Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

СТАРШИЙ БРАТ
13.12.2008 : ЕКАТЕРИНА ПАНКРАТОВА

 

 

Сегодня я случайно узнал из разговора двух соседок, остановившихся почесать языки под нашим балконом, что у меня есть сестра. Сводная, по отцу.

Сегодня было первое сентября, моя предпоследняя первосентябрьская школьная линейка. Небо было безоблачным, солнце жарило, как в июле и я прибежал домой весь мокрый. С отвращением скинул с себя душный костюм, рубашку и упал в тень на балконе.

«Ой, вы посмотрите, какие красивые настурции у Галины Николаевны.»
«Кстати, к ней муж недавно приехал и знаете, я слышала, он…»  

Я лежал на холодных плитах, в спасительной прохладе, и оглушенный, раздавленный, слушал их голоса, и пялился в небо, и никак не мог собрать мысли. Они всё как-то разъезжались, вцеплялись в один факт, недоосмыслив, перебегали к другому, задним числом ловили третий, и в то же время прыгали по более мелким, но таким ужасно реалистичным штрихам и деталям, которыми обильно снабжала свою болтовню соседка.  

Я даже не знал, чему больше удивляться – тому, что у меня есть сестра или тому, что она живет в нашем микрорайоне и ходит в одну со мной школу. Тринадцать лет. Когда ей было три года, мать выкинула ее из окна второго этажа. Сейчас она живет с бабушкой. Соль подорожала на рубль. Настасья Ивановна вчера сладкий перец предлагала, вам не нужно?

Потрепались и разошлись. Сделали из меня паралитика и ушли по своим делам.

Сестра… Это в каком она сейчас классе? В седьмой перешла. Я, быть может, сто раз пробегал мимо нее в школьном коридоре...

А вообще-то да, если обратиться к полузабытым семейным преданиям - отец уходил от моей матери к другой женщине, когда я был совсем маленьким. Мать долго ему это припоминала...

С отцом у меня не было никаких отношений. Абсолютно. Он работал где-то на Севере, домой приезжал раз в полгода недели на три-четыре и общение наше сводилось к небольшому списку маловыразительных фраз, которые произносились безо всякой интонации и не значили ровным счетом ничего: «Передай хлеб», «Закрой форточку», «Скажи матери, пусть сделает потише телевизор». Когда он жил дома, мне всегда труднее дышалось, а сейчас он как раз был здесь.

Мать крикнула из кухни, что бы я шел обедать. Пришлось подниматься и плестись в ванную, мыть руки.

Обед прошел как всегда в молчании. Отец читал газету, мать ела суп чайной ложечкой (худела), а я думал - знает она или нет, что у отца есть еще один ребенок, и мне почему-то казалось, что знает. И я был больше чем уверен, что если бы я сейчас напрямик спросил у отца, правда ли, что у меня есть сестра, то он ровным тоном сказал бы мне «Да», даже не отрываясь от газеты.

- - - - - - - - - - -

После обеда надо было идти обратно в школу, за учебниками. Я переоделся в джинсы и футболку и выбежал из дома. Первоначальный шок прошел, но прострация продолжалась. Надо будет сейчас посмотреть расписание уроков у седьмых классов.

Возле школы царило оживление. Мои одноклассники, наши ровесники из параллели, малышня из средних классов, первоклашки и второклашки, просто шпана из соседних дворов с визгом и хохотом обновляли спортивную площадку, которую буквально за пару дней отстроили на пустыре перед школой.

Я проходил мимо обнесенной сеткой совсем новой баскетбольной площадки, где раздетые по пояс парни весело гоняли  мяч, а возле стояли девочки и пересмеивались, и что-то выкрикивали игрокам, и по очереди охорашивались в маленькое карманное зеркальце. Одна из них, присевшая на корточки, и завязывающая шнурок черного ботинка, встала, выпрямилась, развернулась прямо ко мне лицом и сердце мое разом запульсировало во мне повсюду - у нее были мои глаза, мой нос и мой рот, и  такие же точно волосы, как у меня – темно-темно рыжие, почти черные. Одна из девочек быстро наклонилась к ней, шепнула что-то и обе хохотнули в ладошку.

Белая рубашка с короткими рукавами, красная клетчатая юбочка, белые гольфы, черные ботинки и черный галстук. Заколки в волосах. Баскетбольный мяч, нарочно или случайно посланный через сетку, ударился о землю рядом с ней, подпрыгнул, девчонки с хохотом бросились его ловить.

Кожа у нее светлее чем у меня, не смотря на загар. Так забавно вертит в пальчиках тоненький ремешок от наручных часиков. Так ясно улыбается.

Как бы медленно я не шел, баскетбольная площадка осталась у меня за спиной. Возле школьного крыльца я все-таки не выдержал и оглянулся и тут же встретился с ней взглядом. Заложив руки за спину и немного наклонив голову, она смотрела на меня моими же глазами.

 

II.

Второе сентября. Узнал в каком она классе. У них сегодня по расписанию на один урок больше, чем у нас. Пришлось сорок минут торчать на школьном дворе.

Она вышла вместе с подружками, которых я уже видел вчера у баскетбольной площадки и они еще минут двадцать болтали и смеялись на школьном крыльце. Одну из подружек зовут Алла. Моя сестренка и вторая девочка как-то очень смешно и тоненько приговаривали хором «Алла-ам! Алла-ам!», вероятно повторяя чью-то шутку и заливались смехом. Сама Аллочка при этом становилась под цвет их форменных юбочек, очень смущалась, но при этом выглядела ужасно довольной. Вероятно шуточка принадлежала мальчишке.

Как же я раньше ее не замечал? Этих ее одноклассниц я знаю в лицо, а ее впервые вижу.

Вторая девочка достала из кармана продолговатый стеклянный тюбик светло-розовой, с блеском, губной помады. Судя по широко распахнувшимся глазам и притихшим, сдержанным смешочкам, помада, скорее всего, была тайком позаимствована у матери. По очереди и едва дыша, каждая старательно накрасила себе губы. Распрощались. Аллочка и вторая подружка пошли по аллее вверх, а она повернула вниз, в сторону спортивной площадки. Я сполз со скамейки и зашагал следом за ней.

Уже через минуту я понял, что она знает, кто идет за ней следом. Ее волнение отдавалось у меня в крови. Шаги у нее стали медленнее и тише, и она немного сильнее, чем нужно стиснула пальчиками ремень рюкзака.

Я обнаружил, что она слегка прихрамывает на левую ногу – наверное, результат падения со второго этажа тогда, десять лет назад. Я бы с удовольствием размозжил голову ее матери. Ох, с каким удовольствием я бы размозжил голову ее матери!

Я вдруг остановился от неожиданного детского воспоминания, такого яркого, что у меня захватило дух и даже она оглянулась. Десять лет назад… Ведь именно тогда у меня ни с того, ни с сего начались дикие боли в левой ноге, такие сильные, что я ревел. Мать потащила меня к врачам, мне сделали рентген, но никаких переломов не обнаружили. Заподозрили костный туберкулез - анализы этого не подтвердили. Врачи пожимали плечами, прописали массаж, кальций, но боли вскоре как-то прошли сами собой. Вот оно что…

Во мне вдруг все вздрогнуло, я посмотрел на нее - она поежилась и обошла стороной что-то, лежавшее посреди дорожки. Когда я вслед за ней прошел мимо того места, то увидел маленькую мертвую мышь.

Мне было очень хорошо шагать вот так за ней по узкой асфальтовой дорожке, смотреть, как она изредка осторожно взглядывает в сторону, косит на меня краешком глаза, видеть солнечный блеск на ее губах. Мне нравилось просто идти в двадцати шагах позади нее и ни о чем не думать, а только ощущать ее присутствие и смотреть на трещинки в асфальте, на небо, на высокую, золотистую траву. Мне нравилось что жара и что сентябрь и, что один гольфик у нее подтянут немного выше, чем другой.

 

  - - - - - - - - - - - - -

Отец зарабатывал достаточно, что бы мать могла не работать и сколько я себя помню, она всегда пребывала дома, преимущественно на диване перед телевизором, или трепалась по телефону с соседками, или возилась на балконе с цветами. Не успел я переступить через порог, как был тут же послан в магазин за хлебом. Потом за стиральным порошком.

- Нужно попозже в химчистку сбегать, чехлы забрать. – увидев мою кислую мину добавила раздраженно и категорически: – Пока чехлы не заберешь из химчистки, ни на какую тренировку не пойдешь!

Это всегда так было. «Никакой тренировки (улицы, пляжа, дискотеки), пока не пропылесосишь все ковры!»

«…не помоешь посуду!»

«…не вынесешь мусор!»

«…не натрешь морковки на салат!»

«…не уберешь со стола!»

Раньше я послушно выполнял ее требования, хоть и делал это с большой неохотой, но в последнее время меня это начинало раздражать, мне казалось, что у нее самой достаточно свободного времени, что бы заниматься всеми этими делами, а не нагружать ими меня. Ходила бы она сама за хлебом и стиральным порошком и терла бы собственноручно морковку, быть может не пришлось бы есть суп с помощью чайной ложки!

Мне очень хотелось растянуться у себя в комнате на кровати, закрыть глаза и снова увидеть девочку, идущую передо мной в неподтянутом белом гольфике, на фоне золотистой травы и синего неба, но пришлось переодеваться в джинсы и тащиться в химчистку.

 

III.

Каждый город где-нибудь заканчивается. Где-нибудь будет стоять последний дом или последний брошенный завод, или последняя автобусная остановка, дальше за которой начинается лес или поле, или ничего.

Окраиной нашего микрорайона были две многоэтажки и кирпичное здание библиотеки между ними. Их огибала дорога, по которой редко кто ездил, а дальше начинался лес. Он шел широкой, ровной, непрерывной полосой сразу от дороги и до самого горизонта, где в знойной бесцветной дымке угадывались горы, такие крошечные и невесомые, если смотреть отсюда.

Мы с ней сидели на плоской крыше двухэтажной библиотеки. Я приводил ее сюда уже четвертый день. Мы почти ничего не говорили друг-другу. Нам не нужны были слова. Мы и без них все понимали. На уроках на меня уже не раз вдруг накатывало странное волнение и я понимал, что она не приготовила урока и отчаянно боится, что ее сейчас вызовут к доске. Через пару минут отпускало – не вызвали. Или вдруг меня безо всякой причины начинал щекотать смех, наверное ей рассказывали что-то очень смешное. Чувствую вытянувшиеся в струнки напряженные нервы – списывает во время самостоятельной, пока учительница смотрит в другую сторону.

Все кругом было растворено в послеобеденном прозрачном сентябрьском воздухе, теплом и легком. Верхушки деревьев кое-где начинали желтеть.

Она смотрела вдаль, я смотрел на нее.

Мне нравилось на нее любоваться. Я мог часами ее разглядывать. Вот маленькая детская ручка, с тоненькими розовыми ноготками и с полустертыми бледно-фиолетовыми чернильными формулами, записанными на ладошке. Вот узкое запястье, обхваченное ремешком часов и ниточкой бисера, тоненькие нежные дорожки вен, родинка на шее, почти там же, где и у меня (поцеловал родинку), мягкие волосы, так ярко блестевшие на солнце и сами собой собирающиеся в локоны.

Мне не нравилось, что она – дочь моего отца, мне приятнее было думать что она – мой ребенок. В голове у меня одна за другой возникали странные, причудливые, ни на что не похожие мысли. Мне, например, ужасно хотелось соединить ее ладони чашечкой, насыпать туда из упаковки сухой орехово-фруктовой смеси (маленькие ломтики ананаса, изюм, курага, миндаль, фундук, кешью) и есть все это прямо из ее рук. Или сесть у ее ног, прислониться головой к ее коленям и просидеть так до самого вечера, ни о чем не думая. Или еще мне хотелось, что бы она как можно скорее вышла замуж и у нее родились дети. У меня прямо руки ныли в сгибах локтей от желания поскорее ощутить в них тяжесть маленького тельца, которое я смогу носить на руках сколько захочу, на правах старшего брата и законного дяди.

Она улыбнулась этим моим мыслям, но ей было всего тринадцать лет, дома ее ждала бабушка и нам нужно было возвращаться.

Я чувствовал себя виноватым перед ней. За то, что мой отец бросил ее, за то, что у нее отца никогда не было, за то, что мать выкинула ее из окна, а моя, хоть и была нервной и издерганной, вероятно в следствии неимоверного количества сериалов, ею просмотренных, все же никогда бы так со мной не поступила.

Пока шли домой, я незаметно, путем пары-тройки ловких приемов, умудрился засунуть в боковой карман ее рюкзака шоколадку.

- - - - - - - - - - - - -

Весь остаток дня, до девяти часов вечера (в девять у меня тренировка по баскетболу) я не знал куда себя деть. Брался за уроки, но сделать смог только письменные,  а на устные махнул рукой после первой же неудачной попытки одолеть пару страниц из учебника истории. Начав читать второй абзац, я напрочь забывал о чем говорилось в первом.

Меня все раздражало. Отец, с зачерствевшим выражением спокойствия на лице и неизменной газетой в руках, одним своим видом вызывал во мне злобную дрожь. Я грубил матери, хлопал дверями, отказался обедать, с демонстративной неохотой перетаскал банки засахарившегося варенья с антресолей в холодильник (а с не засахарившимся из холодильника на антресоли) и вечером, когда уже шнуровал в прихожей кроссовки, собираясь стартануть на тренировку, на вопль матери «Помой посуду, а то…», огрызнулся «Сама помой!».

Кроме полуторачасовой мускульной встряски, именуемой баскетболом, меня ожидал еще один приятный сюрприз. Когда мы с парнями, гогочущей ватагой выкатились из спортивного центра и усталые, но довольные начали расходиться по домам, кто-то тихонько дернул меня за рукав. Оказывается, она шла из супермаркета и увидела меня.

Чувствуя себя ужасно взрослым и ответственным за нее, я взял в одну руку увесистый пакет с продуктами, в другую мою руку, еще неостывшую после несчетного числа ударов по мячу она втиснула свою прохладную ладошку и мы не спеша двинули к ее дому. Я даже позволил себе немного поворчать на беспечность ее бабушки, которая посылает маленькую хорошенькую девочку поздно вечером в магазин, когда на улице уже довольно темно, а фонари по микрорайону горят через один.

На своем разгоряченном лице я чувствовал свежий ветер, по телу разливалась приятная усталость, она шла рядом и весело болтала о каком-то Бузыкине, который сегодня что-то такое учудил на уроке биологии. Вероятно, что-то там такое учудил с тычинкой и пестиком.

Домой я вернулся счастливым и умиротворенным, как никогда.

Посуда, разумеется, не была помыта. Я усмехнулся, включил воду, полил губку густой зеленой пакостью и принялся лениво тереть тарелки.

Сквозь шум воды мне были слышны из зала бормотанье телевизора и жалобы матери, которые она через коридор изливала на моего отца, бреющегося в ванной, потому что больше изливать их было не на кого. Я, видите ли, совсем отбился от рук, я  не слушаюсь, хамлю, грублю, огрызаюсь и уже успел нахватать троек.

- От меня-то ты что хочешь? – раздался из ванной равнодушный голос отца. – Ну, в окошко его выкинь, раз он тебе мешает…

Меня словно гирей по голове ударило. Я даже не помню как я оказался в ванной, но как засветил ему со всей силы по лицу, помню очень отчетливо. Он в молодости занимался боксом и не увернулся от удара только потому, что никак его не ожидал, но после удара реакция последовала незамедлительно – с перехваченным дыханием я вылетел из ванной через коридор и приземлился на журнальный столик в зале. Одновременно с этим завопила мать.

В голове у меня гудело, а перед глазами все плыло и ломило в десяти местах одновременно и нестерпимая жгучая боль в левой ноге на этот раз была моей собственной. Потом боль притупилась и я стал проваливаться куда-то…

Перед тем, как окончательно потерять сознание мне вдруг стало как-то очень хорошо, наверное она нашла в своем рюкзаке шоколадку, которую я туда сегодня спрятал.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса