Органон : Литературный журнал
 

  скрупулы
Блогосфера Органона

 

  Архитектура и мультипликация 19.03.2008: АНАТОЛИЙ ТУМАНОВ


Однажды моему вниманию предложили Высокую Архитектуру. Не заглядывая в комментарии к графике (это был проект Дворца Советов на месте Храма Христа Спасителя), следовало предполагать: мнения разделятся диаметрально – первая категория выразит восторг, вторая – негодование. С восторгами всё ясно, определённые группы созерцателей и по сей день впечатляют до потери речи, беспохмельной памяти и болезненного, потому что очень ранимого, рассудка – образы титанического. Впечатляет и восхищает не только масштаб, но и контраст, как если бы средь индустриальных новостроек рабочих гетто придурь архитектора поместила особняк в стиле "голицынское барокко" или не менее помпезный ампир – не удивительно, что комментаторы вспоминали известную каждому Статую Свободы (1886, скульптор Фредерик Огюст Бартольди), монументально-скульптурный придаток к постиндустриальному per se Нью-Йорку.

Статуя Свободы смотрится анахронизмом, лишённым не только смысла, но и эстетической (что приятно любому произведению искусства), на фоне (не говоря уже о панораме) небоскрёбов, чья вертикаль лишена пластики, а поверхности – зеркальные, отражающие окружающее их пространство, словно овладевая им всем, сродни тому, как объектив телекамеры обеспечивает "схваченность" субъекта, создаёт эффект его присутствия где то рядом, здесь и сейчас. передаёт всю сущность человека; статуя Свободы, одинокая на своём гранитном островке, уже не может притязать на статус символа, эстетически преображающего реальность. В современном мире символом может быть только отражающая нечто подлинное поверхность, будь то полированный, хромированный метал покрытия автомобилей или жидкокристаллические мониторы, транслирующие… самих себя, и так – сродни жутковатому образу Борхеса – до бесконечности.

Зеркало, которому противопоставлено зеркало, это современный символизм. Было бы нелепым представлять себе благородный мрамор в сочетании с вне-классовым пластиком, применять который, так или иначе, приходиться. Хронос не щадит и символы вечности. Интересно, что сбор средств на сооружение Символа Америки продвигался со скрипом, и потому Джозеф Пулитцер (известный благодаря награде своего имени) предоставил страницы своей газете «Уорлд» для статей в поддержку сбора пожертвований. В своей газете Пулитцер обрушился с критикой как на богатых, которые не желали финансировать строительство пьедестала, так и на средний класс, который привык полагаться на то, что деньги на благое дело всегда найдутся у состоятельных соотечественников; Этот фрагмент истории Скульптуры свидетельствует о мелочно-прагматической прозорливости буржуа – в отличие от Европы и даже Советской России, в Штатах изначально не ценили классицизм. Сама по себе, вне т.н. парадигматической семантики, статуя-аллегория quasi-Свободы не плоха и не хороша, она – произведение той эпохи, когда из Штатов ещё не исчезло влияние континентальной Европы и Британии, её пропорции, строгий силуэт и стиль пластики сильно контрастирует с уродливой геометрией постиндустриального ландшафта.

Контрастирует своим напоминанием о Традиции, потому как современный ландшафт не напоминает ни о чём, кроме отражения крохотных "островков" чистой природы, пространств, стерилизованных предыдущим поколением цивилизации – Индустрией. Контрастирует, вопреки семиотической интерпретации, даже каббалистические символы в оформлении купюр с "нарицательным" уже наименованием – это так же наследуется от континентальной Европы, "оффшорной зоны", для экспортирующего знаки по сходным ценам Востока; у Штатов не было бы ни одного символа вообще, кроме синтезируемых по эклектическому методу подражательных – подражающим примитивным культурам. Двойная дуга известной, и самой экономически благополучной сети фастфуд-закусочных, это как раз из канвы подражания, на грани пошлейшей пародии. Не смешно шутящий клоун с огненной шевелюрой, и большинство персонажей Диснея заимствованы из условно называемой "народной культуры" Европы, а именно – это рафинированный, унифицированный, доведённый до "слабоумия" пересказ, в сущности – отражения кривого зеркала.

Заметим, что чародей мультипликации Дисней создал все полнометражные фильмы, известные как классика мультипликации, по мотивам европейских сказок и в сопровождении (саундтрек) очень европейской музыки: в серии "Фантазии" звучат фрагменты произведений Моцарта ("Волшебная флейта"), Бетховена ("Пятая симфония в до-минор"), и когда Дисней возвращался к рождённой exclusive в Штатах и только для Штатов музыке – джазу, в его фильмах вновь появляются элементы скетча, иногда слишком грубого, юмора в стиле noir, пародирование "серьёзного кино для взрослых", которое до самых 60-х годов (!) снимали европейские режиссёры, ищущие лёгких денег, или попросту сбежавшие от тоталитарных режимов континентальной Европы.

В центре Москвы, вертикали которой редки, и поддержаны циклопическим массивом гранита, бронзы, железобетона, сталинская архитектура, со своим неуклюжим, потому что эклектичным, подражанием классицизму – в позднем его проявлении, ампире, с симметрично-осевой композицией и – полным отказом от влияния античной архитектурной традиции. "Сталинский стиль" в архитектуре возник в результате не вполне адекватного понимания Традиции, чётко разделявшей декоративный, эстетический аспект и – функциональный; желание Сталина создать "Полис Титанов", воздвигнуть "горы" в долине – id est, на фундаменте плоскости с немногочисленными вертикалями создать индустриальный ландшафт с множеством вершин, венчающих "пирамиды", "зиккураты", гранёные башни, соблюдая при этом эстетический канон в представлении не слишком сведущего в искусстве архитектуры человека. Если "нарышкинский стиль" был произвольной адаптацией барокко в условиях "русского зодчества" с чётко заданными параметрами, формами, одним словом – каноном, то "сталинский" буквально терялся в многочисленных "поправках" и влияниях. Близкие друг другу Комсомольский проспект и Фрунзенская набережная отличаются разительно – первый успел "изувечить" Хрущёв, "уплотняющий" ландшафт примитивными формами, в то время, как современный внимательный наблюдатель с побережья Москвы-реки может обнаружить в том же районе уникальное сочетание творчества пролеткульта (а это не только апофеоз уродства производства Мухиной у входа на ВВЦ), произвольное заимствование из русского ампира – Бове и Жилярди (здание Университета и Первая Градская больница соответственно).

Но панорама сталинской эпохи смотрится совершенно, эффектно и впечатляюще, лишь в разделении с иным ландшафтом, в т.ч. и Кремлём, вид которого преследует каждого прохожего в центре Москвы – всюду видны шпили с рубиновыми и золотыми пентаклями, рядом же – заострённые купола с крестами, один лишь Ерофеев обречён на необратимое возвращение к Курскому вокзалу (весьма уродливое сооружение), где трипперу столько, - согласно Ерофееву же Венедикту, - что дышать трудно. Нелепо выглядел бы кремль в тени Дворца советов, как сейчас невыгодно оттеняет, то ли – ХХС, - иностранно-государственное учреждение, «умеренно высящееся» почти прямо напротив "готическое" посольство Франции, то ли посольство на восходе солнца напоминает больше штаб Мирового Сатанизма (в современном, символически «модерновом», понимании этого слова), протягивающего угловатые, заострённые щупальца-тени от шпилей, к сияющему дому Господа.

 

История Москвы есть история идеи

«История Москвы есть история идеи.

Она лежит не только в прошлом, но

и простирается в будущее.

 

Сегодня мы, безусловно, переживаем

глубокий кризис государственной и

национальной идеи, не можем нащупать

правильных пропорций для нашего

понимания прошлого. Отсюда растерянность

в настоящем. Ощущение катастрофы,

связанное с мыслью о будущем.

Наше общество судорожно пытается

обрести какой-то надежный ориентир,

непротиворечивую, объемную, емкую

концепцию нашего национального пути.

 

Существует определенный общественный

сектор, который — вслед за американским

политологом Фукуямой — считает, что

“история закончилась”, что нациям,

государствам, религиям и культурам

суждено отмереть в едином мире планетарного

рынка. Таковы крайние российские либералы,

считающие своей главной задачей поставить

финальную точку в национальной истории,

сделать из России “табула раса”, превратить

ее в количественный, ничем не отличающийся

от других сегмент мирового сообщества».

 

А. Дугин. «Москва как Идея».

Я не помню (а если честнее – не знаю) чем датирована статья Александра Дугина "Москва как Идея". "Арктогея" декларирует этот текст до сих пор как "главу из новой книги".

Перечитывая эту статью, а первое чтение состоялось приблизительно около полутора лет тому назад (по сетевой метрике Хроноса – очень много, будь проклята Луна, под коей ничего не вечно), понимаю – большинство т.н. "публичных людей" живут в какой-то вымышленной, эфемерной Москве, инфра-Москве: где каждую полночь над Красной площади кремлёвские обскуранты возвещают пришествие Его, где выпь томно ухает с заболоченных прудов Новодевичьего, не даёт спокойно ждать имманентного воскрешения Соловьёвым с прилегающего монастырю кладбища, где псилосубы друг с другом говорят "на незнакомом языке", - "Что в имени тебе моём, ?????????", словом – страх на страхе, Timor'ом погоняет.

Каждый москвич, не из тех, кто здесь огласил душераздирающими воплями стены провинциального роддома, а – во втором-третьем поколении, должен особенно ясно [claritae] сознавать – Москва – не русский город, и все пресловутые уже москвичи, а также все, кто сломя голову и прочие органы стремится в столицу – отныне живут не в России, и вовсе не в государстве. Они живут в Московии, а это – суверенная территория, сродни Ватикану, с тем различием, что Ватикан – сосредоточие католической Идеи, в то время как Москва, потерявшая свою Идею, всякую же Идею рассредоточивает.

Оксюморон: сосредоточие мондиалистских и космополитических тенденций.

Это даже не тавтология, а "тавтоусия", как выразился бы Янкелевич, сродни "присутствие присутствующего присутствия"; понятие, повторяющее конституирующие, консистентные его категории.

---------------------------------------------------------------------------

В чём это выражается, в чём это выражено?

Где эта улица, где этот "дом бытия"?

Нигде-и-никогда.

Я бывал в рабочих гетто, застроенных серо-кремовыми новостройками, заселенными сплошь мигрантами, "родом из 80-х", а не "переселенцев из страны Советов". После распада Союза Москва унаследовала от убитого Отца, Patria* - неразборчивый в связях, "близорукий" интернационализм, дурной не тем, что насильно смешивает "род", нацию, rassen, в конце концов, но тем, что не различает, игнорирует различие. А это различие, чем прочнее, явственнее, тем строже относиться индивид к нарушению детерминирующих его сущность, бытие, само-идентификацию, его "самость" пределов различия. Тем агрессивнее он настроен к иному.

Населяющие новостройки могут быть ежеминутно агрессивными, сиюминутно же сменяя гнев на "милость" [безразличие по сравнению с угрозой покалечить и есть "милость"], как только дело заходит к политике, более высокой степени различия.

Пролетариату совершенно безразлично, кого пинать ногами в подворотне, "наци" или "антифа"; пролетариат не различает "Демократии" от "Либерализма", ибо и то, и дщругое представляет для него угрозу - организовать "естественный" экономических кризис, например.

"Децентрализующая метрополия", полис, который "открыт" каждому, кто владеет достаточным капиталом для того, что бы удержаться в нём дольше полутора недель, найти работу, что бы обеспечить себя, et cetera.

Чтобы жизнь продолжилась. В столице.

 

Здесь каждое здание, похожее или не слишком на соседнее вопиёт: Различия нет!

Не вспомнит никто, что оно – было.

Что была Идея, регламентирующая отношение массы / субстанции и силы / производственных процессов – Москва несколько десятилетий [уже] могла производить, а не только потреблять. Сейчас же – всю иначе. Московия – гегемон, Москва – сердце и cerebrum Левиафана, к слову – латинизм medulla может означать как и "сердцевину", центр, так и "мозговой", паразитарный орган, генерирующий субстанциональную (90% чиновников "служат" раздробленной и продолжающей дробиться отчизне, не вынимая чресла из кресел в ГосДуме) Власть, Контроль и Подавление в интенционально-волевой форме (любой указ подразумевает функционирование "мозга", который суть – центр), и – потребляющий диспропорционально большее необходимому своей функции количество ресурсов.

Примечание*: (корневая часть – pater, "отец", это в русском языке "Родина" обязательно женского рода, несмотря на очевидную мужественность "рода", поэтому, к слову, феминизм предпочитает бесполое "Россия" и "отечество", чей дым не сладок)

Мусорный контейнер, особый контейнер – в один резервуар следует заталкивать только бутылки (а заталкивают, преимущественно, жестяные банки), в другой – бумагу (а суют туда всё, что угодно), "орёт" на каждого: Взгляни! Мы – Европа! И на постере значиться: "Амстердам? Нет – Москва!".

Кутузовский проспект, где я вчера побывал – очень хочет быть Парижем.

Самовническая набережная – набережной Орфевр, Дисконт-центр (это такое место, где состоятельные граждане могут сэкономить десять-двадцать рублей на одежде) размещён близь образцово буржуазного ресторана (забыл название, кажется "Штольц" или "Шульц"), недалеко – элитные новостройки, украшенные скучающими милиционерами, лениво нудящими по рации, что "задержан очередное нерусь" (фраза произноситься в непечатном эквиваленте), не хватает лишь "знаменитого" ОВД, где круглосуточно выбивают зубы и ломают носы представителям "организованной преступности" [фильмы с Бельмондо вроде "Ле профессьональ", "после-годаровского" периода].

И ничто не напоминает, ничто не указывает на возможность некой "реминисценции", подлинного воспоминания, а не симулирования воспоминаний, вроде "ублюдочной" (в традиционном смысле слова) аппликации или вышивке на одёжке дальневосточного производства, с советской символикой; кроме архитектуры допетровского (!) периода в Москве нет ни одного упоминания о русской культуре и славянской цивилизации.

В одной из прошлых записей я упоминал "Нарышкинский стиль" – ассимилированный вариант европейского барокко. Вычеркните из словосочетания "ассимиляцию" – получите современный постиндустриальный ландшафт: сравнение архитектурных объектов возможно лишь с абстрактными фигурами художников-формалистов, не имеющими лица, в свою очередь, эти "фигуры" не могут сравнены между собой, обращаясь к синкретически-качественным оценкам – они не могут быть различимы.

Как и индивид, помещённый в конструированный из них ландшафт.

-------------------------------------------------------------------------

Монастыри и паперти. Беспризорные и "праведники".

Святость в апогее официоза и предельная асоциальность: порой практически неотличимая в психике.

Вся мерзость, дополняющая друг друга – в качестве "симптомов" и знаков-указаний [Anzeichen], что это – всё ещё Россия. Поэтому приезжий считает, что вся Московия состоит из этих тошнотворных упоминаний; из заграницы, что вся "представительная Россия" – смрадная, кишащая вшами и агрессивная масса, в то время, как опрятный и трезвый (что особенно важно) человек не может быть иначе, как "западником", коллективным "Белинским", по "традиции" же презирающим власть и всё русское, не особо разбираясь в том, что "русским" назвать следует, а что лучше… публично не упоминать.

Впрочем, через 15-20 лет успешного европейничанья, уже не по Данилевскому, столичные бомжи будут вынуждены "оклашарится" ("Любовники с Нового Моста" – мощный фильм Карракса на эту тему) или будут истреблены подросшим поколением прагматиков: или в серых шинелях, или – в чёрных "бомберах" с нарукавными повязками – неясно только, у кого нарукавных повязок будет больше – у легитимных "добровольцев" или официальных стражей общественного благоденствия. Хотя, нет, в Московии нарукавные повязки, как и всё остальное, не поделят, и начнётся "ночная поножовщина", нео-СС против нео- Schturmer'ов.

Некогда поговаривали, что среди всех женщин в мире лишь русские обладали неповторимым "шармом", особенным характером "покоряющим покорностью", что там у Розанова было:

Еще я знавал 2-х немцев, с большим положением, женатых на русских: они - с достоинством, деятельностью, деньгами. Русские ничего не делали (очень "талантливы"): и опять, какая глубокая покорность немцев русским бабам!

Но теперь….

Любой район Москвы – это "полис фемины" в самом западном понимании этого слова.

Каждый рекламный щит посвящён женщине, товару для неё одной. «Ведь Вы этого достойны».

И это сопутствует доходящему до бешенной злобы презрению к различию пола.

Школьники из "рабочих гимназий" (вот она где, вестернизация!) остервенело бьют своих одноклассниц ногами. По голове. Сюжет такой, очень модный на современном телевиденье.

Я не понимаю истеричной ненависти малороссов к "москвичам", в то время, как "русские" уже не синонимично с презрительным эпитетом "москалi"; ненависть могла быть понятной, "умопостижимой" в первой половине ХХ века, когда "русский", отказавшийся от нации и национальности в пользу партии и партийности, начал диктовать этнокультурные инвективы "сателлитам" Империи.

Но.

Кажется кретинизмом попытка представить всю историю государства, государственности, народа в перспективе междометия "если бы…"; отрицающим междометием, историей конфликта экономических интересов и частных антипатий. Если бы "русский" не помешал…
Звучит как "…если бы не упал тунгусский метеорит".

Или – "если бы мамонты не вымерли".

Если бы гиксосы не вторглись в Египет… et cetera ad infinitum.

Уж что-что, а русские сумели за последние два десятилетия покаяться и самих себя наказать с большей эффектностью, чем любая другая нация: перечисление прошлых "преступлений" против Украины обессмыслено, равно как и перечисление злодеяний "синхронических" – чаще всего это вред самой России, неудавшиеся [замеченные внимательными журналистами] попытки вывезти капитал и материальные ресурсы (сырьевая экономика) из страны, а прибыль всё равно оседает в конспирированных сейфах, принадлежащих "родным и близким" политиков, регулирующих отток капитала из стран "третьего мира" под честное слово.

------------------------------------------------------------------------

Третий мир.

Мондиалисты знают, каким способом его "раздробить" проще всего": пообещать одним большее, чем другим, третьим вынуть потный шиш, четвёртым учинит ковровую бомбардировку.

Некогда это случилось и с Сербией, вовремя сменившей объект hatred – с середины 90-х это Штаты; предвкушение Войны для югославянских наций было естественным эмоциональным напряжением, сродни охотничьему инстинкту.

Ожидая помощи о России, сербы знали, что Россия слишком занята своим полоумным президентом и финансовыми кризисами, России "представительной", России в форме обрюзгших чиновников было не к лицу ссориться из-за Балканского региона, владение которым означает владение всей Европой (Леонтьев) со Штатами, обеспечивающими тем же представительным лицам "коридоры" и конвейеры, по которым течёт "внешний долг", этакая услуга за услугу.

В итоге русские, отказавшиеся от борьбы с мондиализмом, навсегда потеряли симпатии югославов. Реабилитировать Россию может только империализм, но, судя по сепартистским настроениям в регионах, здесь разучились это делать.

Теперь "русскими" представляются преимущественно националисты.

И многие из которых наполовину, на четверть или хотя бы на одну восьмую украинских или белорусских кровей, иногда даже их фамилии заявляют об этом громче, чем сами националисты.

Подлинная ксенофобия начинается с того момента, когда инстинкт, интуитивное восприятие начинает не-доверять знанию; даже не знанию, методу идентификации. Со-знание, cogito, в свою очередь, подозрительно относиться к реактивным выводам восприятия – "вроде бы" преследует каждое суждение, основанное на эмпирическом опыте, "вроде бы" перед нами "человек", но, чёрт возьми, с таким же успехом можно было бы идентифицировать примата, животное, обученное примитивным механическим манипуляциям.

Пьют пиво и галдят, клюют чизбургеры и гадят.

Пёстрое оперение, воробьиные повадки.

 

Считается, что живость – это спонтанное, импульсивное и молниеносное движение в игровом пространстве: ночной клуб и "поле" онлайн-игры; "быть живым" означает перманентную беготню, мускульное напряжение, гримасничанье и кривляние, прыжки выше голов, и всё это – не отрывая туловища от кресла/дивана, взгляда – от монитора/экрана телевизора.

Рассудительность персонажей комиксов и юмор уровня Tiny Toons студии Уорнер.

Обилие тестов: "какое животное вам соответствует?" или "кто вы в фэнтезийном мире?".

Человек воспримет это как розыгрыш или повторённую трижды, и уже не смешную шутку.

Современный индивид без ложной скромности воспринимает эту идентификацию как исчерпывающую и "строго" следует ей, подражая "типажам" мультипликации и "характеру" назначенного ему животного.

Их "обострённый" инстинкт самохранения и желание жить вечно (геронтолия - самая перспективная отрасль медицины) - настолько животен, что любое упоминание Mors/La Mort/Death и др. прелестных слов не может вызвать в их мышлении, что-либо, кроме защитного смеха, смеха-протектора, фиксируемого на мохге, как пластиковая пластинка на стиснутых зубах боксёра, потому что внезапное "momento!' не удаётся истребить.
Как национальное самосознание.

Животному не только не до идеологии, для него все человеческие критерии и категории совершенно безразличны, в сущности, "животность" индивида изнутри человеческого вопиёт о своём без-различии, предельной негативности в соотношении с различием. Что такое – "русское"? Это то, что в школах и университетах "проходят", а не "то, чем мы живём".
Очень нелегко привыкнуть к мысли, что их тоже следует считать представителями биологического вида homo sapiens. Совершенно ясно, почему возник феномен ультра-экологизма, готового вырезать всех двуногих, как католики – гугенотов, за какой-то реликтовый папоротник или истреблённых в XIX веке дронтов: быть "человеком" становиться чем сложнее, тем постыднее, вплоть до отрицания своей принадлежности к биологическому виду (который всё более – фиктивен, в перспективе усложнённой до "очертаний чудовищного" идентификационной системы).

-----------------------------------------------------

И вообще, записи о Москве невозможно скомпоновать, in unum cogere становиться совершенно бессмысленным занятием, иначе единственная запись грозит стать первым эпизодом бесконечного сериала.

Это просто ?????? ????. Печатная.

---------------------------------------------------------------------

Могила советского человека – почти всегда кенотаф.

Порожний цинковый резервуар или даже роскошный саркофаг.

Эллины и римляне практиковали ритуалы захоронения, иногда массового, тех, кто погиб на чужбине: смерть рождённого до 85-го года, в известном смысле, предвосхищается Смертью Родины, бытием Родины-Смерти, Patria mortem.

Буржуазия, понимаемая не классово, не "строжайше-по-марксистски", с чуть большим произволом и меньшей долей "догматики", "имманентная" буржуазия никакой Patria не владеет, она "применяет" её, в качестве ресурса и инструментария. Это условие подразумевает, что в космополитическом мире метафизическое и сакральное бытие Patria исключено.

Инструмент и ресурс даже в целом не представляют собой универсалии – это лишь средство, осуществляющее желание, осуществляющее и волю, если, разумеется, воля, или тавтологическая "воля к воле" имеет место быть.

Каждый человек, желающий жить в иной стране, какой угодно, только бы не в лишённой родительских прав и, в общем-то, жизни, Матери-Ничто умирает иммигрантом.
Если у него есть экономический ресурс, средство воссоздать в условиях этого "дикарского империализма" подобающие своему сану успешного bourgeois сателлит какого-нибудь европейского государства.

Впрочем, это вовсе не обязательно.

Кенотафом становиться могила офицера Вермахта, к несчастью своему, родившегося спустя тридцать-сорок лет капитуляции: воспитанный с сознанием долга быть националистом, будет вынужден умереть на оккупированной территории.

Советский гражданин продолжает дебоширить на Первомай, не опохмеляясь после Вальпургиевой ночи, будто на календаре вновь 69-й, в прессе гневно порицают Вудсток и "политику канонерок", но затем он облачается в униформу яппи, и идёт умирать под кондиционером в душной конторе: каждое мгновение его жизни приближает его к фатальному порогу, а ведь он – один из последних, чья память достаточно прочно удерживает советскую традицию, и отнюдь не только ту, известную современной молодёжи: жующий собственный язык Брежнев, колхоз – дело добровольное, картавящий Ильич и прочий анекдот.

С его смерть станет невозможной фрагментарная реминисценция, а не "музейное" переживание современного человека, зашедшего в рыжий особняк на Тверской - там ему представят совершенно не то, что советский гражданин вкладывал в слово Родина.

Хотя бы потому, что его Родина была и есть ныне – безмолвной. Родина не просит, чтобы сыны её и дочери вкладывали словеса в её будто сшитые, неразомкнутые уста. Родина, произнёсшая Слово, - это детоубийца. Её каждая фраза – вердикт.

И поделом тому, кто расслышал в голосовом гуле, в индустриальном гвалте, в постиндустриальном гудении эти слова.

Они ещё спрашивают: Откуда взяться Ностальгии?

А потом: А почему же вы нас ненавидите?

Эта ностальгия никогда не была сентиментальной. Это самооборона в момент покушения на убийство.

Либерал хочет отобрать у меня даже ту Patria, которой никогда не осуществиться, которая заключена в моё присутствие здесь-и-сейчас. Внушить мне, что достаточно ему скользнуть во власть, как с ледяной горки, что бы обеспечить благоденствие всех и каждого – стало быть, перешагнув через труп этих каждых, желающих [уже] индифферентной Родины – от этих "всех".

Всюду "внутренние иммигранты", повсюду внутренние Франции, Бельгии, Нидерланды, проектируемые вне соподчинения обезображенной или диалектикой, или некстати вымышленными гипотезами вариации на тему "Patria et Ego", каждый будет мёртв, и закопан, мёртв и кремирован, всё ещё будучи гражданином НЕ ТОЙ страны, в которой намеревался жить, НЕ ТОЙ, в которой рассчитывал умереть.


- элементарий  
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
+ элементарий   размещение сайта: Центр Исследования Хаоса