Органон : Литературный журнал
 

  скрупулы
Блогосфера Органона

 

  Куда пойти человеку? 23.11.2009 : ИННА ИОХВИДОВИЧ


                                                                                                                                                                                                                 Cергею Юрьенену

Бабушка

Невыносимо было слышать её хрипяще-свистящее дыхание, словно девочка  была на ненавистном  вокзале, где-то и дело  ей приходилось вздрагивать от пугающего паровозного дыхания, исходящего свистом и паром... Она и предложила:

- Бабушка! Давай я тебе спою, может быть тебе легче  дышаться будет?

- Давай, моя маленькая, - громко-паровозно вздыхая, согласилась возвышающаяся горой на кровати, бабушка.

И она с облегчением запела, все, какие знала, с припевами и без, с куплетами и без, песни советских композиторов... Пела долго, пока не выдохлась, пока в горле не запершило, но пока пела, то и не слыхала бабушкиного тяжёлого дыхания... Ей было одиннадцать, и она осталась гордо-счастливой, что смогла помочь  бабушке не дышать так страшно.

Но только девочка закончила петь, как сразу же и услыхала всё те же ужасные, то ли завыванья, то ли сдавленные в бабушкином  дыхании, вопли... Снова  стало не по себе. Она взяла бабушкину руку в свою и  словно ощутила груз  огромного тела и жар её опаливший.

- Бабушка! – чуть не плача сказала она- что же делать, как мне тебе помочь? Я бы всё сделала, чтобы ты дышала просто и  легко.

- Детонька, это невозможно, - своим хрипом бабушка будто оцарапала её.

«Боже мой, я кажется согласна, чтоб это дыхание перешло ко мне, чем слышать  как бабушка мучается, моя бабушка...» - чуть не плача думала она. «Я, кажется, я согласна, да точно я согласна, поменяться с нею местами, пусть я буду бабушкой!!!» - возликовала девочка...

Она почувствовала, как задыхается, жар грузного тела не давал возможности ни продохнуть, ни вздохнуть... Где это все, куда они подевались, почему они, эти взрослые предпочитают толпиться на кухне, а ей здесь невмоготу было лежать и выдыхать, выдыхать, выдыхать, без какой-либо малейшей возможности вдохнуть?! Она присмотрелась к сидевшей у постели девочке и содрогнулась. Она увидала   С Е Б Я !!! Нет, приглядевшись к «себе», она  вдруг с ужасом узнала виноватое бабушкино выражение , а та избегала смотреть  в глаза. «Бабушка!, - взмолилась девочка, не размыкая губ, - я не хочу за тебя умирать, я  же ещё совсем и не жила, я хочу снова поехать к морю, и хочу поехать вновь на озеро Рица, пусть меня снова затошнит на горной дороге, пусть я опять вырву, но я хочу увидеть его, ещё... много ещё чего хочу, бабушка отпусти меня, прошу...»  В огромном теле,  происходило что-то неведомое, ей стало и вовсе худо, и из последних, невесть откуда взявшихся силёнок, она беззвучно возопила: «Если только любишь или  хоть когда-нибудь любила меня, отпусти, отпусти, отпусти...»

Она снова сидела у бабушкиной кровати, замершей и затихшей... Такой же затихшей была и бабушка...

Откуда-то появились и взрослые, оттеснив её от  бабушки. Мама только произнесла:

- Отмучилась страдалица!

В комнате снова наступила тишина, а если кто-то что и произносил, то шёпотом, словно покойница могла их услышать. Девочка же и совсем замолчала...

Заговорила она только  летом, когда снова увидала любимое  Чёрное море...

Давно уж как  бабушка умерла. Да как потом оказалось, бабушка была ей и не родной, маме мачехой приходилась. «Но тебя любила очень сильно, как единственную родную внучку!» - каждый раз повторяла  мама. И подчас ей начинало казаться, что  ничего-то и не было, а лишь привиделось, примерещилось... «Наваждение какое-то было, морок может быть или что ещё?! Но страху-то, страху сколько натерпелась...» - не спеша раздумывала она. И  вздрагивала, припоминая, как отводила  та глаза, когда девочка чуть не  задохнулась в плену бабушкиного тела.

 

Куда пойти человеку?

Они ходили на «цыпочках»! Открытие это так потрясло её, что она едва не открыла глаза. Веки, дрогнув, лишь плотнее охватили выпуклость глазных яблок. Притворяться спящей было нетрудно, но сама мысль, что они могли смотреть на неё, оглядывать её, была нестерпимой. «Скорее бы уж уходили!» - беззвучно взмолилась она, - что же им так долго собираться?!»

И, словно, подгоняемые её страстным желанием, сначала муж, звякнув в коридоре ключами от машины, захлопнул за собою дверь, а следом за ним вылетел и сын.

Теперь медлила она, тонкая оболочка, прикрывавшая глаза, пропускала свет, но не хотелось ясности, чёткости, зримости каждого окружавшего предмета, вещи, она почти не хотела начинать день. О, если бы это был вечер, спутывавший всё в сумерках, окутывавший темнотой, несущий ни о чём не ведающий сон...

Но неумолимость жизненного течения, не внимавшая людским желаньям и заклинаньям, заставила её подняться, и выйти на кухню.  Она пила чай, прихлёбывая и упираясь локтями в стол, посреди грязных, после завтрака, тарелок с остатками пищи, хлеба, чашек с кофейной гущей на дне. И чаю-то ей, честно говоря, не хотелось, однако с него и брала своё начало длительность, под названием «день».

Методично, автоматически выверенными, верными движениями, она вымыла посуду, прибрала на кухне, прошлась с пылесосом по комнатам, проверила чистоту служб. Беспрестанно удивляясь бессмысленности и ненужности всех этих своих действий. Но будто бы «запрограмированная» на них  она и проделала всё, до конца.

Было всего одиннадцать, когда она приступила к своему «туалету». Сначала зубы: она тщательно тёрла их душистой и вкусной  пастой, свои прекрасные, ровные, бело-блестящие зубы; нанесла на веки тени, и глянула исподлобья в зеркало, отразившее взгляд огромных, серых, казавшихся в электросвете ванной, тёмными, глаз; она втирала крем не только в мягкость ладоней и нежную кожу продолговато-тонких кистей, но и в шершавящуюся поверхность локтей, снимала ацетоном лак с полулунной формы ногтей, покрывала их  лаком... Это было столь приятно и привычно, что на какую-то долю мгновения,  забываясь, она любовалась собою, верней всем этим, красивым, по отдельности. Но после всего этого, женского, наступала пора «облачения», и куда-то исчезала, точно пряталась где-то, лёгкость движений. Тело, под сброшенным с него халатом, незнакомо-изуродованное, казалось и не её телом. Руками, с очень глубокими подмышечными впадинами, из них были удалены лимфоузлы, она проводила по шрамам на груди. Ощущая прикосновение рук к коже, совершенно плоской, дотрагивалась до огромного шва внизу живота, и словно бы чувствовала под пальцами,  п у с т о т у...Там, внутри, не было  н и ч е го-н и ч е г о... П у с т а   и   н е п р и к р ы т а!

И, затевалась долгая процедура «обмана». Она надевала протез, создающий под блузой видимость высокой и упруго-гордой груди, надевала юбку, и, постройневшими на высоких каблуках, ногами, выходила из ванной.

В коридоре зеркало, от пола до потолка, отображало статную, моложавую, (она и всегда выглядела моложе своих лет),  женщину в  джинсовой юбке и светлом гольфе.

Сверкали в коридорном полусумраке золотые цепочки, камни в кольцах и браслете... Разве кто-нибудь мог обмануться в такой как она? Она не задавала себе этого вопроса, потому что чем пристальнее всматривалась в себя, тем больше утверждалась в том, что это  п о д о б и е  женщины, какой была она, не может провести настоящих мужчин и женщин, как никого бы не ввёл в заблуждение,(насчёт своей подлинности), манекен.

Зазвонил телефон, она знала, кто это звонит. И точно, мелодичный голос секретарши мужа вопросил: «Надежда Николаевна?», и получив утвердительный ответ прощебетал: « У Алексея Васильевича совещание, а позднее будет обед с сотрудниками».

- Хорошо, - сказала она и повесила трубку. Муж уже полгода как не только не обедал дома, но и приходил очень поздно, когда она уже спала, но через свою секретаршу считал нужным оповестить её об этом.

Не только она сама вела игру с переодеваниями и гримировкой, но и они, и муж её Алексей и сын Андрей, да и остальные родственники и знакомые делали вид, будто ничего и не случилось. И, наверное, оттого, что «ничего» не произошло, они и не бывали дома... У мужа была любовница, об этом её известили «доброжелатели». А сын, если и приводил домой приятелей, то  они запирались в его комнате, и оттуда  доносились то звуки музыки, а то взрывы беззаботного, как и у всех восемнадцатилетних, смеха.

После курса облучения, Надежда Николаевна проходила ещё курс гормонотерапии. В онкодиспансере медсестра  вкалывала ей мужские гормоны.

Сегодня укола не было, и нужно было,  «убить» время до вечера. Дома она сидеть не могла, особенно после того, как никому ненужная домашняя работа была завершена.

Она бродила по городу, в кафе-мороженых поглощала огромные порции когда-то любимого, а нынче почему-то ставшего безвкусным, мороженого; смотрела фильм в кинотеатре, она полюбила полупустые  кинозалы, где на экране, точно во снах , мелькали, сталкиваясь чьи-то жизни и судьбы; посидела и в сквере на скамейке и в кафе над чашкой кофе, слушая и не слыша песни, несшиеся из усилителей...Она готова была идти босыми ногами по лужам, подставлять лицо ветру, дождю и снегу, коченеть или обливаться потом, лишь бы не быть дома, не идти туда, не возвращаться... Возвращение туда было столь же мучительным, как и пробуждение в каждое новое утро! И не потому, что на улице ей было хорошо, а дома нет. И тут, и там никому не было дела до неё. Но в просторности города она была неузнанной, безымянной, как в ночи, когда неизвестно где, по каким тропам и дорогам, блуждала её душа...

Или, частенько, она заходила к портнихе Симе. «Поболтать», если это называлось так, ибо Сима была глухонемой. Надежда Николаевна просиживала у неё часами, если, конечно, клиенток не было. И не стеснялась своего погрубевшего голоса, врач говорил, что это неизбежный побочный эффект от действия гормонов, и неумело размахивая руками, (имитируя жестовую речь глухонемых), касалась ими вещей или себя, Симы... И смотрела как та шьёт, склонившись над машинкой, или отглаживает утюгом, исходящим парком, складки кружев, как мастерски-быстро раскраивает материю... Раньше она сама шила у Симы, у той всегда наготове были самые разные каталоги, и она шила по ним. С тех пор, как стало возможным купить  в с ё, Надежда Николаевна перестала пользоваться  её услугами. Один только отрез и остался – синий японский бархат.

Вчера-то и принесла она глухонемой этот отрез. Сима была в восторге от материи. Она мяла его руками, цокала восхищённо языком, поглаживала, примеряла к себе, смотрясь в зеркало...Тотчас же на клочке бумаги она сделала несколько эскизов вечернего платья и показывала Надежде Николаевне оттянутый большой палец, который подносила к губам и целовала. Это означало, что она ничуть не сомневается, что великолепный материал будет хорошо смотреться и отлично сидеть на статной Надежде Николаевне. А самой Надежде Николаевне хотелось, пока ещё ничего не произошло, просто бежать, даже оставив здесь эту треклятую материю либо провалиться сквозь землю. Однако рядом, с сантиметром стояла Сима и она, покорная, сдалась. Она не глядела на Симу, но словно «видела», сначала недоумевавший, но постепенно всё осознающий взгляд той, когда  той пришлось ощутить странную глубину подмышек или коснуться неживой груди.

На Симу она посмотрела, когда та уже сидела склонившись над бумагой, записывая размеры. И Надежду Николаевну просто залила зависть к этой некрасивой, грузнеющей, обделённой, как она раньше считала, судьбой, женщине.  И, пусть её бросали мужчины, которых она же ещё и содержала и к которым привязывалась, пусть она зарабатывала свой хлеб тяжёлым ежедневным трудом, пусть звуки во всём их многообразии, от неизвестно-страшных шорохов до пугающих громовых раскатов, не проникали далее ушной раковины, а с языка не срывались страстные или безразличные, признесённые шёпотом или обрывающимся криком, слова... Она, Сима была Женщиной и одного этого было довольно, чтобы продолжать жить, чтобы с горечью или сладостно вспоминать былое, чтобы думать о том, что будет завтра, следующей весной или осенью...

Теперь она знала, что не пойдёт к глухонемой никогда.

Она ехала в троллейбусе по кольцевому маршруту, специально, чтобы нигде не выходить и не думать о пересадках, и глядя в окошко на транспорт и на бесчисленных, снующих по улицам людей думала.

В той, в «прошлой» жизни Надежда Николаевна никогда не задумывалась, и даже сама с собою не рассуждала о жизни, что, наверное, и было первым признакам довольности ею.

Родившись единственной дочерью в обеспеченной семье, всеми любимая и лелеемая, она словно «из рук в руки» была передана мужу, и оказалась под его покровительством.

Она никогда не оставалась одна. Всегда, дома, на службе, (а работала она переводчиком в НИИ), её окружали люди, мужчины, которым она нравилась и женщины, одни ей завидовали, другие старались походить на неё. И, даже, когда подчас случалось ей где-либо оказаться одной, то всё равно люди подразумевались.

Правда, вспоминала она, и её чуть было не угораздило, влюбиться! Несколько лет назад, отдыхая с подростком-сыном на юге, она случайно познакомилась с мужчиной. Там, на юге, она не находила себе места, если не видела его несколько часов кряду. Но он был ей страшен, неведомым ей дотоле, мелькавшим иногда в тёмных  глазах его, неистовством. Не отдавая себе отчёта, что это самое настоящее бегство – она с сыном уехала с юга в Прибалтику. Успокаивала она себя тем, что эти «курортные» романы до добра не доводят, что мужчины не разборчивы в связях, а ещё не дай Бог беременность или того хуже, венерическая болезнь, и...

Долго ещё он снился ей и вспоминался, и уже не было в ней этих летних, рационально-умных утешений, а щемило глубоко в груди да не отпускало ощущение чего-то упущенного...

Сейчас это воспоминание не вызвало в ней ни сожаления, ни радости. Было оно блеклым, до бесцветности, как впрочем и остальные имена и лица из прошлого.

В тех умерших, ныне запорошенных снегом, как тот мелкий, что шёл за окошком троллейбуса, залитых, до неузнаваемости дождями, днях, осталось даже её чувство к сыну. Как-то даже и не верилось, что прикладывала она его к своей груди, и крохотный ротик, теребя сосок, впитывал в себя идущую из неё белую тёплую влагу. Она любила его инстинктивно и деятельно, как только может любить мать своего единственного, рождённого в муках, ребёнка. Любовь её, материнская, была безусловна. Она была дана ей свыше, это, как и многое в её существовании было само собой разумеющимся... Но ведь для того, чтобы быть матерью, а позже и бабушкой, прежде всего нужно было быть Женщиной, пусть и стареющей, и теряющей один за другим, свойства женского.

И снова всплыл вопрос: «Кто же я?!» Вспомнился давно забытый, с институтских ещё времён, мифологический образ Гермафродита. «Андрогин, счастливое должно быть существо! – усмехнулась она, - соединяло в себе мужское и женское начало, гармонично!»  В «те», в другие времена, подобная мысль показалась бы ей кощунственной, она как и остальное людское сообщество, требовала чёткости не только паспортного пола. И, рядом с эдаким существом, с «оно» вряд ли бы чувствовала себя уютно.

- Но я же и не «оно», - продолжала она, - у меня удалены все специфические женские органы, мне колят мужские гормоны. У меня растёт борода и грубеет голос... Но я же и не мужчина! Кто же? Кто же? Кто же я?» Предчувствуя нарождавшийся жуткий, страшный ответ она замолкла и постаралась «переключиться», потому с бешено бьющимся сердцем рассматривала мелькавший за окном мир.

Но сменявшие друг друга виды не отвлекали от мучительного, и она опять как на круги своя, возвратилась к прежнему. «Что негоже человеку быть одному!» и «Куда пойти человеку?» Она не думала, что миллионы людей, похожих на неё и непохожих, живших до неё на этой земле, и те, что жили в одно время с ней, задавались этим ужасным, от сознания собственного одиночества, вопросом... И, внезапно, в каком-то бесстыдно-обнажающем озарении, громовым, до раскатов, но внутренним голосом произнесла: «Я  ни то, ни другое, ни третье...Я – НИКТО!!!» Эхом, заглушавшим всё, раскатывалось в ней: «кто...кто...кто...»

- Не могу больше, не могу одна, нельзя мне, не смогу... – беззвучно заплакала она.
Раскрыла сумочку, чтобы достать носовой платок, наткнулась на записную книжку...И, вдруг, расталкивая стоящих пассажиров, начала  пробираться к выходу.

Поскальзываясь она побежала к телефону-автомату в будке. Здесь в стеклянном, обозримом с трёх сторон  сооружении, с запахами мочи и дешёвого табака, с полом, мокрым от талого снега, лихорадочно, неслушающимися пальцами, листала она страницы книжки...

Она была не одна! Были ещё такие же «бывшие» женщины, с поражёнными раком телами, такие же «никто», у которых отняли, вынули стержень их сущности, чтобы обречь на столько-то лет или столько-то месяцев жизни. Бесполые бродили они среди людей, неприкаянными, натыкаясь в своей маяте на удивлённые или недоумевающие лица посторонних или на заранее приготовленные выраженья лиц у  родственников. Они, «бывшие», не знали, что нужно им искать друг друга, и жить рядом, вместе, не боясь чуждости и не думая о прошлом. Они ведь стали «никто» и им надо держаться один другого.

Наконец негнущимися пальцами она набрала номер одной из больных, та проходила химиотерапию, ещё тогда, когда Надежде Николаевне делали первую операцию.
- Анну Сергеевну, попросите пожалуйста, - произнесла она, впервые не стесняясь своего, «никакого», то ли женского, то ли мужского голоса.

Девичий голосок, ответивший на том конце провода, замолк. Но через паузу, показавшуюся Надежде Николаевне вечной, сказал: «Она, знаете ли, скончалась, около месяца назад». И уже деловито-быстро спросила: «А кто её спрашивает?»

Надежда Николаевна вышла из будки, так и не повесив трубку на рычаг.

«Куда пойти человеку?» -   вопрошал Мармеладов.

И кто ещё?

И кто ещё?

Да мало ли их было и есть?!

У них, у тех, кто «никто» есть «своя» дорога. И  Надежде Николаевне было ведомо куда ведёт она...


- элементарий  
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
+ элементарий   размещение сайта: Центр Исследования Хаоса