Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

Солдатская слободка
10.10.2007 : АЛЕКСЕЙ ОЛЕЙНИКОВ

 

Отрывок из повести


Солдатская слободка стояла высоко - на горе Аршинной, последней из россыпи гор, которые словно бильярдными шарами от разбитой пирамиды Большого Кавказа выкатились на сукно Ставропольской степи - бывшего дна морского.

Облака наползали на плоскую вершину, елозили белесым брюхом на замшелой черепице хат. Был на горе и лес: вековой, черный, густо ошерстивший вершину. В нем дубы с грабами ветвями боролись, буки неохватные серыми колонами вверх возносились. Ходил по лесу кабан - не раз видели ямы, им нарытые и лужи истоптанные.

Стара была слободка, выросла она из древнего, екатерининских времен редута, и все жители числили себя потомками государевых солдат.

Где-то внизу торопливо текла жизнь, накрываемая медлительными облаками: по ленте шоссе сновали машины, горел огнями далекий Екатериновск, а в Слободке было тихо и покойно.

Почтальон Петька добирался до Солдатской только к апрелю, когда дороги подсыхали. В синей его сумке редко когда бывало больше одной открытки. Ручеек чужих слов в Слободку пересыхал год от года. Так что мотался Петька наверх только ради того, чтобы привезти хлеба да перекинуться словом со слободскими стариками.

Не раз предлагала соцзащита последним обитателям Солдатской переехать в стардом в райцентре, но те отказывались.

- Ой, дитятко, та лучши туточки вик дожити, чем корку там жевати, - вздыхали бабки.

- Тю! Та на кой ляд ваш стардом сдался! - выражались деды.

- Вы ж у нас одни неохваченные, - плакалась соцзащита, - Что ж вы мне отчетность портите, бабушки. Ну, дедушки...

Старики внезапно глохли и переставали понимать, о чем речь.

- Чтоб они тут все повыздыхали! - в сердцах хлопала дверцей буханки соцзащита. - Упертые! Поехали вниз!

А старики оставались. Загодя закупались мукой, хлебом (отпаривали его потом, зачерствелый, над кипятком), консервами. Пилили на дрова соседский штакетник: угля в Слободку не завозили уж лет десять. Новогодние открытки читали по весне.

Единственная была отрада - телевизор. Покосившаяся линия столбов с трудом карабкалась к Солдатской. Год от года она клонилась все ниже, но пока стояла. По весне грачи усеивали провода черными бусинами, лоснящимися кляксами ходили меж стаявших сугробов, по влажной земле, по блеклым нитям перезимовавшей травы.

Серая рассохшаяся плоть столбов была тогда тепла, и казалось, еще немного и столбы тоже пустят ветви, овеются зеленым пухом.

Но сейчас стояла зима, декабрь, и ветер тупо дергал обвисшие провода. Лампочки в Солдатской вспыхивали и притухали.

По вечерам они обычно собирались у Степаниды. Когда падали быстрые синие сумерки, к ней заскакивала Клава - "Картошечки позычать, або принесть чегось" - потом заявлялся, размеренно скрипя валенками, дед Мануйло. Последним приходил Иван, аккуратно ставил палку у входа, долго обивал снег о ступеньки.

Мерцал экран, изображение дергалось, сметаясь метелью помех. В трескучем динамике "Рубина" прорывалось что-то вроде "но его маленькая штучка самая лучшая в мире вещь", и вновь уходило в воздушный электрический шорох.

Бабушки мирно шептались на панцирной койке, убаюкиваясь своей воркотней. Мануйло долго глядел в телевизор, потом махал рукой и доверительно склонялся к Ивану:

- Ну, шо?

- Та можно, - отвечал тот задумчиво.

Мануйло вставал, споласкивал у раковины стопки. Затем садился, отворачивал полу пиджака и вынимал поллитровку "Кубанской" и пару подвядших огурцов - коротких, толстых, с зелено-желтой кожурой.

Твердыми пальцами свинчивал крышку, разливал. Деды выпивали по одной. Мануйло обрезал горькую шкурку, короткими движениями сек наискосок зеленую мякоть, втирал в надрезы серую соль, с хрустом вкусно откусывал. Иван, очистив свой, макал в солонку и ел так.

Бабки вздыхали, затем, однако, подсаживались. На стол выставлялась картошка, крупными ломтями порезанный домашний хлеб - Степанида до сих пор пекла свой - темно зеленели соленые огурцы, краснели сквозь стекла банок помидоры.

Степанида, сгорбившись и подслеповато щурясь, брала стопку всей жменькой. Быстро опрокидывала и по-беличьи хрустела соленым огурцом. Клавдия наоборот, сидела долго, затем морщась, выпивала в два глотка и, хватив воздуху, тянулась за помидором.

Подходила очередь второй, третьей, дед Мануйло потихоньку багровел, начинал громко кричать шутки и сам над ними смеялся. Степанида хохотала, и из сморщенных глаз ее текли слезы. Клавдия рассыпалась ровным неглубоким смехом. Иван улыбался.

Затем Мануйло принимался ходить, рассматривать фотографии на стенах.

- Гарный у тебя батько быв, Михална, - сквозь засиженное мухами стекло, смотрел прозрачными глазами мужчина в галифе, с залихватским зачесанным светлым чубом. - И в кого ж ты така чернява?

- Так у мати, - откликалась Степанида. - У нэе бабка, котора мэнэ прабабка - хречанка, з Криму.

Потом Иван читал вслух старые газеты. "Известия", "Ставропольский курьер", местные "Вести".

Бабка Степанида слушала, опершись спиной на пирамиду подушек, накрытых кружевным полотенцем. На второй передовице она начинала клевать носом. Вздергивала голову, бодрилась, выстреливала в Ивана черными глазами, затем снова теряла нить, и под неспешное его чтение мирно засыпала, склонив голову на грудь.

- У рамках поездки хубернатор провел ряд встрич с председателями колхозов района… - читал Иван Федорович, когда его монотонный голос перебивался храпом Степаниды.

- От подивись на нее! - возмущенно крякал Мануйло. - Гэй, Михална! Пидмайся. Поштальон пришел!

- Шо? Шо таке? - всполохивалась Степанида.

- Ни шо! - передразнивал Мануйло. - Конец свиту проспышь.

- Да ну тэбе, окоянный, - махала рукой Степанида, - Слухаю, я, слухаю...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса