Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

ЗВОНАРЬ


26.08.2008 : АРТЁМ СЕРИКОВ

 

 

Жизнь Егора Беспалова напрочь лишена событий и полна функций. Он родился в такое время, что народ наш постигал механику. Революция прошла, война кончилась, - тут и ему свет явился. Деревня его Журавлёвка стоит на сухом юру Среднерусской возвышенности. Солнце ее обожгло, ветер обдул, дождик окропил. Да мало ль таких Журавлёвок.

Тогда люди жили свободно, в городах не толпились, один на другом дом не строили. Собирались только в церкви и на войне. Одно верно, так много тела никогда не скапливалось. Егор так себе понимает, что рассудок есть напряжение тела. Где больше напряжения, туда и человек. Потому все в городе, что стали жить рассудком. Сам он всю жизнь был электрик. Под механикой он разумеет вообще всякую науку как механизм действия логики.

Вот и были такие задумчивые времена, что чертежи пошли в народ. При Грозном царе один человек сконструировал крылья и упал с колокольни. Теперь же все мастерили крылья, чтобы сообща лететь. Если не за Богом, то хотя бы за тем, чтобы узнать, верно ли говорят, будто Бога теперь нету. Егор услыхал такое слово "богоискатель" и поразился

Бывают такие народы, что хотят правды и света. У них жизнь в сплошное доказательство превращается. Революция сказала: "Правда - это знание!", а что такое знание. Это вот, к примеру, столбы. Егор Беспалов собственноручно их ставил. Машину подгоняли, провода тянули аж от Вейделевки, через Гремячий Лог, и в деревню пришёл свет. Спрашивается, что такое свет? Свет есть поток электронов. Что такое небо? - Небо это атмосфера… ну, если дальше судить, - солнечная система. Юрий Гагарин всему народу доказал, что это так есть на самом деле. Взял и полетел! И вернулся же. И говорит на весь мир : "Я там был, но Бога не видел". Кто знает, может и тому человеку, что бросился с колокольни, поверили, кабы он не разбился или хоть-мало пролетел над миром. Говорили бы: "Ай, да соколик! Взял ведь и полетел с колокольни!". Так был ведь и человек, что упал с колокольни, и не разбился. Звали его Серафим Саровский. Но он то без крыльев полетел. Народу надо, чтоб с крыльями. Святого Господь подхватит, а тут простой смертный в небе, Гагарин.

А, вот, скажем, разбился бы Гагарин - и всё. Никакого чуда, считай, нет. Мыслимо ли : человек в космосе, там куда подымали глаза, куда молились, в эту нестерпимую бесконечность… улетел на игле, а вернулся в яйце. Зачем же он после разбился? Об эту же самую землю.

В жизни есть две воли. Одна - воля Божья. Другая - воля небесная, это когда тебя земля не держит. По одной человек любит, по другой тоскует. Егор Беспалов больше тоскует. Сначала он в деревне рос, ходил по-грибы, рыбалил окуней, помогал отцу, учился быть электриком. Потом тянул он в деревню свет, жил в уездном городе семейно. Власть переменилась. Все поехали работать Москвой, и он за ними. Там он и помер. Сердце у него схватило, когда он переходил большую дорогу в неположенном месте. А что за человек был Егор Беспалов, мало, кто знает, какой заметный. Очень высок. Больше двух метров, огромен в плечах, страшен почти своими размерами. Однако, не рост и не лицо его выделяют, а голос. Таким голосом можно столбы валить. Ко всему без исключения живому существу он был добрый. Шарика любил и, пьяный, надевал ему свою шапку, чтобы уши не мёрзли. Но теперь собаки у него нету, потому что Беспалов помер. А Шарик еще живёт в деревне.

Всегда Егору жаль деревни. Сядет, и ну тосковать, так что всем за него грустно. А что с деревней? Да как-то и совестно сказать по нынешним временам. Смеяться будут или дураком сочтут. Отплакались в России по капустным грядкам, жеребятам и поездам, устали помирать на московских изогнутых улицах. А ты попробуй сдохни на шестиполосной эстакаде под фонарями и фарами, вляпавшись в асфальт, зная, что тебя уберут не из жалости, а чтобы не мешал движению. Хрипи тогда, сколько хочешь. Никакого неба над головой, никакого тебе Аустерлица! Ни одного дерева, ни живого лица. И улица прямая, как черти что! Ну хоть бы капельку изогнулась, хоть бы поворот какой, - и то веселей умирать. Хорошо ещё, что родился далеко отсюда, значит есть, что вспомнить перед смертью. А если родился тут, что ты тогда видел, брат? Что ты видел, шестерёнка от часов? Ты только и слышал, что тикает и перестало тикать.

Так бы рассуждал Егор Беспалов, если бы мог рассудить. Неужели это кажется невероятным? Но вы же можете допустить неевклидову геометрию… вы же допускаете целый мир объективной правды под латинским именем интернет. Что же вам до мертвого жителя села Журавлёвка? Можно сойтись на том, что после смерти он стал предельно объективен. Или, так решим, что у Егора своё окно в вашей сети. И какая вам разница: жив он или уже умер. Письмо в действии. Читайте.

Провода особенно не портят пейзажа. В поле на них садятся ласточки или воробушек может отдохнуть с полминуты. Шатнётся провод, и нет его. Опять же, и дорога стройней от столбов. Если где высоковольтная линия перекидывается через реку, так это даже красиво, с размахом выходит. И, потом, сама идея, что вот эта черная нить бежит с катушки на катушку по всей России тысячи вёрст, греет как-то душу. Грустно и приятно, что по проводу можно представить себе всё пространство. Беспалов чувствует себя причастным к этому огромному, когда сидит на столбе и держит большой кабель. Солнце печёт, стрекочут кузнечики, жуки звенят, подстепье, полдень. Мать дала банку молока, домашнего хлеба. Можно перекусить в траве с товарищами.

Беспалов рад, что его работа выглядит красиво, не портит природы. Он любит, чтобы всё было благообразно. Не будь этого благообразия, он бы и бросил такую профессию, не раздумывая. Еще чтобы польза была, тож не последнее дело. Вот он и старался жить с этой мыслью все свои сорок семь лет.

Был за ним такой случай, что ставили высоковольтную вышку на правом берегу Донца. Ну совсем некрасиво получалось! Место доброе, сосновый лес, много живой твари, родничок, цапли на отмели. Что же столько красоты даром губить. Ну построй ты эту вышку километром в стороне, где поле. И пусть уйдёт больше провода. Человеку-то хуже не станет. Ходил Егор к начальнику и сильно его обидел по голове. Потому что начальник не хотел понять таких простых вещей. Говоришь ему как человеку: "Перенеси вышку", а он всё своё молотит и слова поперёк не даёт.

Но то было однажды, и больше Егор с властью не спорил, не любил только, что польза везде давит над благообразием. Куда ты ни глянь в советское время, кругом это за правило, такой порядок мира. Взять хотя бы гостиницу, которую Егор увидел в Москве. Во-первых, рядом с Кремлём, считай в сердце Родины, кто разрешал строить такое чудовище! Пять церквей придавили этим надгробием. Спрашивается, кто архитектор? Архитектора вообще надо повесить за такое преступление над красотою и человеческим вкусом. Еще назвали всё это "Россия"! ну разве Россия такая? Она красивая, большая и добрая. Размеры не мешают ей быть тонкой и тихой в глубине, такой тихой, что Егор видит былочку чертополоха и пчелу на ней, и даже паутину, опалённую солнцем, где ещё светится утренняя капля. Задумается, и видит. Нет, наверное, люди, которые строили гостиницу, никогда не видели Россию.

Егор приехал работать в Москву монтажником рекламных стендов. Пригодилась его привычка работать на большой высоте. А мысли не пригодились. Егору в Москве не понравилось.

Живут в столице неверно. И во всей России стали жить некрасиво. Очень тревожит это Егора. Самая простая красота обыденного человека усеклась, надломилась, погасла. И ходят не так, и улыбаются фальшиво, жесты стали неискренние, слишком целенаправленные, чересчур официальны люди. Понимаете, это же катастрофа! Давно прошла большая война , голод был, церкви ломали, безбожием упивались. Но никакая человеческая беда не бывает столь безысходной, столь бесповоротной, как беда в самой мелочи, в простейшей сути. Когда вдруг меняется суть человеческого взгляда, зрачки, пальцы, ногти.

Егор изучает лица. Ему кажется, на них происходит что-то решающее для всего мира. Наверное, он просто устал от работы. Монтажники не обращают внимания на содержание плакатов. А Егор не умеет так отнестись. И запоминает всякий сюжет, который довелось ему крепить над городом.

Попалась ему семейка, счастливая от какого-то печенья. И так тошно ему стало, что выражение глаз не совпадает с мимикой. Всюду уродливая приветливость, мнимая любовь и сыгранная нежность. Отец обнимает сына на фоне кредитной карточки, диктор в троллейбусе призывает не экономить на общении и купить общение подешевле. Мать отдаёт младенца заботливым врачам платной клиники. Какой-то банк хранит голубые мечты и шлёт с них проценты. Не жди от Бога помощи, - иди в кассу взаимного кредитования… мы превращаем мечты в недвижимость! Распорядитесь верно самым дорогим, что у вас есть - квартирой.

Егору этого хватает, чтобы понять убогость суеты. Разве вы не слышите, какая беда пришла, отворяй ворота. Наверное, вавилонская толпа испугалась, когда заговорила разным языком. Так и Егору страшно взглянуть человеку в глаза. Мечется кругом его народ. Сделал шаг, и подхватила его волна в тёмную яму с движущейся лестницей. Подземелье там сходится наподобие воронки, и люди в эту воронку толкутся. Егор выдумал, чем занять внимание. Когда не замечаешь голосов и прочего шума, заметно, как шаркают ноги о плиты. Егор закрывает глаза и слушает это многотысячное шарканье, как музыку. Великий исход ему мерещится. Печальное в этом звуке. Бедные, бедные человеческие существа! Как вас много! Как вы наивно заняты своим бесполезным делом, так серьезно и отчаяно охвачены пустотой.

Вот, человек с портфелем побежал в офис. Ну что? Разве есть в его работе действительный смысл? Потрясает Егора, что столько профессий абсолютно далеких от жизни. И как людям не смешно считать это трудом. Охранять много стали. Много боязни, что украдут. Лучше бы дали людям еды. Никому бы и в голову не пришло воровать. Потом, тоже, поразил его человек-вывеска. Это что за скоморошество такое? Повесил на себя рекламный щит и бродит, как столб. Еще бы ползать его заставили. Может, и поехал бы кто-нибудь отдыхать в заморские страны ради смеха.

Или вот чудо-юдо, человек с бумажкой стоит около выхода. Всем её так и суёт. А пришлось дерево срубить, бумагу изготовить, краску на заводе, отдать в набор, отверстать, напечатать, развезти по точкам, разгрузить, раздать, а потом еще подмести, потому что эта реклама никому не нужна. Вон сколько народу участвует в бумажонке безо всякого толку. Удивительно, что больше доходу с нее возьмут сочинители текста. Они-то всего лишь отражение работы. Много таких зеркальных профессий. У каждой из них имеется еще и своя система отражений, все более далёких от сути дела. Егор так и понял, чем меньше действительного труда, тем выше оплата.

Но он не может приладиться к такому порядку. У него есть руки. Он умеет работать по-настоящему, чтобы понятно, какая от тебя живая польза. Наверное в России потому плохо, что слишком много людей отражением работают, подумал Егор.

- Человек! Зачем ты раздаёшь? Мог бы в поле трудиться. А если умом силен, учил бы тогда детей. У нас в Журавлёвке школу закрывают. Учить-то некому. Я могу сказать, чтоб тебя взяли. Какая же тоска стоять с протянутой рукой, все равно как нищий. Человек обиделся и отвернулся. Егор махнул на него рукой и пошел по улице.

Такое противоречие мира не укладывается в голове. Конечно, половина людей на свете работает с пользой и полной тяжестью. Но чем больше город, все больше в нем сидят или стоят для отбытия номера или суетятся, но толку от этого вовсе нет.

Даже у Егора такое сложное занятие. Все время наверху и шумно очень. Только ясно, что никакой пользы от этого рекламного щита людям не будет. Только умножится зло. Ребенок посмотрит на огромное лицо бабы, что они крепили вчера к стене дома, увидит ее бесстыдное тело и будет тень на сердце. Глаза той бабы пусты, и в зрачке то самое страшное выражение, когда лицо смеется, а душа корчится в муках. Егор долго висел напротив большого глаза и пытался понять, что же такое стало с людьми. Откуда взялось это лицедейство, самообман, кривляние. С рекламных щитов это выражение переползает на лица.

Егор так рассуждает в самую середину. Так он и говорит: "Нужно мыслить в середину", подразумевая постепенное движение к центру луковицы. При этом, он отрицает мысли в обратном направлении. Глупо двигаться вниз от высокого. Кто, спрашивается, человек? Мало, кто умеет сказать на такой вопрос. Егор же отвечает. Человек, - он матрёшка. Малое внутри его - оно и есть настоящее. Какие глаза у крошечной матрешки, такие ж должны быть и самой большой. Иначе получается внутреннее противоречие, и душа слепая в глуби замкнута, не может видеть белого света.

Какими очами посмотрел на мир сызмальства, такими и гляди до смерти, сколько б на тебе памяти не наросло. Всё так у Господа устроено. И в дереве тож годовые кольца, а тянется оно к свету самой серединкою. А серединка находится в самой высокой точке деревца, матрешка из чего сделана? - Из древесины. Значит, повторяет мировоззрение дерева (годовые кольца), а вместе с тем, устройство Божьего мира. Все тут безошибочно красиво, все верно и тонко сотворено.

Что же стало с нынешним человеком? Что с лицами? Егор не возьмёт в толк. Есть рекламный щит с огромной рожей. Есть дешевая бытовая фотография. Затем фотография искусная, черно-белая, как в Журавлёвке на стене. Отец на ней особенно строг, словно ощущает движение памяти и смерти по белому свету. Следом идет литография, цинкография и портрет, который вовсе отодвигает лицо в глубину. Затем иконописный лик, потом сама икона, которую называют образом. И, наконец, образ Божий, по коему сотворён человек.

Выражение человеческого лица меняется в этом пространстве, и теперь в нем больше восклицания, больше самодурства. Лицо противоестественно, сыгранно и весь ужас в том, что сыгранно не как в театре, не как в семнадцатом веке, а просто, по бытовой необходимости. Оно слишком официально, слишком участвует в рынке.

Жизнь Егора не веселая. Профессию он не любит. Зачем люди вздумали называть работу профессией. Теперь принято делить отношения на профессиональные и личные. Личные, мыслит Егор, от лица берут начало. Что ж это, следует полагать, человек в таких мерках не Божья тварь и не Его образ. А коли так - можно ему лгать, лицедействовать и всячески оправдывать свою мерзость этим гнусным профессионализмом. Нет, это Егора не устраивает и сердит. Чешется его огромный кулак. Если ты, червяк, прислуживаешь с подносом у стола, так и зовись прислужником. Коли ты, пошляк, пишешь поганый журнал, так именуйся лгуном, а не журналистом. Всё по латинице норовят называться, чтобы по-русски своих грязных пакостей не показывать. Егору кажется, что за всякой латинской работой дело нечисто. Мэр - значит темный вопрос. Президент - значит не без греха дело. И все их черные дела вошли в историю под латинскими именами: приватизация, индустриализация, глобализация.

Совсем Егору тошно, и всё ему не в радость. В Золотой Орде и то было понятно, кто враги. А теперь все рядятся в латиняне, и не разберешь, какая нация нас завоевала и кому уходит вся дань.

Очень пьет Егор от безысходности. Ходит переулком в знакомый кабак и напивается так, чтобы думать стало невозможно. Когда он не думает, ему легче жить. Проще дышать и вспоминать. Память его сущесвует сама по себе. Он, вообще, помнит только хорошее, а плохое в нем как вода сквозь сито бежит.

Живет он в съёмной квартире с товарищами. Семью не видит вторую неделю. Работает по двенадцать часов. Деньги получает справно, но не может понять, за что. Кажется ему, что он всё-таки делает зло.

В свободное время он ходит на улицу и спрашивает прохожих взглядом. Никто ему не улыбается. Утром все ужасно серьезны, и все знают, чего хотят в жизни. К сожалению, Егор не знает, чего хочет, то есть он хочет не для себя, а для других, и не может понять, почему это неосуществимо.

Себе он желает лишь покоя. Но здесь он ещё ни разу не смог побыть одиноким. Даже во сне ему мешают не думать. Это не значит, что кому-то он нужен как человек. От него все требуют функций и подставляют его человеческую функцию в одно и то же уравнение, где ему становится плохо, потому что он явственно чувствует себя человеком. Функции других людей участвуют во множестве уравнений и переплетаются в воздухе ужасно сложными комбинациями, гудение которых улавливает Егор. Но ум его не настолько абстрактен и объективен, чтобы разобрать, в чем тут дело. Он просто слышит гудение, и оно ему мешает жить. Иногда ему хочется разрушить источник шума. Но он человек мирный, хотя и огромный, поэтому он разжимает кулаки и задает ладоням вопросы.

Куда вы едете? Поворачивайте домой в свои многоэтажные конурки. Не бог весть, как хорошо, не скажешь про окошко, приветливо мерцающее в ночи. Но все-таки это дом.

- Эй, борода, как пройти на Красную площадь?

Человек отчуждённо взглянул на Егора и обиженно отвернулся. Площадь приподнята в сознании, поэтому Егору все кажется, должна быть какая-то гора. На ней-то Кремль. Он ищет глазами гору. Но вместо этого улица бежит вниз. Сгорбленная таджичка сидит на земле и раскачивается. Наверное, это музыка, бродившая по вершинам Памира. И Бог знает , как она донеслась до мегаполиса, чтобы в сутулом беспамятстве выла ее не то старуха, не то женщина. Ребенок толчётся при ней смуглый. Азиатский платок делает улицу нарядной и злой. Косое красное солнце мечется в автомобильном дыму, и целые вихри надписей тревожат голову, множество названий, восклицаний, объявлений. Все мысли иссечены буквами и чужими намерениями. Человек хочет есть. Другой человек ругается по телефону. Бог знает, может, с ним говорят с другой стороны планеты. Как мир тесен!

Егор уже давно идёт, и ему негде присесть. Он слушает воздух, потому что ему чудится в нем огромное напряжение. Воздух ревёт, как раскаленный трансформатор. Как здесь утомлена действительность.

Егору сложно понять, что значит "утомлена действительность". Но ему это слово на каждом шагу идет на ум, только эта чушь - утомлена действительность. Так что лучше не задумываться, чтобы не лопнула голова. Понятно, зачем у них нету лавочек. Никто не может остановиться: "утомлена действительность", так сильно, что, если выбирать между правдой и ложью, пусть лучше станет неправда.

Если бы в городе все одновременно задумались над сутью мироздания, все бы разом сошли с ума просто от тесноты мыслей или от всеобщего сомнения. Вот они и конструируют вторую действительность, где все понятно и Егору, где все работает по законам логики. Рассудок захватывает мир, чтобы иметь над ним власть. Это вот и названо "информационная технология". Чертежи пошли в народ. Он еще в советское время приметил такое дело. И что же выходит? Все от мала до велика, и дети, и старики, и сам Егор со своей бедной головой участвуют в этой темной технологии. Почему участники? Да просто потому, что учитывается их человеческая функция. Такая вот беда пришла.

Стало быть, все они работники самой большой стройки. Они делают высоковольтную башню. Информационную башню, способную возвыситься над вселенной и заменить слово "правда" словом "информация". Так людям будет легче понимать мир и не мучиться о его устройстве, о своей ответственности за грехи. Живи себе, работай, кормись, развлекайся в меру сил. Будь уверен до старости, что всё делаешь правильно. Настоящий социализм получается. Как же так сложилось на свете, что человек не может без логики. Ему хочется твердо знать свою цель в жизни, свое место в ней. И вообще, он крайне не любит сомневаться. Страх сомнения управляет землёй. Это самая животная черта человека, самое потаенное и низменное чувство его, до сих пор не осознанное, опасное, самодавлеющее. Им обладают все от рождения. Чувство, способное умножать свою силу от умножения людей. Повинуясь этому ужасу, человечество способно поклониться Сатане.

Ох, как нужен сейчас Юрий Гагарин, чтобы он бросился со своей колокольни, а люди бы поняли, что все не так, как надо…

- Эй, борода! Где Красная Площадь?

- Нету здесь Красной площади.

- Что ты городишь! Как это, в Москве нету Красной площади?!

- Да вот так и нету.

- Это с какого чёрта?

- Да потому, что той Москвы, что прежде была, давным-нету. Одно званье осталось - Москва. Глянь вокруг себя и поймешь. Ездите все сюда смотреть окаменелости… А тут, окромя камней, искать нечего. Разъездились! Все в прошлом. Ничего не воротишь.

- Вот и покажи мне, где раньше была Красная площадь.

- Иди туда. Там Иверская часовня. По камням площадь поймешь.

Егор дал бездомному человеку рубль за внимание, поздравствовался и побрёл к Иверской часовне. Там он широко перекрестился, поклонился в землю. Дотронулся пальцами камня. Вон, сколь подошвы тебя тёрли. Такой камень погладить хочется за вечность и твёрдость.

Идти по этой плоскости человеку странно. Кажется, что под ним окаменела Россия, растрескалась память. Тоже любопытно, что травинка пробивается между камней. Егор приметил эту травинку. Она была одна на всей площади. "Так и русская жизнь…", - подумал он… так и русская жизнь.

На площади Егору стало хорошо и легко. Он потоптался в середине, посмотрел на небо. Людей хоть и много, но душе все равно просторно. Может быть, потому, что все, достигнув площади, успокаиваются и задумываются о своей судьбе, о судьбе Родины. А может, просто теряют интерес к Москве. В конце концов, тут можно просто стоять, не двигаясь, хотя бы и целый час. И никто не посмотрит на тебя косо, никто не сочтёт чудаком или бездомным, которому некуда торопиться. Видимо, на площади мало жителей мегаполиса. А что им тут шататься?

Получается вакуум в русском пространстве. Попадают сюда люди со всякой нашей стороны. За ними страсть какой интерес наблюдать. Попадают и рассеиваются, приходят и растаивают. Изо дня в день, из часу в час. Бьют часы на Спасской башне: хорошо получается, - как Новый год. И все этот Новый год чувствуют, всем тут по особенному думается. Оно даже если и мыслей нет, все равно лица изменяются. Уходит с них вся реклама, вся суета сует.

До слёз Егору понравился собор Василия Блаженного. Полчаса стоял в средине площади и глаз не мог оторвать. Пойду, думает, постою службу вечернюю. И что же вышло? - в таком храме не служат, а экскурсии водят. Немцы там, не сымая шапок, галдят, и голливудский охранник с рацией пускает в храм лишь за деньги. "Будь ты неладен со своей Америкой!", - сказал ему Егор и стоял службу в Казанской церкви. Там отлегло и душа у Егора остановилась, как потревоженный омут. Все в ней стало прозрачно и глубоко, приметны все камушки на дне. А дно у Егоровой души каменное, того ему тяжело живется. Столько булыжников за пазухой, и ни один не бросишь, и за всякий болит сердце, столько дум у Егора Беспалова.

Но во время литургии он не думал, и ему было хорошо. Строгие фрески вздымались над ним. Сиплый дьяк читал в такой чудной манере, оглатывая слова, что Егору показалось, так читали при Грозном Иване. Лицо его снизу освещалось электрическим огнем, пламя на свечах дрожало от дыхания, и тысячелетний намоленный воздух держал сердце Егора так высоко, что оно не чувствовало огромного стареющего тела и билось где-то в самом куполе с последним солнцем и пылью. А когда ударили благовест, он услышал, как сердце его мечется в чаше тяжелого колокола вместо языка, утоляясь радостью безрассудной, заливаясь невесомым звоном.

После службы Егор вышел на паперть. Площадь шевелилась своею жизнью. Беспалов поклонился, дошел до Лобного места, сел на нем, и стал думать. Перед ним ходил народ. Тысячи семей совершали одну и ту же фотографию на фоне храма. Изо дня в день, из минуты в минуту, одна и та же фотография с Мининым и Пожарским. Они хотят соразмериться с прошлым. Часы били еще. Егор сидел. Где-то неподалеку снова стоял храм Христа Спасителя. В каких-то точках Москвы второй раз были церкви. Сама Москва в который раз уже не существовала. Она давным-давно перешла границы фронта, границы 1942 года. Значит, битва под Москвой происходила на ее улицах. Это странно. Егор подумал, что столица, да и вся Россия, она сама выбирает себе время, когда появиться и исчезнуть. Подумал, что русские города, они больше существуют в своем имени, чем на земле. И если бы высохла Волга, она бы все равно текла дальше в людях. А потом она бы непременно возникла в новом русле или на старом своем месте. Поэтому нельзя оставить Россию без имени. Безымянной она вымрет и запустеет, как Журавлевка. Но у Журавлевки есть название. Наверняка, в каждой губернии сыщется эта курлыкающая деревня, перелетает она с места на место. Но Егор всё равно любит ее там, на холме, под ветром. Так же как и жители старой Рязани тосковали по своем пепелище. И что им новая Рязань в десяти верстах по соседству. Однако же правнукам уцелеет город и все рязанцы встретятся на том свете, как земляки, вспомнят Батыя и князя .

А что Москва? Сгорела в очередной раз. Но нам не впервой снова ставить Кремль. И заново лить колокола переплавленные на пушки, переплавленные на трактора. Странно, что именно теперь, когда она так запустела духом, она так важна. Вся русская жизнь в ее пространстве. Зачем в нее так потянулся народ. Там вакуум. Может быть, они приходят искать Москву, приходят на то место, где она всегда была. Хотят убедиться, что там действительно Москва. На лицах видно, как они рады, что узнают. И эти люди, что фотографируются на фоне Василия Блаженного, им нужно доказательство, им очень хочется поверить, что она есть, - не исчезла, не превратилась ярмарку, которая завтра иссякнет. Они действительно ищут камни. Бездомный прав.

Часы бьют.

Дворница в униформе с визитной карточкой мела камни, но она все равно переваливалась с боку на бок, как обычная баба, и визитная карточка ничего не меняла в ее облике. Здесь раньше были огороды. Здесь раньше рубили головы. "Здесь казнили Степана Разина" - говорит она молодым людям, - "А вы здесь сорите. Но люди смеются.

Она, конечно, ошибается: Разина казнили на Болотной площади. Там же сожгли старообрядца в срубе, там нашел смерть Пугачев.

А здесь Блаженный спрашивал душу грозного царя. Кто бы теперь спросил для России такую душу? Кому бы теперь не убояться опричнины рассудка? Кто, богоискатель, сделает крылья и бросится с вершины нового Вавилона. И все поймут, что всё не так, как надо, что всё на свете неустойчиво и больно, что ничтожен и грешен человек.

Егор стал каждый день думать на Лобном месте. Несколько раз подходила к нему сумасшедшая старуха с погасшей свечкой и кричала бесов. Егора не покидало ощущение присутствия на нескончаемых похоронах. И он знал, что гроб все ещё стоит на площади. Вспоминался ему дом. Словно подходит он возвращается назад по пыльной дороге. У Господа всё в мире так хорошо: и деревце сквозь солнце, и облако, и поле большое. А люди такие глупые, как дети, - столбиков понатыкали с проводами… смешно смотрится.

Когда-то он тянул свет в деревню. Народ хотел света и правды. Журавлевка была тогда нищей деревушкой. Тополя только были сильные. Несколько тополей, три добрых колодца и колхозный сад. Подстепье летом пыльное, осенью ветренное, зимою вьюжное. Весной только там хорошо. А вот света всегда было вдосталь. Там все светится: облака воздух вода и даже самая земля. И вот стал в Журавлёвке электрический свет. Был на деревне человек Иван. Когда пришел свет, побросал он иконы свои в топку и уверовал в прогресс. Люди привыкли к прогрессу, но по тяжелым временам начали отключать энергию. Задолжали. Оборвалась линия от залетной бури. Кое-где ее подразобрали. А деревня то вымирает, что чинить, ради шести дворов. А человек Иван первый сматывал провод на цветной металлолом, а из столбов сложил себе отличную баню.

Егор парился в той бане и спрашивает:

- Что же ты Иван не веришь теперь в прогресс?

- Нет, Егор Тимофеевич. Что в нем толку!

- А как же ты без света? И жизнь электрическая всяко дешевле твоей обходится. Что же ты столбы поворотил?

- Мне и Божьего света хватает, Егор Тимофеевич…

- А ночью ты как, без лампочки?

- А ночью мне от огня светло. От того огня, в котором я свою веру жег, Егор Тимофеевич, мне и того света хватает. Мне и самому скоро на тот свет.

"Вот и вся беда…",- думал Егор на Лобном месте. Кабы все у нас могли отказаться от лампочки, можно бы и побороть вавилонский рассудок. Но разве Россия пойдет резать провода? Хотя, кто ее знает… может и пойдёт… сторона наша тёмная. Нет! Не пойдет. Никогда не станет человек противу своего благополучия, даже если оно съест ему душу.

Положим, свет в церкви не нужен: там есть свое сияние, внутреннее. Электричество незаменимо лишь в кабаке. Кабак и рынок не могут без благополучного искусственного света.

Вот нам и подменили всё искусственным светом. И ни церковь, ни кабак, ничего не свято… Нет! Всё не так… "всё не так!", - сокрушается Егор.

Братцы мои! я уже давно помер. Но я всё никак не возьму в толк, зачем разбился Юрий Гагарин? Удивил всего мирового человека. Нам нужно снова удивиться, чтобы мы не разбились вслед за ним.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса