Органон : Литературный журнал
 

  скрупулы
Блогосфера Органона

 

  ЛЁНЕЧКА 16.10.2007: ТАТЬЯНА ЛИПОВКИНА


Вечером я обхожу свой зал

Вечером я обхожу свой зал, проверяя, согласно инструкции, не закатился ли кто-нибудь из посетителей за стеллаж или за выставочный стенд, а потом закрываю дверь и на цыпочках прохожу через сопредельный зал. Сопредельный зал наполнен запредельной тишиной и матово-лунным полумраком. Все лампы потушены, только над кафедрой выдачи горит тускловатая белая лампа и холодным беспощадным огнём горят глаза дежурной, сидящей за кафедрой.
- Что? - со старательным сочувствием спрашиваю я. - Кто-нибудь книгу не сдал?
- Вон он, идёт, - цедит дежурная, пробуя пальцем левый клык. - Торопится, гад. Только поздно он заторопился-то… раньше надо было думать. А теперь - уж что ж… торопись, не торопись…Ну, ладно… А ты уходи. Тебе не надо смотреть на то, что сейчас будет.

Я знаю, что сейчас будет, и потому не заставляю себя упрашивать. Этажом ниже, привалившись щекой к каталожному ящику, спит тревожным сном бледный молодой человек.
- Э… сударь, - говорю я, трогая его за плечо.
- На вашем месте, - строго говорит он, не открывая глаз, - я бы отказался от этой концепции.
- Я откажусь, хотя мне это будет и нелегко, - отвечаю я. - Но не сегодня. Сегодня уже поздно. Надо идти домой. Вы слышите меня? До-мой.
- Господи, где я? - всхлипывает молодой человек, широко распахивая перекосившиеся очки.
- Вы в хорошем месте, - успокаиваю его я. - Но оно уже закрывается.
- Да, всё хорошее рано или поздно закрывается, - вздыхает молодой человек. - А почему вы, вообще, пускаете пьяных в библиотеку? А если я тут того… буянить начну, и вообще?..
- Вы? Никогда в жизни, - убеждаю его я. - Сейчас вы тихонечко встанете и осторо-ожно, осторожно… спуститесь по лестнице. И пойдёте домой.
- А он почему не идёт? - капризно говорит молодой человек, указывая в тёмный дверной проём. Сквозь проём видно, как возле другого каталожного ящика стоит другой молодой человек и в полнейшей, кромешнейшей темноте ищет материалы о творчестве Фолкнера. Я вспоминаю несколько подходящих к случаю выражений из "Энциклопедии русской трёхэтажной брани" Плуцера-Сарно, но из осторожности не решаюсь пробовать их на язык - тем более, что не знаю, как правильно делать ударения в некоторых словах.

На лестнице между этажами маячит ещё одна тёмная фигура.

- Оксана! - кричу я, перегнувшись через перила. - Погоди, не запирай! Тут ещё один человек!
- Я не целовек, - нежным, извиняющимся голоском говорит фигура. - Я оттуда! Оттуда! - И тычет пальцем вверх, сконфуженно хихикая.
- Откуда? - слабеющим голосом спрашиваю я, сползая спиной по стенке на пол.
- Оттуда! - повторяет фигура и всё тычет и тычет в небо указательным пальцем. - Я не целовек. Я саталудник. Цетвёлтый этас.
- Сотрудник Японского центра? - переводя дух, уточняю я.
- Да, да! - радуется фигура. - Саталудник. Не целовек.
- Оксана! - кричу я, перевешиваясь через перила. - Можешь закрывать! Людей в здании нет!


Лёнечка

В студенческие годы я иногда подрабатывала на каникулах в маленькой сельской избе-читальне.

Это и вправду была изба. Темноватая, пахнущая пыльной геранью, ламповым керосином и старыми газетами. На длинных занозистых полках вперемешку стояли тома из собрания сочинений Ленина, книги по животноводству, истрёпанные останки детективных романов, полузапрещённые Камю и Сартр в чьих-то сомнительных переводах, подшивки "Роман-газеты" и тяжеловесные, благоухающие формалином раритеты с иллюстрациями Билибина и Доре. Я часами пыталась внести в расстановку всего это великолепия хотя бы подобие некоторой системы. Книги не спорили и не сопротивлялись, но через пару дней вновь тихо, без шума и скандала, оказывались на своих местах.

Самыми частыми моими посетителями были хмурые подростки, которые брали у меня Толстого и Чехова, подолгу с ненавистью смотрели на их обложки, а затем быстро запихивали их обратно на стеллажи и, мысленно сплюнув, бежали прочь. Приходили и люди помладше, в которых школа ещё не успела воспитать отвращение к чтению. С этими мы подолгу обсуждали подробности походов Александра Македонского, которые я черпала из Плутарха, а они - из романов Лидии Воронковой, что, соответственно, являлось причиной наших бурных разногласий в трактовке того или иного исторического факта. Самым же младшим из моих постоянных читателей был Лёнечка. Думаю, в то время ему было около шести лет. Он был разговорчивый малый, но, к сожалению, я совершенно не знала его языка, и это очень затрудняло нашу коммуникацию.

- Скажите, а вы сами-то его хорошо понимаете? - осторожно спрашивала я у матери Лёнечки, приводившей его ко мне по утрам.

- Да какое там! - весело отвечала мать. - Так, кой-чего понимаю. Но мало. Лопочет чегой-то целыми днями - как его поймёшь!

- Ведь он уже большой мальчик, - не отставала я, мучаясь при этом неловкостью от собственной бестактной настырности. - Шесть лет ведь ему, да? А говорит, как двухлетний. Надо же, наверное, что-то с этим делать? Заниматься с ним как-то… и вообще?

- Да кто ж с ним будет заниматься? - отмахивалась мать и улыбалась кроткой отсутствующей улыбкой. - Ничего-о, выправится. Я сама, вон, до четырёх лет вообще не говорила. Ну, дурачок он у меня, ну - что ж делать? Уж какой есть.

- Логопеду бы его показать, - бормотала я, хорошо понимая, что говорю чушь.- Или психоневрологу.

- И-и-и… Какие ж тут мопеды-логопеды! - смеялась мать. - Ладно уж. Что будет, то будет. Вы уж не гоните его, пусть он посидит у вас тихонечко часочек-другой… а я скоро обернусь. Он смирный мальчик-то, не озорник. Пусть уж посидит, а?

Лёнечка и вправду был смирный и нетребовательный читатель. Он мог подолгу возить из угла в угол облупленную пожарную машину со сломанной лестницей и задумчиво гудеть в такт её движению. Или рисовать на старых инвентарных книгах длинные волнообразные полосы и кружочки. Или рассматривать книги с гравюрами Доре и рисунками Билибина, которые я раскладывала перед ним, предварительно обыскав его и отобрав все пишущие и колющие предметы. Он листал их, тыкая пальцем в буквы, и размеренно сопел. Почему-то особенно он привязался к подарочному изданию Шекспира в оформлении Бродского. Разглядывая его, он увлечённо рассуждал сам с собой, но сколько я ни прислушивалась, не могла разобрать в его речах ни одного знакомого мне слова.

Незадолго до своего отъезда в город я подарила ему пластмассового суслика. Суслик стоял на задних лапах, подбоченившись и вздёрнув подбородок, и с гордым вызовом смотрел прямо перед собой Лёнечка восхищённо ахнул, повертел его в руках, а потом сказал:

- Налентава пакос.

- Да, да, - привычно покивала я. - Мир, дружба, одним словом.

- Налентава покос, да? - с неожиданной настойчивостью повторил он и потащил меня за рукав к полке с русской поэзией.

- Ты что, Лёнечка? Тебе чего? - удивилась я.

- Во! - торжествующе вскричал он, открыв томик стихов Лермонтова и тыча пальцем в его портрет. На портрете Лермонтов стоял в полный рост, подбоченившись и вздёрнув подбородок, и с гордым вызовом глядел прямо перед собой.

- Налентава покос, кляди! - в третий раз повторил Лёнечка и засмеялся.

- Да, - сказала я, с трудом оправляясь от потрясения. - Правда, на Лермонтова похож. Просто вылитый. А ты откуда Лермонтова знаешь?

- Асюда, - просто ответил Лёнечка, показывая на книжку, а затем захлопнул её и заголосил с интонациями Ахмадуллиной. - Пилеит паласатиноки! В амани моля калабом! То итит он тлане далёти? То кни он тлаю ладном?

- Вот это да, - сказала я. - Лёнчик, а что такое "парус"?

- На кабле палас, - пожав плечами, ответил он.

- Да, на корабле…А почему он "одинокий"?

- Адин таму та, - так же невозмутимо ответил он.

- Точно. Потому что один. А "море"? Ты знаешь, что такое "море"?

- Батое, калабое, и там ибы тлавют, и каблики, и паходы!

- Большое, голубое… да, да. Всё верно. Лёнечка, а кто тебя научил этим стихам?

- Баба, - сказал Лёнечка, слегка нахмурившись, и потянулся за "Сказками" Пушкина. Через несколько минут выяснилось, что их он тоже знает наизусть.

Позже я узнала, что бабка Лёнечки была из старых деревенских интеллигенток и, перед тем, как окончательно спиться, научила-таки внука читать. Видимо, она и сама часто читала ему вслух, потому что он помнил наизусть великое множество стихов. Помнил точно и безошибочно, но, поскольку декламировал их на своём языке, никто не догадывался, что это стихи. И когда он, листая мои книги, лепетал над ними неведомые свои речи, оказывается - он просто пытался читать эти книги вслух!

Нет нужды говорить, что я уехала от Лёнечки в смятенных чувствах. И долго потом думала, что же ждёт в жизни человека, который к шести годам умеет читать, знает наизусть Пушкина и Лермонтова, но не умеет при этом членораздельно говорить. И что это за странная аномалия, психологическая загадка? Или психопатологическая? Выправится ли всё это со временем или выльется в какое-нибудь необратимое отклонение? Увы - Лёнечка мне был чужой, и я ничем не могла ему помочь. Да и не знала, можно ли тут помочь.

В прошлом году я отдыхала в той же местности и однажды сидела на автобусной остановке в тени, ела клубнику из кулёчка и не ждала автобуса. Автобуса я не ждала потому, что рейсовый транспорт был давно отменён, а управляющий местным мясоперерабатывающим комбинатом запретил бывшим колхозным автобусам подвозить пассажиров. Рядом со мной, на той же скамейке, сидели незнакомые мужики, пили пиво, заедали сырыми сардельками и дискутировали. Они тоже не ждали никакого автобуса и поэтому времени у них было навалом. Прислушавшись, я поняла, что дискуссия идёт в лучших традициях Тендрякова, воодушевилась и стала подслушивать.

- Нет, ну, чего ты мне тут загибаешь, а? - кипятился тот, что был помоложе,- курчавый, белобрысый и здоровенный, как медведь. - Какое, на х**, бессмертие? Кто тебе наплёл про это бессмертие? Поп, что ль, оболеновский, отец Валентин, или как его там?

- Да нет, я же не в том смысле, - перебивал его тот, что был почище и поинтеллигентнее на вид. - Вот - нарисовал человек картину и, стало быть, таким образом себя обессмертил. Он умер, а в картине осталась его энергетика.

- Хренергетика! - безжалостно резюмировал молодой.

- Да нет, я же тебе точно говорю - наука доказала! Во всём, что человек делает, остаётся как бы его часть. Ну, душа там, или энергетика, - называй, как хочешь. Опять же - сам человек помер, а имя его помнят, если он знаменитый, и ещё, может, тыщу лет будут помнить. Вот тебе и бессмертие!

- Да на х*я мне такое бессмертие, если я сам-то при этом буду мёртвый? Пусть помнят хоть две тыщи лет - мне-то что с того? Не-ет, мне настоящее бессмертие нужно, чтобы я - вот такой, как есть, я - не умирал, а жил. На земле ли, в раю ли там каком, на хрен, или в аду - это мне по х*ю! Лишь бы это был я! Я сам! Знаешь, как у одного писателя - я, типа, сам себе рай и сам себе ад. Вон оно как! Вот это я понимаю, мать твою за ногу! А твоя хренергетика это - знаешь, что? Это, когда, типа, прогнившим Цезарём от стужи замазывают дом снаружи! Пред кем весь мир, понимаешь, лежал в пыли, торчит затычкой, вон, в щели! Понял? Вот тебе и вся твоя хренергетика!

- Лёнечка! - с великим облегчением в сердце сказала я. - Это ты?

- Чего-о? - вытаращился на меня белобрысый парень. - Ну, Лёнечка…Хотя, вообще-то - какой это я вам Лёнечка?

- Лёнечка, слава Богу! - с дурацким смехом повторяла я, глядя на него.

- Чего слава Богу-то? - озадаченно спросил парень и вдруг изменился в лице, суетливо встал, снял кепку и пригладил волосы.

Библиотекарш у нас в деревне до сих пор почему-то уважают. Почти как учительниц.


Трамвай после девяти вечера

Из всех распространённых ныне массовых суеверий и предрассудков мне ближе всех учение о Пришествии Трамвая После Девяти Вечера.

Как правило, к этой секте принадлежал люди малоимущие, экзальтированные и склонные одновременно к раздражительности и созерцательности. Для них одинаково чужды и законы природы, и законы логики. Поэтому не пытайтесь убедить их в том, что Трамваи не приходят После Девяти Вечера. В глубине души почти все они, кроме самых последовательных фанатиков, и сами об этом знают. Но всё равно свято соблюдают свой древний ритуал и, как только часы пробьют девять, начинают потихоньку стекаться на Трамвайную Остановку. Смысл их ритуала состоит в том, чтобы стоять, повернувшись лицом туда, где в непроглядных сумерках скрещиваются рельсы трамвайных путей, и молча ждать. Вы наверняка их видели, и не раз. В их молчаливой, отрешённой истовости есть что-то прекрасное и завораживающее. Они стоят, запорошенные снегом и облитые жёлтым светом вечерних фонарей, а мимо пробегают огни от встречных фар и проходят торопливой, презрительной походкой скептики, отрицающие это учение. Но они не смотрят на скептиков. Они смотрят туда, откуда, по их мнению, рано или поздно должен прийти Трамвай, и лица их так терпеливы и вдохновенны, что иногда, вопреки логике, кажется, что они, в конце концов, дождутся.

Как и во всяком учении, здесь есть свои легенды, апокрифы и толкования. Время от времени появляются попытки объяснить, почему Трамвай не пришёл до сих пор. Кто-то говорит, что пути перегородило чудовище вроде Неправильно Припаркованной Машины, и Водитель Трамвая ждёт Милиционера, который вызовет Эвакуатор. Никто не знает, кто такой этот Эвакуатор и как он будет сражаться с чудовищем, но кое-кто из еретически настроенных членов общины высказывает предположение, что никого этот самый Милиционер вызывать не будет, особенно После Девяти Вечера - и вообще, Неправильно Припаркованная Машина и есть Милицейская, поэтому бороться с ней бесполезно. Ещё одна из популярных версий - Нет Тока. Где его нет, тоже никто не может толком объяснить, но многие просто принимают на веру - и ждут, когда Ток вернётся, потому что, по их мифологии, Ток никогда не уходит навсегда. Нет, - пытаются убедить их члены общины, не согласные с этой версией, - этого не может быть, ведь в другую сторону всё время идут Трамваи, просто непрерывно, один за другим, идут и идут Трамваи - значит, Ток есть, и никуда не делся, а вот куда деваются эти Трамваи, которые всё идут и идут в противоположном направлении, но обратно никогда не приходят? Они не могут уходить в Депо - во-первых, потому что слишком рано, а во-вторых, потому что Депо, как говорят старики, как раз в нашем, а не в том направлении, но если не в Депо, то где же они, куда же они, чёрт возьми проваливаются, ведь куда-то же они уходят… Но к кликушескому бормотанию этих богословствующих аналитиков мало кто прислушивается, потому что оно отвлекает от сосредоточенности, а без сосредоточенности нет настоящего ожидания и настоящей веры. Есть ещё миф о Первом Трамвае, который когда-то, в начале времён, сломался и остановился на путях, и вслед за ним остановились все Другие Трамваи, потому что, исходя из своей природы, никак не могли его объехать. Но в последнее время у него становится всё меньше и меньше последователей, поскольку он слишком уж архаичен. Это уже почти так же смешно, как совсем древний миф о Снежных Заносах на путях.

Иногда на Остановке возникают стихийный ропот, жалобы и перебранка, но это тоже часть освящённого веками обычая. Иногда, не выдержав ожидания, кто-нибудь из членов общины (как правило, новичок), ломается и уходит к Метро пешком, протестующее крича по дороге, что идти-то до этого самого Метро всего лишь десять, от силы пятнадцать минут, и что нет смысла ждать Трамвая и тратить на это драгоценное время, зная, что он всё равно не придёт. Оставшиеся на Остановке лишь вздыхают ему вслед, - кто с тайной завистью, кто с жалостью, кто с безмолвным осуждением, - и вновь поворачиваются лицом к горизонту, откуда вот-вот, ну, уже совсем вот-вот должен появиться Трамвай. Существует поверье, что если кто-то покидает общину и уходит к Метро пешком, то Трамвай немедленно вслед за этим появляется. Но это всего лишь суеверие, которое, конечно, никогда не сбывается.

Если на улице тепло, то ждать Трамвая, на самом деле, не так уж плохо. Первые пятнадцать минут ты живёшь смутной, очень быстро уменьшающейся в размерах надеждой. Затем на смену ей приходит неверие и отчаяние. На этой стадии очень важно не сломаться и в самом деле не попробовать Идти Пешком. Потому что никто не знает, что случается с Теми, Кто Ушёл Пешком. Бывает, что некоторые из этих отступников на другой день возвращаются и стоят вместе со всеми на Остановке, и смиренно, покаянно ждут вместе с прочими, и никогда не рассказывают, что же случилось с ними на Пути к Метро, но, несомненно, ничего хорошего с ними на этом сомнительном Пути не случилось. Нужно просто стиснуть зубы, перебороть себя и продолжать ждать. Потом придёт стадия горестной покорности судьбе и наконец - стадия просветления и примирения со всем на свете, даже с распроклятым этим Трамваем, который и не придёт никогда, и не собирается даже, и в мыслях не имеет приходить. Огни летящих по шоссе машин будут играть и перемигиваться в лужах и в парапетах, и светящиеся окна старых кирпичных домов придвинутся ближе, и в них будет чья-то жизнь, и чьё-то тепло, и обои в синий цветочек, не переклеивавшиеся с конца шестидесятых, и потёртые коврики на стенах, и люстры с розовыми курчавыми абажурами, и длинные плети никому не известных растений, свисающие внутрь с подоконников… И ты будешь заходить на каждый понравившийся тебе огонёк, не покидая при этом Остановки, и тебе будут радоваться, как желанному гостю, и поить чаем с крыжовенным вареньем и вафлями "Артек". А в твоём собственном, таком сейчас далёком от тебя доме, куда ты, конечно, позвонил, чтобы тебя не ожидали слишком рано, будут вздыхать, немножко ругаться и говорить, мирясь с неизбежным: опять она ждёт Трамвая после Девяти Вечера.


- элементарий  
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
+ элементарий   размещение сайта: Центр Исследования Хаоса