи (книги, очки, карандаши, посуда, ножницы, патроны) лежали не на своих местах. Но вот из кухни с довольной улыбкой появился лесник. В руках он нёс горшок с гречневой кашей; поставил его на обеденный стол и снова скрылся. Потом он стал поминутно появляться, вынося всё новые и новые блюда, раздразнивая аппетит гостей. Мимо он проносил: зажаренную щуку, солёные огурчики, сковородку грибов. Из книжного шкафа достал бутылку.

Подняв свой полный стакан, он вдруг на секунду смутился и спросил:

– А вас как зовут-то, ребята?

– Ерофей.

– Василиса.

– Василий Евлампиевич, – торжественно объявил он. – За знакомство!

– За знакомство.

– Угу.

Они выпили и тут же накинулись на еду. Ерофей и Василиса уплетали так, как будто не ели целую вечность. Василий Евлампиевич ел, глядя на них, улыбался и произносил какие-то нечленораздельные восторженные звуки:

– Хе! У-у. Ну, даёте… Вы уж извините меня, что так вас в штыки сразу принял. А то ходят тут всякие шаромыжники; вон, – он показал пальцем в окно, – с «десятки» моей колесо сняли, и хоть бы что. Провались они пропадом, дьяволята! – Василий Евлампиевич налил себе ещё.

Ерофей посмотрел в окно; на улице действительно стояла «десятка», без одного колеса.

Трапеза продолжалась. И когда они смели всё подчистую, лесник вынес чайник и принялся разливать по кружкам кипяток. Потом заварку. Потом достал из буфета банку мёда, малиновое варенье и кулёк конфет «взлётные». И началось чаепитие.

– Василий Евлампиевич, – старательно выговаривая, обратился к леснику Ерофей, – А как нам до Синих Липягов добраться?

– До Синих? Чепуха! Тут всего-то километров тридцать. Прямо по дороге из бора выедете, там сад, и правее от него развилка. Направо – опять на мой бор. Налево – хрен его знает куда. Посередине – ваша. И прямо-прямёхонько к Синим-то, хм, Липягам. К вечеру на вашем скакуне уж прибудете.

– Спасибо, Василий Евлампиевич, мы в путь, – Ерофей.

– Спасибо, – Василиса.

– Эх, «десятка» моя… Я бы вас вмиг доставил. Новая ведь, месяц как купил.

Они вышли на улицу. Васька стоял там злой и голодный; так что Ерофей и Василиса почувствовали себя виноватыми. Распрощавшись с добрым лесником они двинулись в путь. Васька шёл медленно. Ерофей обернулся и увидел как Василий Евлампиевич, тяжело вздохнув, пошёл в избу. Время было уже заполдень.

Когда они выехали из соснового бора, вдалеке сразу же увидели обещанный сад; и двинулись к нему. Метров четыреста они медленно ехали по клочку буйнопахнущей нетронутой первозданной степи. В воздухе и их головах царил пьянящий аромат диких трав. Запах предков – храбрости и свободы. Они подъехали к яблоневому саду, и Васька начал жадно есть. Ерофей и Василиса тоже сорвали по нескольку яблок.

Внезапно они слышат крики. И видят как хилый мужичонка, размахивая плёткой, на огромном коне несётся прямо на них. Ерофей пришпоривает коня, и Васька, позабыв голод, во весь опор несётся от погони.

«Снова погоня, чёрт возьми, сколько можно бежать?».

Мужичонка не отстаёт и не собирается отставать. Почувствовав силу, он несётся за целью, выкрикивая бранные слова и предчувствуя победу. Василиса кидает ему яблоко в лоб, но промахивается, и он чувствует ещё большую силу и ловкость в себе.

– Два яблочка ему жалко, сука, – бормочет Ерофей.

Ерофей останавливает Ваську и разворачивает на врага. Достаёт шашку и видит смятение в глазах преследователя.

Победа!

Враг разбит на голову – бежит!

– Ура! – кричит Василиса.

– Ура, – говорит Ерофей.

«Не время праздновать, в путь, домой».

И Ерофей гонит Ваську по центральной дороге развилки. Направо пойдёшь – коня потеряешь. Налево – ещё что-то. Прямо пойдёшь – смерть найдёшь. Но ведь найдёшь же. Или голову потеряешь? Не важно. Вперёд; когда так хочется назад или вообще никуда. Вперёд.

Они едут полем, среди созревающих колосьев хлеба. Стоит тяжкая жара, а во рту всё пересохло. Спасение – сочные яблоки; но они быстро заканчиваются. Уже часа три едут. Бедный Васька жутко устал. И тут перед ними возникает мираж: мелкая речушка, через которую перекинут деревянный мост, а на мосту стоят два мальчугана. Они подъезжают ближе. Пацаны чуть помладше Ерофея. Стоят, как ни в чём не бывало. Когда Ерофей въезжает на мост, один из них хватает Ваську под уздцы, а второй достаёт кривой ножик и направляет его на Ерофея.

– Слезай дядя, приехали!

Ерофей достаёт из ножен шашку и взмахом подносит её к лицу малолетнего разбойника. Тот пятится, бормочет что-то нечленораздельное и с выпученными глазами бежит прочь. Второго Васька кусает за руку, и тот тоже бежит.

– Обормоты срамные! – кричит Ерофей им вслед.

Василиса хохочет.

В битве у реки… чёрт её знает как называется, они снова одерживают победу. Можно напиться.

Они слезли с коня и подошли к прозрачной как небо реке-ручейку. По песчаному берегу мягко ступать и вода чистая-чистая. Напились холодной, набрызгались вволю. Сели на Ваську и снова в путь. Поднялся лёгкий ветер, и от него и холодной воды сделалось свежее. Солнце, давно перевалив за полдень, начало уже опускаться. Вдалеке показался лес. До него рукой подать, час езды.

«Тот самый лес…» – думает Ерофей.

И вот они уже в сумерках едут сквозь чащу, мимо разлапистых ветвей деревьев. И между ними завязывается разговор.

– Знаешь, всё-таки здорово мы попутешествовали, – говорит Василиса.

– Да, – говорит Ерофей.

И он многое в этот вечер узнаёт о ней, а она о нём.

– А как ты их у реки!..

– А как мы его возле сада!..

Они болтают как старые друзья.

В ярких лучах заката они подъезжают к деревне.

– Синие Липяги, – вздыхает Василиса.

Ерофей довозит её до дома бабки. Они обмениваются e-mail'ами и, бросив прощальные взгляды, теряют друг друга. Ерофей, взвив коня на дыбы, уносится прочь.

Так они расстались. Не встретились больше и не поженились через год. Ведь в этой жизни решает не случай, а наши действия.


- элементарий  
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
+ элементарий   размещение сайта: Центр Исследования Хаоса