Органон : Литературный журнал
 

  скрупулы
Блогосфера Органона

 

  ХИМИЯ, или АВТОМАТИЧЕСКОЕ ПИСЬМО 25.09.2008 : КИРИЛЛ САВИЦКИЙ



Ощупывая морщины,
я вспоминаю: тот, кого я люблю, снял с меня гипсовую маску,
без которой я не могу жить.

Йозеф Винклер

Который час, Апамент?
- Час быть честным.

У. Шекспир

I

Я выбирал правильный конверт. Холодный, жестокий, безупречный. Скрывающий сомнения и замораживающий подобно хлороформу действие лишних слов. Я не ждал ответа. Я не ждал ничего больше…Мои глупые клоунские пальцы замирали на мертвой бумаге испуганной оторопью, ознобом отложенной казни. Из страха я пытался остановить мысли. Просто не мог видеть, эти бессвязные пароксизмы,…то, как они оживают в тесном фарфоре душных стен истеричными кардиограммами, монотонным резонансом сбившейся со счета реальности Но еще больше боялся открытых проникновений.

Веселящий газ, отмыкающий melting pot границ с отчаянием выел мне глаза липкой окисью и поселил в руках звериную дрожь. Когда я представил себе, как ты вслепую прикасаешься к изувеченной этой неумелой исповедью коже рукописных страниц, чернила показались мне ядовитым клеем. Твое присутствие как хищное эфирное тление даже сейчас умудряется паутиной проникать внутрь, растекаясь по телу звоном непримиримых увечий. Ни один защитный комплекс теперь не спасет меня от гарантии вторжений. Надежда - кульминация унижения, что мне досталось мне по праву первонаследия. И все же я не могу от нее отказаться. Слишком поздно…

После всех этих месяцев я думаю, была ли ты вообще? Вот вопрос. Отцы Церкви говорили, что Бог живет в том, что ты не можешь убить. Для меня это знание невыносимо.

Если ты и существовала, хотя бы и в условном времени, то лишь потому, что я не мог жить иначе, чем в ущербе обладания тобой. Корреляция, съевшая схемы контроля и пароли доступа, как одержимая опухоль. Любые другие догмы сознание равномерно размажет бессрочными кровавыми кляксами. По отсутствию ответа я пойму, что ты прочла все до последнего слова…Разумеется, если узнаешь почерк. Он меняется необратимо с каждой недовведенной строкой, и скоро исчезнет совсем. Поэтому я должен успеть…

Сердце безусловного таймера работает на износ, как равномерный стиратель памяти или севший антропометрический датчик. Равнодушное к другим, время не уступит мне ни секунды. Нет никакого сомнения в том, что Они следили за мной с самого первого момента. Еще два високосных года назад, когда на наших выбеленных сомнением и усталостью лицах еще не проступили кинжальные признаки обоюдной болезни, через сотни световых миль от моего нынешнего финального убежища, я должен был почувствовать, что ветер подул в другую сторону…но… В том, что ваше появление в моей спрятанной жизни совпало, просматриваются все характерные последствия неудачной шутки. Долгими плиссированными ночами я лезвием сверял каждую криптограмму азбуки мима и смеялся. Смеялся так, как не смеялся ни один человек. Как выживший после химической атаки, как пациенты домов Скорби, как выброшенная за ненужностью жертва компрачикосов, как превратившаяся в затмение тень. Ни в одном зеркале не узнал я своей улыбки, ни одна сторожевая клетка не выдала мне мой голос, как если бы я кричал под водой. Дрессированное эхо всегда проявляло лишь тяжелую поступь Их деревянных шагов, замаскированных то под назойливую скрипичную абберацию, то под невыполнимые просьбы твоего сонного ванильного дыхания. Теперь Они совсем близко, и мне кажется, что в голове стучит черный барабан. Они идут несгибаемой ржавой цепью в пустоте падающих контуров, в глухих складках пустой мешковатой одежды, в рассеянным дыме млечного света, как неискупленные призраки средневековья, как голодная зондеркоманда. Их крестовый поход упирается мне в горло. Их вопросы найдут мою проткнутую артерию. Чтобы обмануть их, я должен закончить исповедь. Молитвы разваливаются у меня во рту, как в очаге бездонной плавильни. Непрожитый плач застывает в смазанном воздухе редкими ледяными каплями…

II

Эта встреча была предопределена. Слишком долго бесплотных псалмов и хирургических бдений, слишком много направленного бреда и движения на разрыв. Я работал над твоей материализацией, как над вечным автопортретом, не отдавая себе отчета в прогрессирующем безумии. То, что просохшие краски совокупились в столь наглую безупречность, вина не моего гения. Я всегда избегал провокаций.

Синдром туринской плащаницы. Места, свидетельства и пароли исчезают в дырах из календарных сводок, как разумные мотивы из прохудившегося сна.

То лето я глухо убивал в обшарпанном s&m кафе с заколоченными окнами на крайнем пересечении линий. Его название рифмовалось со словом "тишина". Официант с розовым кляпом в рту разносил остывший фаянс, опираясь на рубцеватый костыль. Шаги шаркали, зависали и вешались в затхлости. Манекенные лица дежурно замещали отсутствие интерьера. Минимализм. Пелена. Треск проржавленной музыкальной шкатулки. Шахматная лапидарность - как в тюрьме или прозекторской.

Пчелиные соты черно-белой решетки напоминали мне иллюстрации анатомических учебников, криогенетику, мертвые клетки психоанализа. Для меня был открыт кредит. Я много пил. Как человек, потерявший дом.

Не помню, как ты вошла. Не помню дат и времени суток. Я слишком хорошо умею ждать. За этим занятием не замечается даже приближение катастрофы

Камю в "Постороннем" писал : "Тот, кто по-настоящему жил хотя бы однажды, сумеет пережить сто лет одиночества". В моем монополярном одиночестве снятие блокады не вызвало бы и легкого кивка. Но узнавание было мгновенным. Как опознание плацентарного ключа. Скальпеля или удара. Шире заставляет раскрывать глаза только удавка. Ни одна репетиция не дала бы такого эффекта. Ничто не отрезвляет так, как вскрытое terra incognito. Эти взгляды,…теснящие как беглые пощечины, сжимающие в резиновое кольцо запретного возбуждения, как мексиканский афродизиак Сломанные арлекины моей тонущей империи захрустели плесенью крахмальных жабо и начали свои dances macabre. Противоестественная ортопедия рваных желаний скинула тряпки гнилого занавеса, и где-то на другом конце в тайном храме запела "отходная". Я улыбнулся изысканным теням чьих-то пальцев на избитой кирпичной кладке, и понял, что обречен. Точнее сказать, попытался вывихнуть губы…

Молчаливые облака, теснившие панику твоих зрачков, проходили через меня, как сквозь незамеченную, несуществующую вещь, обжигаемые загнанностью долгого преследования. Симптомы настолько нестерпимо, непозволительно знакомые, что я позволил себе отвернуться. Моя реакция могла напугать или оскорбить тебя…А потом я заставлял себя говорить. Долго. Бесконечно долго. До полного отрезвления, до игольной боли в висках, до пораженческой тошноты и безысходности позорного столба.

Пока издевающаяся материя не завесилась дымкой, и что-то теплое не поплыло сквозь ресницы, смывая все просветы, вскрывая запудренные .грязным тоном швы.

Падая в расстройство, подобно складывающемуся червонному дому, я удивлялся, почему ты не пьешь слезы. Позже, каким-то шестым чувством, я понял, что ты тоже плачешь. Чем-то красным. Похожим на слабогазированную кровь. У тебя были причины. Я знаю…

Я не прошу оправданий, за все, что произошло потом. Паралич Их едкого дурмана уже блуждал в тебе, подобно эмбриону кометы, выжигая целые лабиринты грядущего млечного пути. За последние века, освободившись орденских балахонов и тяжелых инквизиторских формул, они усовершенствовали методы и, невзирая на все обереги священных реликвий, приблизились ко мне недопустимо, устало, почти извиняясь, сократив разделяющую нас нейтральную полосу до критической черты flatline, среднего замаха удачного coup de grace. Нужно было действовать незамедлительно. Если бы я проявил жалость, ты так и осталась бы лишь приманкой, недвусмысленной анафемой, заведенной стальной рукой. В пружинные изгибы твоего истекающего соками тела был без всякой маскировки нехитро вшит висельный крюк. Не знаю точно, на чем

Они собирались меня поймать: на простом нарушении шестой заповеди или на умысле богоубийства. Приорат никогда не искал однозначных поводов. Но приговор был известен. Мало что изменилось за столетия, проведенные без света. "Анклав Четырех" вместо одряхлевшего "Sanctum Officium". "Молот ведьмы" вместо "молота ведьм".

"План побега" созрел в моей голове много раньше того, как ты успела превратить ее в одиночную камеру. Нет нужды признаваться в том, что я следил за тобой. Мое побочное зрение покрывало тебя, как непрозрачная пленка, задолго до того, как ты узнала мое вытащенное наугад ложное имя. Кажется, оно тебе понравилось. Оно должно было тебе понравиться. Я придумал его специально для тебя. Без арканов и гаданий по Книге Царств. Анонимность должна утешать. Даже маска палача - жест милосердия…

Я выбрал отравление, стараясь сбежать от неотвратимых поражений. Ты успела вдохнуть в себя слишком много осязаемого совершенства…

… Вне всякого сомнения это были мои братья. Слепые зачаточные души, чьему, их низменному экзегетному фарисейству никогда не понять, что святость дает лишь вивисекция, лишь разрушение храма. Они кормятся страхом, но не верой и их розарий скреплен ядрами черепов, как моления героев Оревильи.

Их миновало совокупление с настоящей красотой и им не заключить в себе Господа.

Предмет моих "родственной" страсти всегда был слишком порочным, чтобы оставлять ее без утоления. Теперь их низменное Убийство тянет свои тонущие руки ко мне. Через тебя. Они не могли придумать ничего подлее.

Но ничего не выйдет. Любовь, переведенная за порог погребения - это обряд разрешительной инициации, открывающий путь к "воскресению плоти и жизни будущего века". Вместе мы явим свет таинства, срывающего ложные оболочки

Когда я провожу тебя, то закрою лицо вуалью и фетром. Солнце не должно мешать скорби.

Я начал свое знакомство с синтезом еще в период обучения в ордене.

После стольких лет осталась лишь тщетность…Белые пятна, переходящие в черные дыры(с)…Может, просто малодушие…Мне пришлось искать компаньона, не поднимая глаз умолять о помощи …Лишенный лицензии фармацевт с пропитым голосом и паркинсоновскими манерами, астматик и наркоман, дряхлая жертва ненадежного искусства, цитирующий в паузах между кашлем Севденборга и Chemical Wedding - этакий антикварный вариант. Сейчас, он, отслужив свое, разумеется, уже мертв, как и его любимый язык.

Минимальные меры предосторожности, которые не принесли облегчения

Яд не подействовал ни с первого, ни с второго раза, что чуть было не привело меня в отчаяние, ведь я балансировал на той грани, за которой скрывается нечто куда более страшное и родное, чем бездна. Речь шла не о деньгах или о рухнувшей в карфагенские руины теории легкого успеха, мифом о которой я подпитывал вялую чахотку своего самолюбия. Я трудился над размыканием круга. Большая работа. Великое делание.

Снятие греха как точная наука. Окаждение. Промывание безнадежных гнойных ран. Хирургия полевых условий. Звезда, имя которой радиоактивность. Твой путь к вечному сиянию лежал через мученичество. Нельзя менять решения. Для таких же как я есть Лимб или Мидиан. Впервые я думаю, что это одно и тоже. Предание, конечно, также говорит о "Смерти во Христе", но здесь мне не заявить права. По несчастливому стечению обстоятельств она не оставляет очевидцев

Не буду рассказывать, какую цену я заплатил за каждый элемент утомительной токсикологии, о пенных спектрах неудачных реакций, о том, как, боясь разоблачения, я носил наркотик в собственном теле и он беззаконным клеймом выжигал на нем порядковый номер, читаемый только с изнанки. Эта дешевая психодрама никогда не заслуживала твоего внимания, и даже сейчас я оставлю ее запертой в собственном голоде.

Даже сейчас, когда боль крутит в голове картонный глобус и уносит меня в страну приливов. Даже сейчас, когда "мне кажется, что мне вырвали сердце, что мне вырвали член"*.Слишком много страха, который не выветривается и не поддается кварцеванию…

Каждый раз, когда ты появлялась на линии взгляда и плотоядным привидением размыкала челюсти очередных безвкусных ширм, каждый раз, когда тревожные волны ожидания, наконец, опадали внутрь бессильным скепсисом, я спрашивал себя, угадал ли я с дозировкой. Потом я делал вдох и твой заглушающий возможность протеста запах смешивал все. Потерянные глаза блуждали по бесноватым линиям капризной, недоступной безупречной кожи фонарями направленного безумия, и…брошенный подстрочник сиротских оправдательных фраз прожигал внутренний карман плаща, пока спасительная капсула покрывалась едким потом в деформированной раковине травмированной ладони, на самом перекрестке астрологических линий.

Уже тогда я писал объяснительные записки. В этом моветоне сквозит дурная традиция. Сначала, глотаешь, давясь, горящую заживо паклю, блевотину собственных непросохших слов, потом плаваешь в межатомной сере реактивов. Моя гипертрофия и лестница аскезы. Все приходит слишком поздно…

Прошедший экстерном все ступени эскалации ядов, я не имел права на случайную ошибку. Мышьяк, "наполеон", дафна, цикута, выжимка мандрагоры - везде сквозила подлая червоточина возможного "узнавания". Я готовил эту концентрацию из запрещенной парфюмерии: пара подземных кислот, солей, что сервируют проклятья коптских гробниц, межклеточной ткани рабских влечений, из собственных толченых костей, бракованных меток Судьбы, из пораженной, нераспроданной органики. Я снова и снова склеивал свою жизнь, чтобы выиграть еще одну встречу. Я умирал, набираясь сил для новой алхимии.

- Дни пожирали друг друга. Порой мне казалось, что мой череп горит изнутри, как обесцвеченный молниями грозовой свод, нимб или реостат. Возможно я уже был в аду. Одно лето. Ордалия. Багровые реки божьего гнева. Отчаяние. Пост и клофелиновая диета.

Письмо покрывалось испариной на ожогах каминной решетке. Где-то рядом Змей нашептывал предисловие к греху Иуды…

- Однажды ты сказала: "Наша искренность покоится на костях обреченности…" Это правда. Часовой механизм ложных клятв запущен и не оставляет выхода.

Тогда я впервые увидел, как ты побледнела. Стоит увеличить долю гидрохлорида.

- С двенадцатой пятницы, Я, не надеясь уже на результат, сам начал принимать порошок. . Одна девятая часть общей дозы для укрепления воздержания. Анамнез как автопортрет. Полученная эссенция почти мгновенно поглощается алкоголем, чего я раньше не замечал. Кроме слабозаметной окиси медного цвета в волосах, которую я пока не могу классифицировать, нет никаких эффектов .По вкусу чем-то напоминает кофейные зерна…Впрочем, аптекарь, ныне увы уже покойный, обещал, что вкуса не будет вовсе…Damn it!

Татуировка "Fr.AV", которую ты безуспешно пыталась скрыть. Я знал, что тебя клеймили. Как вещь. Как ремесленную под(д)елку.

- Видел во сне оставленный на приходской скамье псалтырь с оттиском пентакля. Нужно спешить…

- У меня всего тридцать капсул. А способ изготовления до сих пор остается несгибаемым "фламандским секретом". Могу ли я надеяться накормить страждущих пятью хлебами?...

- Сегодня ты упала в обморок на выходе из Музея новой эстетики. Не думал уже что дождусь. Плавный, чуть затянувшийся менуэт. Стараясь скрыть возбуждение, я на руках донес тебя до набережной, омыл лицо и начертил на лбу знак верности. Стучащегося в двери маразма старого галерейщика не составило труда убедить в том, что ты просто "перебрала". Если это не знамение, значит я слеп…

"Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны".**

- Четырнадцатая пятница. Святая случайность спасла меня от "Убийства в соборе".

Непостижимо, каким образом они меня вычислили, но появление Четырех привело меня в неописуемый ужас. Я узнал их по "реконструкции" папских крестов на отвороте плащей. Мне пришлось оставить Поклонение дарам и бежать через катакомбы. Даже амвон исказился предательством…

- Кажется, мы научились молчать…

- "Любое лекарство действует по принципу вытеснения…"

- Совершенно очевидно, что еще неделя и все потеряет смысл…

- Почти все мои вещи, кроме твоих подарков и письменных принадлежностей отправились в печное жерло. Я не оставлю обратного адреса.

- Престол внял мне!...

Ты не подозревала ни о чем до самого последнего момента.

Вне сомнения, я недостоин столь щедрой награды.

Агония, сгустившая масла красок в течении каких-то минут, была мучительной, возмутительно-зловещей и педантичной. Даже более, нежели я мог мечтать. Что это, если не чудо Истинной Веры?! Той же ночью благодарные мои вены захлебнулись чернильным кармином Небесной канцелярии. Первое причастие за последние два года.

- Тяжело вспоминать…Твоя асфиксия была настолько "правдоподобна", что мне пришлось вмешаться, дабы не портить картину "превращения" избыточными деталями. Чаша страданий строго определена. Гитарная струна, побуревшая от рвотных масс, сегодня обмотана вокруг моего запястья. Уроборос, алчущий недосведенных шрамов.

"И избави нас, Господи, от всякого зла…"***

"О благой Иисусе, услышь меня. В язвах Твоих сокрой меня. Кровью своей напои меня…"****

III

У меня на столе в синем нефритовом стекле со срезанной рамой стоит фотография, на которую никогда не садится пыль. Молочное ожерелье из растворенных в белизне зрачков стягивает твою шею той же bass string. В волосах запутался ветер, сулящий скорое вознесение. Ты пытаешься вдохнуть, но стекло непрозрачным кляпом накрывает тебя, превращая в убранство хрустальной мертвецкой, так и не ожившую сбежавшую куклу. Дорога из мирского цирка ведет в один конец…Четки в непослушных пальцах повторяют движения блестящих бусин. Подпись на фотографии сходится с растущей стигматической трещиной: "Live in My Wounds". На другой стороне стола бинты и дренажные повязки, уксус и спиртовой раствор, использованные шприцы воткнуты в испачканную кровью игольницу. Маникюрные ножницы с непросохшими каплями слюны. Тетрадь с молитвами Льва X и литаниями Святого Иосифа топорщится китайским веером. Твои губы полураскрыты. По мере того, как твоя душа превращается в пар, признания выпадают изо рта вальсирующими черными бабочками, сожженными лепестками шипящих нарциссов. Они уже совсем близко. Звук барабана неотчетливо сливается с безымянными акафистами, крестным ходом нарастающей энтропии. Я прикладываю к груди распятие и осторожно целую Тебя, втягивая оставшийся воздух, ощупывая раздраженным языком вечный эпицентр своего остывшего проникновения.

"Ты ни в чем не виновата", - шепчу Я , - "Тебя использовали, отвратив от Истины. Но я беру твою вину на себя. Она будет мне впору. Как было впору твое тело. Я ничего не скажу им. Я запечатаю свои слова в Тебе и проглочу ключ вместе с проклятием своего языка".

"Когда же будут предавать вас, не заботьтесь, как и что сказать, ибо в тот час будет вам что сказать…."*****

Конечно, ты не слышишь. Ты не можешь даже повернуть голову. Она затвердела в театральном полупоклоне и атласные ткани уже раскрыли перед ней илистые створы невидимой раковины. Возможно, тебя уже нет. Что тогда?... Бессмысленные модуляции дыхания. Целая галерея шепота.

В левом углу комнаты бесформенным полотном сгущаются наэлектризованные запахи. У них твой голос, пропущенный через воронку песочных часов, через мертвые сигнатуры телефонных кабелей.

Я галлюционирую Тобой. Ты - мое последнее искушение.

На улице подозрительно быстро темнеет. Нужно скорее запечатать конверт. Бумага выскальзывает, как непослушная раненая птица. Ничего не поправишь…В нескольких местах парафин смешался со слезами…

Театр Яда извиняется неловким конвульсивным реверансом. Я слизываю липкую осиную эссенцию. В язвах упреждающих многоточий мое будущее неминуемое молчание будет смотреться победительным.

Распечатываю панели дряхлого серванта. Кажется, там стоял патефон. Вскрытие брюшнины стен даст мне "Лунную сонату", которая заглушит клокот шагов.

Мой вырванный, захороненный в тебе капканом томления, язык не отразится криком.

Небеса расступятся перед ядом.

"… "

Входная дверь хрипло стонет, избиваемая тугими ударами. Аорта рязряжается бешенными всплесками. Разбуженная штукатурка покрывает волосы второй сединой, как пепел во время елеопамазания. В лестницу "Pater Noster" судорожно вплетаются вожделеющие анаграммы твоего имени…

Я вкладываю мокрый конверт в твою удивленную руку и накрываю ее своей. Когда темнота пройдет, и ты откроешь его на Той стороне, то опять не увидишь ничего кроме бесконечного хищного белого края.


__________________________________

*- Габриэль Витткоп: "Некрофил"(1971)

** - Откр. 9.1

*** - "Отче Наш"

**** - "Душа Христова"

***** - Св. Писание


- элементарий  
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
+ элементарий   размещение сайта: Центр Исследования Хаоса