Органон : Литературный журнал
 

  скрупулы
Блогосфера Органона

 

  Дом-юного-туриста 14.08.2008 : ВАСИЛИЙ КОННОВ


 

Из щелей и пробоинок фанерных листов, небрежно закрывающих высоко посаженные оконные дыры, летит пушистый радостный снежок. Пацаны расхаживают от стенки к стенке, чешут себя сурово, скрашивая процесс узорчатым матом. Довольно часто срабатывает взаимовыручка, и пацаны чешут друг дружке такие места, куда дотянуться бывает сложно. В силу непонятно чего, кожа у нас сходит постоянно и просто, на раз-два-три. На четыре-пять отрастает новая. Похабная такая, розовая кожица. Когда она крепчает и цветом своим нормализуется, каждый из нас надеется, что на этом линька закончилась. Но нет. Цикл повторяется всякий раз, когда кожа восстанавливается полностью. Соскабливается на раз-два-три. А попробуй не скоблить - зудит несносимо. Я полагаю, это какое-то кожное заболевание, о котором никто из нас доселе не слыхивал. Понятно откуда ему взяться: отсутствие элементарных дерматологов, сплошная антисанитария и фанерные окна, с щелями и пробоинками. И снежок к нам залетает независимо от времени суток и года. Даже когда на улице пекло. Откуда этот снежок берётся, спрашивается? Тоже загадка.

Здесь никто не читает. Не потому что безграмотные. Не потому что глупые. Не потому что здесь темно - наши глаза давно привыкшие к тусклому. Книги гниют от особого здешнего климата. Ещё пуще гниют журналы и письма. Письма вообще гниют в одно мгновение - не успеваешь дочитать первую страницу. Обидно до спазмов, начинаешь кривляться, прятаться, за собственными шелушащимися пятернями. Как я двадцать минут назад. Сейчас уже отошёл, а поначалу была истерика. Меня все тут знают, как человека склонного к аффектам. Мы все тут аффективные. Принимаем друг друга безоценочно. Сижу, опёршись спиной на поганую стену, смотрю, на пацанов, мучаются. Сам отчесался буквально вчера. Сладкое время покоя, когда кожа ещё недоразвитая. Недоразвитой кожей пальцев легче считывать настенные надписи. Откуда-то они взялись, кто-то их выцарапал. Слизь их не покрывает то ли из брезгливости, то ли из уважения. Она занимает всё настенное пространство, за исключением этих надписей. Я так понимаю, что слизь это какие-то дурацкие микроорганизмы. Возможно, из-за них мы подвергаемся безостановочной линьке. Всё в этой жизни как на подбор взаимосвязано, всё втекает, врастает одно в другое, образуя многокилометровую последовательность сиамских событийных близнецов.

Какое-то время назад я пришёл в милицейское отделение, прикреплённое к месту моей прописки. Хотелось сменить заурядную русскую фамилию Штакеншнейдер, на Дом-Юного-Туриста. Такая вот, лучше многих фамилия. У меня с ней переживания. К тому же прекрасно звучит: Илья Робертович Дом-Юного-Туриста, гораздо лучше чем Илья Робертович Штакеншнейдер. В школе меня дразнили штангенциркулем. И хотя официально я остался под старой фамилией, знакомясь с людьми, я всегда представляюсь как Дом.

Идея сменить фамилию навеяна была былью. Былью первой моей любви. Последней моей любви. Любви всей моей жизни и последующей жизни. Такой любви, как положено. Знаете, когда всё то, что до неё прожито, вычёркивается, ставится на поля галочкой, как ошибка в выпускном сочинении, ограждается снизу чертой, а дальше всё начинается предельно сказочное, другим цветом, ароматизированными чернилами. И думаешь, наблюдая за этими грядками аккуратного почерка, что не важно крайне многое. Не важно, что взойдёт в конечном итоге: морковь или хищные кроты. Всё одно: морковь можно съесть, от кротов не убежать не скрыться. Всюду настигнут прозорливые гадины. На какие бы высоты от них не забирался. Погрызут твои ходули, пустят тебя на шубу. Не важно. Просто стоишь под небом, и ловишь ртом мухеров, а прицельно, точнёхонько над твоим черепом в холодной усмешке скалится хищно наточенный копчик принципиальной судьбы. Но ты о нём ничего не ведаешь до поры до времени. Только чувствуешь иногда ровное дыхание в темечко, но сваливаешь его на жуков или ангелов.

По вине туманных туго запутанных обстоятельств, мы с отцом переехали из масштабной двухкомнатной квартиры в центре города (сталинский фонд) в некий пансионат Дом Юного Туриста, распластанный на окраине. Там нам выделили двухместный номер, состоящий из одной небольшой комнатки. Две кровати, два стула, две тумбочки. Ещё шкаф и настольная лампа, от чего-то только одна и не работающая. Завтракали, обедали и ужинали в столовой, вместе с другими постояльцами. Всего их было человек триста. На туристов они не походили. Волне потрёпанные, со склонностями к осёдлости. Таких молодых как я, в этой обители путешественников, было ничтожно мало, и все были ничтожествами со своими ничтожными интересами вроде лёгкой наркоты и групповых оргий. Больше нечем им было заняться. Всеобщее падение нравов. Всем остальным минимально за сорок. Кормили весьма и весьма. Мы с отцом (особенно отец) раздобрели. Не знаю за счёт чего нас тут держали на всём готовеньком. Мы ничего не делали во благо пансионата и ничего не оплачивали, в отличие от подавляющего большинства других постояльцев. Не хочется рыться в таких пустяках, слишком суетное это занятие. После бессмысленного полугодового существования по схеме номер-столовая-дворик-столовая-номер-столовая-номер мой отец влюбился в самую заметную из представленных тут женских особей, престарелую балерину Анну Павловну. Осознав глубину своей внезапно нахлынувшей страсти, он спросил у завхоза молоток, гвозди и разрешение на изменение внутреннего облика нашей комнаты. Слабохарактерный завхоз не устоял перед напористым русским обаянием, и комната наша превратилась в мини музей профессиональных достижений знаменитой русской балерины Анны Павловой. Персонаж с прибитых на стены фотокарточек в рамочках не шибко походил на вечно усталое слегка усатое существо, время от времени объявляющееся в наших апартаментах. В такие моменты я уходил прочь. Не для того чтобы обеспечить влюблённым пространство для совокупления, думаю, что никакого совокупления там не происходило, просто не мог находиться вблизи этой парочки. Какой-то светлой, для меня не предназначавшейся печалью, веяло от их сдержанных поцелуев и как бы случайных прикосновений друг к другу. Причём было видно, что сдержанность эта напускная, что у них под нею чувственные потопы, несмотря на уважительный возраст, что там бесчинствуют штормы, белеют одинокие паруса во всей этой глубине сибирских руд. Возраста Анны Павловны я не знал. Думаю, что и отец толком его не знал. Потому что не прилично спрашивать возраст у женщины, которая страстью пылает вопреки песку, неустанно с неё сыплющемуся. Возможно это от недосыпа. Иногда она приходила в нашу комнату внезапно, без предупреждения, в такие моменты мне требовалось время, чтобы собраться и освободить помещение, а прежде чем уйти я слышал её причитания. Она жаловалась отцу с завидным постоянством, что опять не спала всю ночь. Что стерильная машина своими ёрзаниями не даёт покоя. Что всю ночь напролёт стирает она бельё для тех достойных людей, что едут бесконечно долго в поезде Манчжурия-Венесуэла. Но не будь этой великой вещи, стерильной машины "Зингер" всё могло быть гораздо хуже, пришлось бы стирать самой, своими бедными нежными ручками. Правда, ведь у меня нежные руки? Наинежнейшие! - с рвением отвечает отец и деликатно целует старческую ладонь. Большинство постояльцев считали, что его любовь не в себе. Хотя кто они такие, чтобы судить о первосортном поезде Манчжурия-Венесуэла. Всё на свете имеет объяснение. К тому же ни им, ни мне, ни разу не доводилось побывать в её номере - может там и вправду стоит она - стерильная машина "Зингер" подарок усатого графа, прихлопнутого исторически обоснованными большевиками.

На чердаке здания проживал мужчина. Не знаю, как его звали. Элегантный худой, но сильно растерянный. Он выглядел на шестьдесят. В дневное время часами сидел во дворе и читал всё одну и ту же кафку. В те моменты, когда к отцу приходила любовь Анна Павловна, я выходил во двор и пристально наблюдал за прочтением кафки. Текст был ему более чем привычен, думаю, он знал его наизусть. Глаза его быстро бегали по страницам, пальцы часто их переворачивали. Книга была старая тяжёловесная. Чёрный качественный переплёт, но какой-то неродной. Словно старый давно уже себя исчерпал, а это последыш, с любовью, своими руками сделанный обладателем книги. На обложке полустёршимся золотом написано было кафка. Мужчина вчитывался в книгу, как в многоважный юридический документ, как в приговор к чему-то большему, чем просто жизнь или смерть. Он всё читал и читал днями напролёт всё одну и ту же кафку. Дочитывал и начинал снова. И так без конца, будто бы пытался найти ответ или хотя бы зацепку. Будто искал босой ступнёй спасительный выступ в скале. Всё одной и той же ногой шаркал по одному месту, где выступа не было. Но он верил в этот выступ. Верил, что он там есть или на худой конец вот-вот появится. Только в этом месте, больше негде. А под скалой естественно трупы на разных стадиях разложения многих и многих, самых разных альпинистов и геологов. Вечерами, когда темнело, мужчина брал кафку под мышку и уходил гулять по окрестностям. Временами, под настроение, я шел за ним. Следил незаметно, как мне казалось. Мужчина ходил бесцельно, иногда останавливаясь, чтобы облизать дерево, думаю, что это действие являлось попыткой достичь с природой гармонии.

Этот мужчина спускался в столовую по своему собственному графику, когда все остальные есть заканчивали. Официантки и поварихи давали ему богатые остатки, он благодарствовал и ел медленно. Он проходил сквозь этот мир, как раскалённый нож через слой мягкого сорта пластмассы, только без шипения и ядовитого запаха. Просто, легко, на раз-два-три, как сходит кожа в нынешнем месте моего обитания. Теперь каждый вечер я следовал за ним тенью. Он останавливался, лизал деревья. Я тоже стал пробовать. Приятное надо сказать занятие. Затягивает.

А потом Анна Павловна слегла. Заболела и умерла. Некому стало стирать бельё для достойных пассажиров поезда Манчжурия-Венесуэла в нашем общем Доме Юного Туриста. Прощались с ней всем пансионатом. Мужчина с кафкой, незаметно для всех, кроме меня, подбросил ей в гроб дорожный набор в целлофане, какие обычно дают в купейных вагонах. Знаете: ложка, вилка, нож, мыло и салфетки. Видимо он тоже был осведомлён, введён в курс дела. Дверь в её комнату отчего-то заколотили досками. Единственная грубо заколоченная дверь среди остальных не заколоченных смотрелась, прямо скажем, диковинно. Зачем это понадобилось? Может статься, это мой отец применил высокоразвитое русское обаяние на несчастном пансионатском руководстве, чтобы воплотить свой душевный каприз. Либо замешено здесь было ещё что-то, чего я недопонимаю. Почти ничего не изменилось. Отец вернулся к бессмысленному существованию по схеме номер-столовая-дворик-столовая-номер-столовая-номер, но уже подкошенный. Мужчина с кафкой продолжал свои поиски и прогулки. Во время одной из них он ушёл от пансионата слишком далеко, в сторону леса, не своей походкой. Я не рискнул податься за ним. Вернулся к себе. Ночью не спал. Думал о нём, а ещё мне казалось, что через стены и потолки доносится ритмичное ёрзанье стерильной машины "Зингер".

Следующим днём мужчина не читал кафку во дворе пансионата. Там вообще не было ни его, ни кафки. Ни разу в течение дня не появился он и в столовой. Я пристал с расспросами к официантке, но та меня проигнорировала, будто я в любовники ей набивался (а может именно потому, что не набивался), ушла относить грязные тарелки. После ужина я пошёл по вчерашнему маршруту, но не смог заставить себя проследовать дальше того места, на котором я потерял его из виду. Ни с чем вернулся в пансионат. Поднялся на этаж выше своего и подошёл к заколоченной двери. Прислонился к ней ухом. Тихо. Никаких шумов, никакого ёрзанья. Прибитые доски не тронуты. Я спустился, подошёл к своей комнате и под дверью обнаружил книгу. Ту самую кафку. Я поднял её, перелистал. Положил под мышку и побежал прочь. Лизал деревья всю ночь напролёт, от счастья. Значит, он всё-таки знал обо мне, принял меня как ученика. Он нашёл выступ и взобрался наверх. Оставил мне кафку. Как мантия с царского плеча. Утром я заглянул в номер. Отец не сказал ни слова по поводу моего ночного отсутствия. Я взял свой паспорт и пошёл в милицейское отделение. Сказал там, что хотел бы сменить фамилию. Милиционер оказался тупой и пузатый, хамло какое-то. Более всего ненавижу хамов. Он назвал меня ёбнутым после того, как я многократного повторил свою просьбу. Тут со мной случился самый первый аффект. Я размахнулся и дал кафкой ему по морде. И хотя удар был не слишком сильный, милиционер упал, причём крайне неудачно, ударившись виском об угол сейфа.

Я хожу вдоль стеночки и считываю пальцами надписи. Здесь написано: "Дом напротив убийств. Лает. Бегут, задрав кулаки". Рядом другой кусок: "Меня убили. С тобой разговаривают". Не знаю чьё это. Не знаю, что это значит. У кого ни спрошу, никто не знает, не может объяснить. Да эти надписи никому и не нужны, кроме, разве что меня. А мне интересно. Интересно, почему они не зарастают микроорганизмами. Я сам недавно что-то карябал ложкой. Я писал "кафка". Писал долго, старательно. Когда старательно что-то делаешь, это помогает отвлечься от зуда. У меня как раз тогда всё дико зудело. Я процарапал глубоко, но буквально через пару часов не отыскать было надписи. Она заросла микроорганизмами, скрылась от глаз и прощупываний. А эти вот нет. С ними другая история. Сгнило письмо от отца. Не дочитал как обычно. Я так и не прочитал кафку. Ни разу. Её изъяли, как орудие преступления. Вряд ли когда-нибудь прочитаю. Говорят у них на складах сплошная анархия. Говорят, что тамошние крысы съедают всё беспредельно. Однажды съели целиком нож модного серийного маньяка. Про него (про маньяка, а не про нож) ещё фильм сняли американцы. Я убеждён, что там не крысы. Крысы на такое не способны, они изучены мною подробно. Это кроты, это хищные всепоглощающие кроты поселились на складе улик. Чего уж теперь гадать о кафке. Я никогда не прочитаю, никогда не найду. Не важно. Всё летит и летит снежок сквозь фанерные окна.

Яркой кометой мчится сквозь бытие поезд Манчжурия-Венесуэла. Достойные люди сидят в вагоне-библиотеке, читают кафки, рожают детей в вагоне-роддоме, умирая, сходят с рельс прямо во время пути, молча. Никаких остановок, никаких обмороков. А в чьих-то старческих комнатах упорно работают надёжные стерильные машинки "Зингер", обеспечивая пассажиров наисвежайшим бельём.


- элементарий  
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
+ элементарий   размещение сайта: Центр Исследования Хаоса