- Ах, какая стройненькая! Ах, красавица! - восклицают ей вслед женщины, когда она идет по двору.

Двор у нас крошечный, одной стороной упирающийся в железное сетчатое ограждение, отделяющее его от автомобильной стоянки, которая тянется чуть ли не до горизонта, с едва различимой полоской леса в самом конце. Летом солнце садится как раз за лесом и мы с ней по вечерам сидим на крышах гаражей, вплотную обступивших эту сторону двора, я пинаю железную сетку, она смотрит, как садится солнце.

Ей четырнадцать лет и она ничего не ест. Еще месяц назад она ничем почти не отличалась от своих ровесниц, с их круглыми щеками и круглыми коленками, а теперь парни то и дело украдкой заглядываются на ее талию и ноги.

- Завтра нам выдадут деньги. - говорю я, лежа на крыше гаража и покачивая свешенными вниз ногами. - Я куплю торт и ты его съешь.

- Я не хочу. - говорит она тихо.

Я вытаскиваю из под себя маленький камешек и стараюсь улечься поудобнее. У меня иногда болит спина, после всех этих огуречно-гороховых полей, на которых отдел занятости населения дает возможность подзаработать подросткам во время летних каникул. Мы ходили туда записываться вместе с ней, но ее не взяли.

- Ты знаешь, что от истощения умирают?

- Я ем… - говорит она, мучительно краснеет и отворачивается.

Я знаю, что она говорит неправду. Мы с ней вместе с самого детства, как только в первом классе нас посадили за одну парту и мне даже не нужно видеть ее румянца, что бы понять, что она врет. Ей стыдно, что я все слышал тогда.

- Одна девчонка так же как ты ничего не ела, а потом умерла только от того, что попробовала салат из корейской морковки. Глупо…

- Все время об одном и том же… Тебе самому не надоело? - тихо спрашивает она и я в который раз с бессильной злобой замечаю, что даже голос у нее изменился, стал слабым и безжизненным, как сдувшийся воздушный шарик - жалкая сморщенная тряпочка.

- Неужели нельзя о чем-нибудь другом поговорить?..

"Можно. - мысленно отвечаю я ей. - Например о том, как я хочу убить твою мать. Мне уже несколько раз снилось, как я ее душу."

Но я молчу, а потом начинаю рассказывать про лошадей с фермы, на которых нам разрешили покататься сегодня после работы, потому что автобус задерживался на целый час. Я объясняю, как нужно правильно браться за седло и как держаться в нем, что бы не упасть.

Солнце садится и крыши машин блестят, как блестит солнечная дорожка на воде, а я все говорю и говорю - про то, как будет здорово, когда мы закончим школу и поступим в институт, про новый фильм, на который мы пойдем в выходные и какую машину я хочу себе купить, когда вырасту, потому, что ведь вырастим же мы когда-нибудь! И тогда все точно будет хорошо…

Потом солнце окончательно садится и мы с ней идем домой. Мы живем в разных подъездах, но балконы наши рядом.

Это случилось месяц назад, в самом начале лета, в одно солнечное воскресное утро, когда я вышел на балкон и со всей силы хлопнул дверью, потому что родители опять ругались и мне надоело их слушать. Дверь на соседнем балконе была открыта и до меня доносились отголоски скандала, бушующего за стеной - невнятная брань и буханье дверями, и как в насмешку над всеми этими - бодрые, веселые звуки рекламы по телевизору, который стоял у них на кухне. Ее мать быстро и сердито стучала ножом по разделочной доске, время от времени выкрикивая очень неприятные вещи в адрес своего мужа и гремела посудой. Потом умолкла ненадолго и я услышал тихие, едва различимые, но такие знакомые мне шаги. Она вошла в кухню и, кажется, взяла что-то со стола.

- Положи на место! - крикнула ее мать. - Только и знаете, что жрать! Ты и твой отец! Я вам в кухарки не нанималась - целыми днями возле плиты стоять! Вот начнешь зарабатывать - тогда жри, сколько влезет! А то сидишь у меня на шее и ножки свесила! Надоело!

Наверняка все это было сказано в приступе слепого раздражения (ведь слышал же я потом, как она зычным голосом звала их завтракать), но слова были произнесены и кто знает, чего в них было больше - правды или раздражения. Я и сам после этого долгое время ловил себя на том, что во время еды подозрительно кошу глаза на родителей и мне кажется, что они неодобрительным взглядом провожают каждый кусок, который исчезает у меня во рту и тоже только о том и думают, что бы я поскорее вырос и перестал их обременять.

Моей подруге четырнадцать лет и она уже месяц почти ничего не ест. Когда мы идем через двор, женщины то и дело восклицают, обращаясь к ее матери:

- Ах, какая она у вас стройненькая! Ах, красавица!

- Ах, она у меня почти ничего не ест! И не заставишь!

- Ах, это у нее анорексия! Такое у многих девочек в ее возрасте бывает. Комплексуют, знаете ли…

- Ах, ах, наверное!

- Ах! Ах!

- - - - - - - - - - - - - - - - -

Хорошо, что мы учимся в девятом классе и по литературе нам задают сочинения на тему "Евгений Онегин, как представитель светского общества первой половины IX века", а не что-нибудь вроде "Моя мама - самая лучшая" или "Наша дружная семья", как во втором, потому что я не знаю, как бы мы тогда выкручивались.