Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

Памятник
16.11.2007 : АЛЕКСАНДР ЗАКЛАДНОЙ

 

 

-1-

Он выглядел точно так же, как и в тот день, десять лет тому назад, когда они виделись в последний раз. Ясноглазый, и чем-то обеспокоенный, сын стоял на каменном мосту и задумчиво бросал камешки в реку. Она кинулась к нему, хотела обнять его, расцеловать, но он отстранил её и сказал равнодушно, глядя себе под ноги: "Не надо, мама. Пока не надо".

- А когда же, когда? - отчаянно спрашивала она, хватая его за руки, за воротник рубашки, - хотелось прикоснуться к лицу, но он не давал, постоянно отворачивал голову.  Спрашивала и сама удивлялась собственному вопросу, - ей бы узнать, отчего он стал таким, равнодушным и злым, а вырывалось только одно: "Когда же? Когда?"

-Скоро, мама, - наконец выдавил он. - Теперь уже совсем скоро.

-Хорошо, - кивнула она, и проснулась.

На миг приоткрыв глаза, женщина попыталась заснуть снова, но сон больше не приходил. Она встала и подойдя к зеркалу над комодом, долго смотрела на свое отражение - маленькая, уже немного сгорбленная старуха с выцветшими белесыми глазами в нелепой ночной рубашке.

Она очень давно хотела увидеть сына во сне, свечки ставила в церкви,  молилась вечерами, требуя этого от Господа, ходила на кладбище, к могиле мужа, злилась, говорила ему, чтобы тот воздействовал на сына там, на небесах, но он всё не снился, - проходили года, а он не снился ей, и иногда, когда всепоглощающая тоска охватывала её полностью и с болью кружила по водоворотам памяти, она в отчаянии громко кричала сыну:

- Приснись мне, сыночек! Приснись!

Сегодня же это наконец случилось и она впервые за много лет почувствовала легкость. Придя на кладбище, она простодушно рассказала свой сон могильному кресту, полила росшие там цветы, и прощаясь, сказала супругу:

- Потерпи немного. Теперь уж точно скоро свидимся. Паша пообещал мне. Потерпите еще чуть-чуть.

Полил небольшой дождик, и она заторопилась домой - ей захотелось уснуть и попытаться вновь увидеть сына.

Возле её дома творилось что-то неладное - прямо под подъездом стояла блестящая черная машина с флажком на капоте, облокотившись на которую, курил негр в смешной желтой рубашке. А вокруг него гомонила толпа её соседок,  - заметив, что она идёт, женщины враз закричали, перебивая друг друга и показывая на неё пальцами. Негр улыбнулся, - у него были очень белые зубы, - и широко шагнул ей навстречу.

- Мария, Мария, - окружили их соседки. - Про сына твоего весточка, про Пашу.

Негр, легонько пожав ей руку, сказал:

- Вы Мария Ветлугина?

Она смогла только кивнуть.

- Я представитель посольства Народно-демократической Республики Гвинея. Вы должны поехать со мной в посольство - вас ждёт Чрезвычайный и Полномочный посол Гвинейской республики.

-Зачем? - выдавила она, но внезапно всё поняв, снова испытала старую ненависть. Гвинея - это Африка, проклятая Африка, которая отняла у неё сына!

- Речь идет о вашем сыне, - подтвердил её догадку негр. - Посол вам всё объяснит.

Она кивнула, влезла с его помощью в машину, и отъезжая, с чувством непонятного удовлетворения увидела завистливые и злые взгляды её соседок по дому. Как-то так получилось, что за двадцать лет, прожитых здесь, она так и не смогла расположить их к себе. Да и не хотела этого делать. 

Посол Гвинеи оказался толстым чернокожим мужчиной. Встретив её в дверях, он провёл её к мягкому креслу, расспросил о здоровье, путаясь в падежах, и после небольшой вступительной речи вручил глянцевый лист бумаги с большим гербом в левом углу. Она взяла его, отодвинула подальше от глаз, и медленно, вчитываясь в каждое слово, прочитала то, что было написано на бумаге.

"Чрезвычайное и Полномочное Посольство Народно-Демократической Республики Гвинея в Российской Федерации по поручению Президента Народно-Демократической Республики Гвинея Нбанаги Сену приглашает Вас в качестве Почётного гостя на торжественные мероприятия, посвященные десятой годовщине со дня смерти Героя Революции Гвинеи Пабло Ветлугина...".

Мир ушёл из под ног. За какой-то миг её давно бесцельная жизнь снова наполнилась глубочайшим смыслом, - ей предлагали то, о чём она никогда не смела даже мечтать, - увидеть место его смерти, и наверняка его могилу, оказаться на которой для неё было недосягаемым прежде счастьем. Сотни ночей просила она у Бога этой милости, но и сама понимала, что это невозможно – она не знала прежде даже названия страны, в которой он погиб. Как сказали тогда - "где-то в Центральной Африке"...

Самолёт в Гвинею вылетал через две недели – нужно было оформить загранпаспорт – но уже с вечера её осадили журналисты. Не привыкшая к такому вниманию, она быстро освоилась, ладно, но односложно отвечала на вопросы журналистов, и как могла, расхваливала своего сына.

"Знали ли вы, что ваш сын воевал в Гвинее? - "Нет, не знала".

"Знали ли вы, что ваш сын погиб в Африке? - "Да, знала".

"Знали ли вы, что он герой революции? - "Нет, не знала".

И десятки таких же вопросов, на многие из которых у неё не было ответа.

Поздно вечером пришли ещё двое, молодые корреспонденты. Она была наверху, этажом выше, и разговаривала с соседкой, стоя на лестничной клетке. Журналисты, не обнаружив никого дома, решили подождать её возле двери, и закурив сигарету, продолжили какой-то разговор. Увидев их через пролёт, она захотела спуститься, но соседка, увлечённая разговором, не пустила её, сказала, что ничего не случится, если им придётся немного подождать.

Внизу речь пошла о её сыне - она сразу поняла это.

- И сделали из него культового персонажа, пример для молодёжи. - сказал громкий бас. - В данных условиях это было просто необходимо. А ведь страна бунтует – пойми, Серега, маленький прецедент, и народ сбросит Нбанагу со всеми его прокоммунистическими идеями. Правда, пока он ещё  силён, конечно... Я утром в Интернет залез, посмотрел, что там и как. Короче, власть его практически неограничена. Для большинства населения, малограмотных запуганных крестьян - он Бог, а кровавый военный переворот, который он осуществил, теперь преподносится как Великая Революция. Вообще, там интересная ситуация, чем-то напоминает северокорейскую. Ну или наши тридцатые годы. Тысячи замученных, тысячи убитых, а для народа  - вождь всё равно бог. Одно отличие - мы воздавали хвалу товарищу Сталину за счастливое детство, за хороший урожай, за снег зимой, за солнце летом, а они, наверное, благодарят божественного Нбанагу за большой улов крокодилов. Всё точно так же. Правда, оппозиция в Гвинее достаточно сильна и влиятельна, и она свалит его, можешь мне поверить. Да и американцы к этому региону присматриваются – там месторождения алмазов, и они вполне могут устроить какую-нибудь заварушку.

- Наверное. Но вообще, как бы там ни было - для женщины этой, конечно, счастье, - сказал другой, тонкий голос. – Представь: давно пропавший сын вдруг оказывается героем. 

- Героем ли? - произнес бас. – Не смеши. Скорее всего, он и не воевал вообще. Кто теперь знает - может, его в пьяной драке подрезали? Или просто машина сбила, или сунул нос куда не надо. Там ведь все на наркотиках завязано - в Гвинее, как и в Колумбии, наркобизнес - практически основная статья бюджета страны. В любом случае, он русский, и он погиб  - не знаю, кто подал Нбанаге идею, но пиар-кампания получилась превосходной. Мать его разыскали... Полгода назад о нём вообще никто в Гвинее не знал, а теперь уже десятая годовщина смерти; его изображение на плакатах, на футболках,  - лицо белого русского парня знает вся страна. Кстати, обрати на это внимание - у  меня большие подозрения, что тот, кто это затеял - Нбанага или кто-то другой, просто содрал идею с кубинского культа Че Гевары. Как-то уж очень всё похоже - и  вездесущий грозный лик на плакатах, и героическая смерть во имя свободы народа, ну и всё прочее. Умные люди, разумеется, это понимают, но молчат. Я тебе даже больше скажу - когда режим Нбанаги рухнет, то этот Ветлугин автоматически превратится в главного врага нации, пособника тирана…

Соседка молчала и делала вид, что ничего не слышала, но по её лицу ясно пробегала тень злорадства.         А она спустилась вниз, хотела всё им объяснить, но не могла связно связать слова, раскричалась, и  вдруг почувствовав слабость в ногах, зашла домой и захлопнула дверь перед их носом. Сердце бешено колотилось. Надо успокоиться, успокоиться, - эти глупцы ничего не понимают, они не знают, что её сын - настоящий герой, герой, которых и во всём свете единицы. Этой ночью она долго и горько плакала и утирала слезы краем халата.

-2-

В аэропорту гвинейского города Дабола её встречала поначалу совсем небольшая делегация, но уже через десять минут, при выходе из аэропорта, она попала в гущу пёстрой толпы, приветственно кричащей ей и размахивающей цветами.

Её, совершенно растроганную, посадили в зеленую машину с открытым верхом и привезли в одну из гостиниц в центральной части Даболы. Первый день, пока она привыкала к климату и другому поясному времени, ей почти не запомнился. Правда, её снова осаждали журналисты, но это были другие, настоящие журналисты, горячо любившие Павла, и она отвечала на их вопросы с радостью. Приставленная к ней переводчица, когда-то учившаяся в Одесском Политехе, довольно хорошо изъяснялась на русском языке, поэтому языковой проблемы не существовало. Но она всё же не находила себе места - то, ради чего она прилетела сюда, должно было произойти только послезавтра, и следующий день, несмотря на бесчисленные встречи с разными людьми, конференции, открытия мемориальных досок, для неё тянулся невообразимо долго. Её звали на торжественные обеды руководители города, обещали, что на церемонии будет сам Президент, но ей было всё равно.

И всё же время пролетело быстро. Утром долгожданного дня её с почётом привели в огромный холл какого-то большого здания, где к ней подошел пожилой, но очень высокий негр в желтом пышном одеянии.

- Его Высочество Нбанага Сену, - почтительно зашептала переводчица, склонившись в поклоне.

А она - не склонилась. Она просто посмотрела на него и протянула ладонь. Президент, помешкав мгновение, поднес её руку к своим губам и поцеловал.

Далее была напыщенная речь, из которой она, несмотря даже на присутствие переводчицы, ровным счётом ничего не поняла, хотя суть, разумеется, была ясна - он говорил о сыне, хвалил его, восхищался им и часто-часто со смешным акцентом повторял:

- Пабло Ветлугин, Пабло Ветлугин.

Однако эта длинная речь на чужом языке очень скоро утомила её, и она попросила переводчицу:

- Скажи, что я хочу увидеть сына.

Так и сказала - "сына",а не могилу, хотя подразумевала, конечно, последнее. Президент  Нбанага, услышав её просьбу, кивнул.

Спустя нескольких часов езды по ухабам - правда, на шикарном джипе, рядом с президентом, - она оказалась на площади, в центре которой стоял большой памятник, закрытый шелком. Возле памятника был сооружена деревянная трибуна. От множества людей вокруг рябило в глазах.

- Ваш сын отныне покоится здесь, на этой площади, -  торжественно произнёс президент, и указав пальцем на закрытый памятник, добавил, - Мы перезахоронили его тут, ибо именно на этом месте он принял смерть в те грозные дни. С сегодняшнего дня его могила увенчана скульптурой, которую изготовили лучшие мастера нашей страны.

- Хватит разговоров, - подумала она нетерпеливо. - Покажите мне сына.

И выкрикнула:

- Покажите мне сына!

Диссонансом вплетаясь в её спутанные мысли, хрипло заревела музыка, заиграл неторопливо и величаво оркестр, и по едва заметному знаку президента шелк сполз с памятника.

…Да, вот он - её сын. Она не узнала его сразу, не признала сердцем, хотя сделали памятник очень точно, наверное, по какой-нибудь его фотографии. Человек, запечатлённый в бронзе, и был, и в то же время не был её сыном. Скульпторы добавили что-то неуловимое, такое, что отдаляло её от него. Этот памятник не был памятником её сыну - это был памятник герою гвинейской революции.

Не таким она помнила его, и не таким хотела видеть. Спутанные бронзовые волосы, густая борода, - а ведь и правда, во сне он тоже был с бородой, - прищуренный взгляд из под сросшихся бровей, - нет, а вот это неверно, у него были аккуратные тонкие брови, как у молоденькой девушки, - и автомат Калашникова, прижатый к груди правой рукой. На военном камуфляже, наполовину расстёгнутом, - незнакомые ей нашивки и медали. Глаза прищурены, но смотрят куда-то вверх, не на неё.

Президент подвёл её к памятнику, и почтительно отступил назад.

При помощи каких-то людей она взобралась на специально сооруженные деревянные ступени – ох, как это правильно, как хорошо то, что они подумали даже об этом, понимали, что она захочет прикоснуться к памятнику, такому большому, что и не дотянуться... Затем долго, очень долго гладила шершавой рукой бронзовое лицо своего сына, целовала его грудь, прижимаясь щеками и лбом к прохладному металлу, а после, обхватив памятник руками, зарыдала.

Вся застарелая боль её, все душевные раны, все бессонные ночи вплелись в этот порыв. Слёзы стекали по бронзовой груди, задерживались на орденах, а затем бесшумно падали вниз. Ради этого она жила, ради этого мгновения, и теперь знала, что её смерть будет лёгкой. Она суетливо целовала памятник, гладила зачем-то ствол автомата, висящий у него на плече, а собравшиеся вокруг люди не издавали не звука, чтобы не помешать ей.

И когда она спустилась, повернулась к людям, и с неимоверным трудом превозмогая душившие горло слёзы, сказала единственное гвинейское  слово, которое выучила: "Ахкнегу" (спасибо), то увидела, как собравшийся на площади народ - кто быстро, а кто неуверенно и медленно - склонился перед ней в поклоне.

Она не знала, действительно ли все они любили её сына, все ли считали его героем, но сотни склонённых перед ней голов говорили сами за себя, и она упала бы, полностью обессиленная, если бы президент не поддержал её, заставив опереться о руку.

Потом, когда она села на самое почетное место, а незнакомые люди с орденами говорили с трибуны о её сыне, - и говорили так страстно, рассекая воздух крепкими чёрными кулаками, так быстро, что переводчица  почти не успевала за ними, - в её сердце поселился покой. Она почти не слушала выступающих, так как знала всё, что могут сказать о её сыне, но все равно никогда не скажу. По-настоящему его знала только она. Одна она.

Глядя на памятник, она чему-то улыбалась, радовалась, что скульпторы не забыли родинку на левой щеке, и беспокоилась, видя, что летающие вокруг птицы непременно хотят сесть на голову её сына.

Речи закончились.  Грянул марш, и совершенно неожиданно, из-за спины взрослых, появились шеренги черных ребят. Мальчики и девочки в одинаковой темно-синей одежде, старательно чеканя шаг, шли по площади Пабло Ветлугина.

 - Это ученики лучшей школы города, которой теперь присвоено имя вашего сына, -  сонно объяснила переводчица.

Передняя шеренга трубила в рожки, вторая - несла портреты сына и каких-то других, угрюмых людей с усталыми лицами. Детей было много - они шли, маленькие, сосредоточенные, гордые, и все поднимали правую руку, когда проходили мимо памятника, и ещё раз, когда равнялись с трибуной, на которой сидела она.

И рука её, сухой маленькой старушки, вдруг непроизвольно поднялась и сжалась в кулачок, приветствуя и этих детей, и своего сына, застывшего в бронзе, и вообщё, всё на свете. Сквозь застлавшую глаза пелену она увидела, как сразу заволновался и заколыхался строй ребятишек - теперь все они смотрели только на неё, - и в их взглядах видела взгляд сына, и утирала другой рукой струившиеся по лицу слёзы.

…А дети всё шли и шли.

 

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса