Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

Высокое напряжение
12.03.2009 : ЕКАТЕРИНА ПАНКРАТОВА

 

 

Это лето было похоже на глубокий обморок. Я не знал, куда себя деть, не знал чем заняться. Музыка, которую я обычно слушал, футбол, который любил с детства, компьютерные игры, все мне казалось таким приевшимся, таким старым и неинтересным, как будто вылинявшие на солнце цветные лоскутки.

Окна моей комнаты выходили на восток, и когда я просыпался рано утром, то видел расплавленный солнечный диск, только-только оторвавшийся от горизонта, как раз за опорами высоковольтных линий, которые отсюда казались такими крошечными, в два раза меньше спички. И я уже знал, видел по цвету неба, что днем будет снова палящий зной, как это было вчера и позавчера, и всю прошлую неделю. Стояла середина августа.

Свои бестолковые будни я заполнял тем, что уходил один на ЛЭП и бродил там, под опорами и проводами, или лежал на траве, глядя в светло-голубое, почти белое выцветшее небо, перечеркнутое тянувшимися с востока на запад линиями электропередач.

Они начинались сразу за нашим микрорайоном, нужно было только пересечь лесную полосу. Обычно я медленно брел по дороге, которая тянулась по левому краю от уходящей за горизонт широкой полосы пространства, время от времени сворачивал под гудящие провода и набирал себе горсть земляники. Наверное из-за напряжения в 550 кВ каждый год случался какой-то сбой в программе SammerNature3D и земляника зрела здесь все лето, до конца августа. Небольшая аномалия, о которой знал один я. Кто-то когда-то доказал вредное воздействие высокого напряжения на здоровье и на ЛЭП никто не ходил. Сколько я здесь уже бродил, я никогда никого не видел. А мне ничего другого и не нужно было.

Часто я уходил довольно далеко от дома, а возвращался только к вечеру, когда спадала жара.

По вечерам мы обычно собирались на спортивной площадке, лениво перебрасывали мяч или играли в карты, или говорили о том, о чем говорили уже тысячу раз. Когда рядом с нами не было девчонок, говорили о девчонках.

Старухи у подъезда в это время со вкусом гундосили о маньяке. Смаковали подробности о невероятно большом количестве жертв, прибавляющихся с каждыми вечером, но не по вине маньяка, а из-за их же собственных бредовых фантазий. На самом деле жертв было четыре (изнасилование, удушение).   

Мамаши, приглядывающие за малышней, возящейся в песочнице, говорили о мужьях и мировом кризисе. Замолкали неодобрительно, когда я проходил мимо них – во дворе меня не любили, я был упрям, мрачен и груб.

Когда ложился спать и закрывал глаза, то видел перед собой все то же небо с обозначенными на нем черными рядами гудящих проводов и ее.

Раньше я ее не замечал.

Я не знаю, что случилось этим летом. Что-то в ней изменилось – то ли загорела как-то по-особенному, то ли голос стал другой. А между тем я даже не мог позволить себе разглядеть ее как следует. Страх, что она заметит мой взгляд и обо всем догадается, ослеплял меня настолько, что я упрямо смотрел всегда в другую сторону, еще больше замыкаясь в ее присутствии.

В призматическом преломлении моего измученного сознания она была радужной песчинкой, застрявшей под простыней в моей постели или в моей обуви и не дающей мне спокойно двигаться или спокойно засыпать – сколько бы я ее не вытряхивал, она все равно со смехом возвращалась обратно и ложилась рядом.

Я мучился, и тем сильнее были мои мучения, что я прекрасно знал, как их прекратить, но мне было ее жаль.

 

- - - - - - - - - -

Воскресенье. Я проснулся рано, что-то около пяти часов утра. Родители еще спали. Покурил и выпил чашку кофе. Но от сигарет легче не стало, а кофе показался безвкусным. Когда чистил зубы в ванной, разглядывал в зеркале свое отражение и не мог понять - что она во мне нашла?

Я знал, что я ей нравлюсь - при мне она всегда затихала. Весь мой мрачный, отчужденный вид, наверное, казался ей загадочным, ее восхищало мое наплевательское отношение к учебе и то, что я в открытую курю прямо во дворе, на виду у всех, а не прячусь от родительских глаз за углом, как это делают остальные.

«Привет!» - «Привет…» - единственное слово, которым мы обменивались, если сталкивались где-нибудь. Пару раз она пыталась заговорить со мной, но мои отрывистые «Да», «Нет», «Не знаю» пресекали разговор еще в самом начале. Она умолкала, я становился еще мрачнее.

- Привет… – раздалось над моим ухом.

- Что? – крикнул я и проснулся.

На часах было одиннадцать утра. За окном лето и воскресенье по-прежнему. С кухни доносилось гудение блэндера, звон тарелок – мать готовила завтрак.

Я встал с кровати, одел на себя первое, что подвернулось под руку, сунул в карман пачку сигарет, вышел из квартиры и спустился вниз.

Двор был пуст. Слишком рано для воскресенья.

Я уселся на самой дальней лавочке, за детским городком, но она меня конечно же заметила сразу, как только вышла из подъезда. Она, наверное, рассчитывала увидеть здесь кого-нибудь из своих подружек или из парней, с которыми общалась,  но никого не оказалось во дворе кроме меня. Она тут же сделала вид, как будто ничего, то есть никого не заметила. Медленно обошла клумбу с цветами. Прошлась по дорожке от песочницы до баскетбольной площадки. Постояла немного возле нее, водя пальчиком по металлической сетке, покосилась на меня украдкой, потом развернулась и стала не спеша приближаться к детскому городку. Я, засунув руки в карманы, с непроницаемым лицом нарочно смотрел в другую сторону, но краем глаза видел, как, приближаясь ко мне, она улыбается.

Почуял запах медового шампуня и весь сосредоточился на разглядывании травы у себя под ногами. Она остановилась передо мной.

- Привет.

- Привет.

- Что ты ел?

- Что?

Она засмеялась и протянула мне маленькое карманное зеркальце. Я глянул на свое отражение и принялся оттирать белые следы зубной пасты, засохшей у меня вокруг рта.

- Спасибо. – сказал я, возвращая ей зеркальце.

- Мороженое?

- Нет, зубная паста.

- Ел зубную пасту?! (тоном величайшего изумления)

- Нет, пил.

Она рассмеялась коротко и боком села на скамейку, подобрав под себя ноги и  развернувшись в мою сторону. Потом перегнулась через спинку и провела кончиками пальцев по траве.

Я отодвинулся. Когда она находилась так близко от меня, то количество рецепторов, которое было отмеряно на мою долю,  начинало увеличиваться в десять раз.

По-моему, утром со мной был обморок.

- Жарко… - сказала она.

- Разденься. – предложил я.

Она посмотрела на мой ледяной профиль. Губки и подбородок у нее дрожали от смеха и я еле сдерживался. Но она, кажется, твердо решила этим утром приручить такую нелюдимую зверюшку, как я и спросила, не хочется ли мне  в школу? – «Нет, не хочется» - «А на море?» - «И на море» - «А мы с папой скоро на рыбалку поедем» - «Рад за вас с папой» - «Аня говорит, что ты гот». Я вздохнул. - «Дура твоя Аня».

Тогда она решила сменить тактику и приручить меня с помощью лакомства:

- Хочешь клубники?

- Клубники? – насторожился я. - Какая клубника в августе?

- Хочешь или нет?

- Хочу.
Она весело спрыгнула со скамейки, сказала, что сейчас придет, и убежала домой. Вернулась через минуту и протянула мне прозрачную пластиковую упаковку крупных розовых ягод. Конечно же из супермаркета. Жестких, отвратительных, невкусных, бледно-желтых с обратной стороны.

- Ну и гадость. – поморщился я и по ее медленно сползающей с губ улыбки понял, что допустил промах – в конце-концов она действительно хотела сделать мне приятное.

Я незаметно огляделся по сторонам – двор по-прежнему был пуст. Скользнул взглядом по окнам – в них никого не было.

- Хочешь земляники? – спросил я и почувствовал, что голос у меня сел. – Настоящей, не из магазина.

- А где ты ее возьмешь? – тоже как-то притихла она.

Я улыбнулся криво.

- Знаю одно место.

- Земляники в августе не бывает.

- Бывает. Я знаю где.

Она молчала.

- Ну как? Идем? – я поднялся со скамейки.

- А где это?

- Здесь, не далеко. На ЛЭП.

Она все еще не решалась.

- Ну, ты чего? – спросил я, как можно удивленнее, хотя на самом деле прекрасно знал, почему она мнется – всем девочкам, живущим в нашем дворе, строго запрещалась выходить за его пределы одним, без взрослых – маньяка-то так и не поймали.

- Идем?

- А это быстро? Мы скоро вернемся? – все еще сомневалась она, хотя мы уже пересекли двор и подходили к арке.

- Скоро. – пообещал я. – Съедим всю землянику и вернемся.

Она повеселела и зашагала быстрее.

Я снова оглянулся на окна – никого. Нас никто не видел. Через пару секунд мы свернули за угол.

 

- - - - - - - - - - - - - -

Обычно по лесу я шел минут десять. С ней мы кое-как преодолели это расстояние за полчаса. И дело было не только в ее босоножках на каблуках. Каждую божью коровку, которую она замечала в траве, ей непременно нужно было пересадить к себе на ладошку, прошептать что-то вроде «Божья коровка, чего-то-то там улетай, в твоем доме пожар, своих деток спасай» и подкинуть несчастное насекомое в воздух. Если вдруг начинала куковать кукушка, моя спутница тут же замирала на месте, что бы узнать, сколько ей еще осталось жить. Она не могла пройти мимо муравейника, что бы не нарвать травинок и не отведать с их помощью муравьиной кислоты. «Вот это горицвет» - говорила она, указывая на лесной дельфиниум. «Вот это да…» - скулил я про себя, глядя на складки ее коротенькой спортивной юбочки.

Она шла впереди по дорожке, размахивала травинкой и рассказывала, как ей нелегко живется на свете в ее четырнадцать с половиной лет. Отец берет ее с собой на рыбалку только летом, а зимой ни в какую не соглашается. Их соседка по лестничной площадке постоянно следит за ней, и потом жалуется ее матери, когда к ней приходят подружки и слишком громко включают музыку. Новый велосипед ей не хотят покупать. Если в этом году физику у них будет вести та же самая учительница, что и в прошлом, то это будет просто – Ничего себе! – восхищенно выдохнула она. Это мы вышли из леса и очутились на ЛЭП. Залитое солнцем огромное пространство с ровными рядами опор и высоковольтных линий. Никого нет. Пустота, тишина, свобода…

- Никогда раньше здесь не была? – спросил я, доставая сигарету.

- Нет, раньше никогда…

Прежде чем закурить, я стащил с себя футболку – солнце здесь припекало сильнее, чем в лесу и мне стало жарко. Она обернулась, но тут же покраснела и смущенно отвела взгляд. Я осмотрелся по сторонам – никого, кроме нас. Да я и раньше никого здесь не встречал. Но все равно нужно быть осторожнее – ведь протоптал же кто-то сюда тропинки.

Она вдруг засмеялась и оглянулась на меня.

- Ты чего?  

- Я просто подумала, а вдруг ты и есть тот маньяк? – и снова расхохоталась.

У нее была одна маленькая, с ума сводящая привычка – после каждого приступа звенящего смеха прикусывать нижнюю губу. Она исчезала ненадолго, но спустя несколько секунд зубки отпускали пленницу и она являлась мне снова – такая ярко-розовая, такая блестящая, как барбарисовая карамель. А девчонка уже опять над чем-то хохотала. И все это лишь в нескольких сантиметрах от моих огнедышащих зрачков и оголенных нервов, а поблизости совершенно никого нет.

Она сняла босоножки и теперь несла их в руках.

Я шел на два шага позади нее. У нее была забавная манера ходить – ставя ноги одну перед другой, как по ниточке, отчего коленки слегка терлись друг о дружку. Я смотрел на это и курил уже пятую сигарету за утро. Мелькает в ее маленькой головке хотя бы намек на мысль, что между нами может случится то, что обычно случается между мальчиками и девочками, когда мальчики уводят девочек на земляничные полянки?

Мы шли по дороге, по растрескавшейся от зноя серой земле и я рассказывал ей, как однажды оказался здесь во время грозы и видел, как молния ударила в опору, а потом в землю и показал ей глубокий бугристый след, который ломаной линией шел через дорогу, как раз в том месте, где мы проходили. (На самом деле это был след от выдранного мною корня, о который мне просто надоело спотыкаться.)

Она заметила землянику даже раньше, чем я. Ну да, - это ведь ей так хотелось земляники…

Радостно оглянувшись на меня, она тут же сорвала самую крупную ягоду, потянула было в рот, но потом засмеялась и поднесла ее к моим губам. Я осторожно втянул в себя предложенное угощение. Она вся порозовела от собственной смелости, немного смутилась, но путей к отступлению не было и она храбро шагнула на полянку.

Я опустился на траву возле дороги, а она, убедившись, что я не сержусь, в замирающем восторге от только что придуманной ею игры, стала весело собирать землянику и подносить ее мне, и каждый раз я губами собирал все ягоды и языком щекотал ее ладошку, и, дурачась, покусывал ее пальчики, с кроваво-красными подтеками на самых кончиках. Она смеялась, изворачивалась, убегала за новой порцией, приносила мне ягоды снова и снова, и если бы одного человеческого желания было бы достаточно, это длилось бы вечно. Но в конце-концов она устала, упала на траву возле меня, обессиленная нашей возней, жарой и смехом, но такая сияющая, такая счастливая, что я на какую-то долю секунды даже решил отказаться от своих намерений и вернуть ее домой в целости и сохранности, но секунда прошла и я уже крепко держал ее за запястья.

Ее смех оборвался и на нас вдруг навалилась гудящая знойная тишина, как будто никого не осталось больше в мире. Она так осторожно ко мне прижалась, замерла, потом вздрогнула и не двигалась больше. У нее на плече был маленький шрам, тоненький и хрупкий, к которому я все возвращался, все терся о него губами, пока вытягивал из нее всю сладость, капля за каплей, до последнего глотка.

В ее глазах отражалось небо. Точно так же, как, наверное, в моих, когда я валялся здесь на траве в одиночестве, глядя в бесчувственную высь и мучаясь мыслями о ней.

Теперь мне должно стать легче.

Носовым платком я тщательно стер все следы преступления с ее  ножек и рухнул на землю рядом с ней. Она медленно приподнялась, натянула трусики.  

- Ну и что тут такого… особенного? – слабым голоском произнесла после.

Она лежала рядом со мной разочарованная, обманутая - тот волшебный подарок, которым я ее поманил, маленькая таинственная коробочка с сюрпризом, обернутая в соблазнительно-яркую, блестящую упаковку, оказалась пустой внутри, после того как она сорвала разноцветную ленточку.

- Девушки редко испытывают это с первого раза. Потом, быть может…

Она ничего не ответила. Только вздохнула. Я, тем временем, прислушивался к собственным ощущениям. Разлюбил? Да, кажется, разлюбил. Или… Нет, надо сначала отдышаться. Она легла на бок, лицом ко мне. Посмотрела внимательно. Я закрыл глаза. Да. Все. Кажется, разлюбил.

Вдруг я почувствовал тепло ее дыхания на своих губах, а мгновение спустя она меня уже целовала - упрямо, упорно, настойчиво, как будто язычком своим пыталась дотянутся, догнать, схватить, извлечь из меня то самое, от чего я стонал и вздрагивал несколько минут назад, а ей так и не удалось распробовать. Но ничего во мне уже не было, не осталось даже следа, только пустота - бескрайняя, звенящая, как над нами, как вокруг нас. Все кончилось.  К тому же прошло уже много времени, ее отсутствие могли заметить и нам нужно было возвращаться домой.

- Знаешь, - сказал я, когда мы уже шли по дороге. – Нам лучше не появляться дома вместе, а то соседи заметят, разговоры пойдут...

- Хорошо. – едва слышно произнесла она.

- Здесь ближе будет. – остановился я и кивнул на тропинку, петлявшую между сосен. – Выйдешь сразу к аптеке. А я пойду там.

Она как-то нерешительно оглянулась на меня, как будто ждала еще чего-то, помедлила пару секунд, но потом повернулась и шагнула на тропинку. А я пошел по тому пути, по которому мы пришли сюда и, когда вернулся домой, то упал на кровать и сразу же уснул, как убитый.

 

- - - - - - - - - - - - - - - - -

«Пропала!» -  крикнул кто-то над моим ухом. Хлопнула входная дверь.

Это уже было. Уже было что-то похожее… Утро. «Привет!» - «Привет…» - «Хочешь земляники?» - «Хочу». Но зачем каждый раз так орать над моим ухом?

«Пропала! Пропала!» - снова раздалось где-то рядом и я окончательно проснулся.

Сел на кровати. Тряхнул головой. В комнате было душно и у меня сильно ломило в висках и затылке. Я прислушался. В квартире было тихо, только через открытые окна доносился шум автомобилей с улицы. Я встал, прошелся по комнатам, заглянул на кухню – родителей не было. Наверное ушли куда-то. Прислонился к косяку кухонной двери, потерся о него виском. Был уже вечер и солнце садилось где-то за крышами домов. В кухне, в рассеченном солнечными лучами воздухе плавали золотистые пылинки.

- Пропала… - уже совершенно явственно донеслось с лестничной площадки.

Я открыл входную дверь и тут же взгляд мой уперся в колыхающиеся от натуги телеса нашей соседки, втиснутые в цветастый халатик. Она стояла возле лестницы и, задрав голову, кому-то кричала вверх:

- …у них дочка пропала! Вышла утром во двор и до сих пор нет!

- Когда? У кого? – грохотало сверху.

Мимо, прыгая через две ступеньки, пробежали девочки. То вверху, то внизу хлопали двери, слышались торопливые шаги и голоса.

- Не может быть!

- Пропала?

- Не может быть…

- Пропала… ала… ала… - сотрясался подъезд сверху до низу.

Я захлопнул за собой дверь. Выбежал во двор. Там царила полная неразбериха. Все разом что-то говорили, кричали, кому-то стало плохо и у меня от всех этих голосов и мелькания множества лиц совсем закружилась голова.

«Пропала! – Не может быть! – Пропала! – Не может быть!» - слышал я стук собственного сердца, когда бежал через двор. «Не может быть! Не может быть! Только не она, только не она» - стучало повсюду, в голове, груди, горле. Я выскочил под арку и чуть не угодил под колеса милицейского уазика, въезжающего во двор. Выскочил на улицу, обогнул мебельный магазин и свернул к аптеке.

«Только не она, только не она…» - продолжало давить на мозг и в горле начались какие-то спазмы. Я боялся, что со мной случится припадок.

Какие-то женщины, разговаривающие возле автобусной остановки, что-то крикнули мне в след, когда я перебегал через дорогу.

В лесу меня стошнило, я ослабел и шел, спотыкаясь и хватаясь за кусты и ветки, по той самой тропинке, по которой она должна была вернуться домой еще семь часов назад.

Она представлялась мне за каждым деревом – маленькое бездыханное тело, неподвижное, оскверненное. Я с ужасом вглядывался в спокойную, тихую зелень кустов, в высокую траву, боялся найти ее там, не находил, снова вглядывался и снова боялся. Судороги в моем горле давно уже перешли в рыдания.

Ведь еще сегодня утром она была жива. Ведь утром еще мы с ней шли по этому самому лесу и она говорила что-то, смеялась, оглядывалась на меня. Она была здесь, рядом, живая...

Лес кончился. Я вышел на ЛЭП и почти сразу же увидел, как белеет неподалеку спортивная маечка, так красиво оттеняющая ее золотистый загар на плечах. Она лежала на том самом месте, где мы с ней совсем недавно… Рыдать я уже больше не мог. У меня пропал голос.

Я приблизился к ней. Она лежала на животе, с запрокинутой на вытянутые руки головой. Одна из босоножек, левая, с расстегнутым ремешком, все еще держалась на ее ноге, а другая валялась рядом. Наклонившись над ней, дрожащими пальцами, я бережно отвел с ее лица волосы. Она вдруг открыла глаза. Потом приподняла голову и сонно огляделась вокруг. А в следующую секунду я уже катался с ней по земле и она все никак не могла понять спросонья, почему я то рыдаю, то хохочу, как дурак. В моих диких воплях почти утонул ее слабый голосок «… не захотелось… домой… я вернулась, уснула… нечаянно…»

«Уснула!» - повторял я.

«Уснула.» - гудели провода.

«Уснула, уснула…» - подтверждало красное закатное небо.

Я все обнимал ее – живую, теплую, не изнасилованную, ту единственную, которую я то ли любил, то ли не любил, от которой сходил с ума и не спал по ночам, и которая впитала в себя все муки, и жар, и отчаянье, моего пятнадцатого по счету, ярко-красно-фиолетового лета.

- Господи… - стонал я, в сотый раз прикладываясь своими потрескавшимися губами к ее теплым губкам. – Господи, господи… Ну и влетит же тебе сейчас дома!

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса