Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

Год одиночества
(1-4 января)

08.11.2007 : ИГОРЬ ШЕВЕЛЁВ

 

Что сказать мне о жизни?

 

1. 1 января.

Первое, что вспомнил, проснувшись, что должны прийти гости. Включил все четыре конфорки, поставил вариться для салатов картошку, яйца, сосиски, морковь со свеклой. Вспомнил, что можно сделать сырный салат с чесноком - под водочку, рыбный с крабовыми палочками, паштет. Понял, что сейчас это для него и неподъемно и муторно. Поколебавшись, позвонил Людочке, соседке. Не поможет ли? Вечером придут друзья, и если у нее нет ничего лучше, могла бы посидеть с ними. Конечно, сказала, помогу, а насчет вечера будет видно. Девочка добрая, неназойливая, этого у нее не отнимешь. Понимаешь, продолжал оправдываться он, поставил все вариться, но мне до завтра надо еще статью сделать, я не успею нарезать. Понятно, я приду. Ничего ему на самом деле не надо было писать. Пока она будет готовить, он посидит в кресле, соберется с духом, посмотрит в окно на падающий снег. Там уже все есть - водка, лук, соленые огурчики. Если сможешь, купи хлеб. Два белых, два черных. А так и селедочка в винном соусе, консервы рыбные. Главное, нарезать и разложить. Чтобы женская рука была.

Падал снег, и даже безобразный вид из окна на кубы домов напротив и школьную спортплощадку между ними был покоен и умиротворяющ. Как обычно по воскресеньям мужики гоняли мяч. На этот раз он им даже не позавидовал. После исчезновения жены он старался себя и дом поддерживать в полном порядке. Приходившие гости удивлялись как все чисто, и холодильник полный, приготовлен и суп и второе, и припасы есть, и бутылки в баре стоят, и пыль вытерта. Я просто не пачкаю, объяснял он приходящим к нему дамам и господам, прижимая чистосердечно руку к груди. С глажкой были, конечно, проблемы, но тут он призывал Людочку, которую не афишировал. Два одиночества в ночи это не для печати.

Короче, к приходу гостей все было готово. Бутылки и закуски расставлены, шампанское с водкой вынесены на лоджию охлаждаться. Сам надел выходную рубашку и брюки, Людочка пошла покормить ребенка и принять ванну. Договорились, что зайдет после семи и посмотрит по ситуации. Не понравится - уйдет тихо. Да, может, вообще еще никто не придет, и тогда поужинаем вдвоем, говорил он. При свечах, Эллингтоне и возвышенной меланхолии. Гость пошел, когда он перелистывал Беньямина, перелистывающего Пруста, перелистывающего письма госпожи де Севиньи. Толя с Мариной, как всегда, пришли первыми. С кучей подарков ему, бедному-одинокому: джинсы, которые Толя схватил себе в Париже, но оказались малы ("Смотри, Мариша, в самый раз!"), джин, всякие консервы, вещи для кухни ("Знаю, что тебе все пригодится..."). Увидев сервированный стол, Толя резко взбодрился. Сделав круг по квартире, сказал, что все голодны, время назначенное наступило, и опоздавших не ждут. "Ну что ты давишь", - попробовала урезонить его Марина, но он, действительно, был прав. Опоздавшие приходят под первое чоканье. Поэтому он внес с лоджии пару смирновских - белую и клюквенную. Остановились на белой, намазали икорку, взяли огурчиков, салата, грибков, выпили, закусили, налили по второй. Тут же, конечно, раздался звонок в дверь. Было хорошо. Он сидел в углу дивана, ел, пил, гости как бы обходились и без него, все шло замечательно.


2. 2 января.

Большего ужаса она в жизни своей не испытывала. Проснулась, рядом чужой мужчина. Чужая комната, постель, квартира. Потом все вспомнила. И их любовь несколько раз кряду. Последний раз, между прочим, не кончила и, кажется, расцарапала ему грудь. Он что- то бурчал, но так ему и надо. Вообще сложное ощущение. Что-то хорошо, что-то плохо, но смысла задумываться нет, потом будет видно. Но это чувство при пробуждении: - что я тут делаю с чужим человеком? - ей запомнилось. Сильное чувство. Она встала и пошла в ванную, не беспокоясь, разбудит его или нет. Закрылась. Провела инспекторский осмотр - тюбики, дезодоранты, шампунь, одеколон - ничего интересного. Проверила не очень ли грязная ванная. Не очень. Пустила большую струю воды. Это ощущение чужого человека рядом было и в первое время замужества. Нужно было усилие, чтобы не обращать внимание. Перед тем как залезть в ванную, проверила все ли у нее в порядке после его желания показать, какой он мощный мужчина. Да нет вроде все нормально. И в школе так было или когда с родителями сидишь и вдруг думаешь - а почему именно они родители? Почему меня зовут как зовут, а не, скажем, Юля, как она всю жизнь мечтала? Как в детском анекдоте: "Откуда вы с папой узнали, как меня зовут?" Нормальная отстраненность, которая потом, к сожалению, проходит. Жаль. В первый раз все кажется странным и потому резким. В постели это тем более прибавляет страсти - вроде бы ты кому- о изменяешь с первым встречным. Как шлюха, которая может с любым. Так этот и есть любой. Такого в тебе еще не было. А наутро все кажется странным. Поэтому она и не особенно старалась прилично себя вести. Обойдется. Когда он начал потягиваться и на нее поглядывать, она сразу сказала, что не любит утренний секс. Он и уснул снова. Неважно, шутила она или нет. Чтобы было приятней лежать в ванной, вылила туда чуть ли не полбанки шампуня. Небось, не обеднеет. Даже не прислушивалась, что он там делает в комнате, проснулся или уже помер. А самое будет приятное, она заранее знала, когда выходишь на улицу совершенно одна.


3. 3 января.

Сколько он себя ни помнил, мечтания его упирались в придумывание себе квартир или убежищ в излюбленных местах Москвы, Питера, Парижа, Калуги - где угодно, лишь бы укрыться ото всех. Внутренняя жизнь конвертировалась в разнообразие видов из окон. Подобно тому как сон зависит от формы подушки под головой, так письмо его рождалось жильем, в которое он прятался как в ракушку. Всюду он поднимался тихо по лестнице, стараясь избежать встречи с соседями, тихо открывал ключом дверь и, лишь заперев ее, чувствовал себя в относительной безопасности. Теперь можно было работать над подробными и совершенно неожиданными планами овладения миром. Однако жизнь шла, и в каждом из воображаемых укрытий оказывался тот или иной неопознанный труп, закрывающий ему туда ход. То есть кольцо сжималось не только снаружи, но и в глубокой нутри, предназначенной для интимного бегства. Он был там, где был. Времени на дорогу куда бы то ни было не оставалось. Домовладельца не получилось. Сгинь, где есть, или живи как можешь. Когда домашние прижимали, делая существование невозможным, он все равно принимал окрас чего угодно, размазывался по стене, изображал из себя что хотели, лишь бы оставили в покое, дали дожить до ночи, когда все заснут, и он сможет дописать одну страницу и додумать следующую, сможет дочитать журнал или книгу и снова начать разматывать душевную нить, сужденную ему даром письменной речи. И плевать на тех, кто лежит сейчас, полуразложившийся от гашеной извести, в квартирке на Елисейских полях, на Второй Рождественской, на Интернациональной или в том подъезде на Тверской, где расположился клуб филуменистов. Чья бы это ни была крыша, его это не волновало. Он уже путал своих родителей с собственными детьми, жену с невесткой, внучку с бабушкой, поскольку все они совершенно одинаково сокрушались, что он какой-то не такой, и он сам им посильно в этом помогал - действительно, не такой. Пил валокордин, сидел с валидолом под языком. Он переможет, пересидит постное время. Его не найдут, все перемелется, все будет хорошо.

4. 4 января.

Зима, чужие сны, ярко освещенный консерваторский подъезд. Ее пугали не зеркала, а отсутствие в них отражений. Все было единожды, и узнавать надо было сразу, без подобий. Как думать из сумасшествия. Накрашиваться можно, но не заглядывая в зеркальце. Шок, клоунада. Вроде той музыки, что ударила ее по мозгам в Малом зале. Она даже закрыла лицо руками и заплакала, не отдавая себе отчет то ли в унижении, то ли в счастье. Нет, скорее, от ужаса, что вот опять смешали с грязью, сколько можно... Она жила за двоих: чувствовать одинаково, умереть в один день, в одиночку не получится. Но не получилось и так. Это вроде Айседоры Дункан, танцевавшей соло "Разлуку", и потом к ней подошла вдова Вагнера: "Милочка, как вы с вашим партнером хорошо танцевали! Где же он, я хочу выразить ему свое восхищение". Старуха так и не поверила, что никакого партнера нет. Иначе зачем этот глупый скандал по поводу грязной посуды в раковине и кому выносить во двор ведро с мусором! Все слишком просто. Наверное, она действительно жила за спиной, а спина исчезла, и больше нельзя танцевать соло за двоих. Музыканты кончили играть этот ужас, стали разводить руками. На сцену выпрыгнул маленький, взъерошенный, улыбающийся композитор, нелепый как вся его музыка. Тоже вот выразил себя, и весь мир притих в тоске, зажимая уши руками. Ей пришло в голову, что он испытывает тот же смертный страх, что и она, но знакомиться с ним, разделять его чувствования она бы не стала никогда. Пускай каждый умирает в одиночку, это правильно. Все стали подниматься со своих мест. Народу было немного и, наверное, поэтому все старались соблюдать тишину даже после концерта. Будь перерыв, вообще никого бы не осталось. Она задержалась в туалете, пытаясь то ли припудрить нос, то ли разглядеть в зеркале свой взгляд. И то, и другое неудачно. Когда подошла в гардероб брать дубленку, из публики никого не оставалось, и сами музыканты двигались к выходу. Автор тоже брал свое пальто, перекладывая что-то из кармана в карман. Из-за неуверенности, наверное. Зачем-то она сказала ему спасибо. Он обрадовался. "Неужели вам понравилось?" - "Скорее, потрясло, - сказала она. - Такое не может нравиться. Вроде "Ста дней Содома", которые я не досмотрела с мужем по видео, потому что началась истерика". Она кивнула ему и пошла к выходу, оставив, кажется, с раскрытым ртом. "Постойте, вы до метро? Пойдемте, если не возражаете, вместе, я вас провожу".

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса