Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

ГОРШОК
27.03.2009 : ВАСИЛИЙ НАГИБИН

 

 

Горшок был грязно фиолетового цвета в мельчайшую черную крапинку, холодный и очень тяжелый. Я протянул его усталому бородатому мужчине в очках и простеньком сером пиджаке, который поблагодарил меня, молча опустив на мгновение веки, и поплёлся, шаркая тряпичными тапочками, по сиреневому коридору. Я закрыл с грохотом двери маленького стенного шкафа, откуда был извлечён этот горшок, и тоже поплёлся по коридору только в другую сторону - к ярко светившемуся, белому окну. В правой руке мокрым пятном горело ощущение от холодной ручки горшка. Бардовый со сложным рельефом линолеум тускло отражал заоконный, залитый жарким солнечным светом мир. Окно выходило в небольшой сад с корявыми яблоньками и сливами похожими на какие-то водоросли, плавающие в солнечном бульоне – воздух от жары казался густым, липким. Садик тянулся до серого забора, сделанного из бетонных плит, похожих по структуре на гигантские плитки шоколада, а за забором щурилась на солнце большая мутная лужа и обрамляющая её пыльная, притоптанная трава. Я прислонился ногами в тонких штанах от хирургического костюма к покрытой толстым слоем краски батарее, но ожидаемой прохлады не ощутил. Было тихо, сонно, пустынно – дети в инфекционной больнице лежат, как правило, в отдельных палатах, с целью предотвратить передачу инфекции, и поэтому даже если их состояние здоровья позволяет им бегать и играть, то им приходится делать это в одиночку в пределах маленькой палаты. Летняя практика в детской инфекционной больнице от этого ещё более скучна и неинтересна, чем в какой либо другой. Ещё более прозрачным кажется бледный больничный воздух, ещё томительнее часы бессмысленного просиживания в закутке коридора, где в густой тени припаркованы больничные коляски и каталки – там тихо, туда редко заглядывают врачи. Я попытался открыть окно, но оно было замазано таким толстым слоем краски, что слилось с подоконником, проникло в него навсегда, словно не одна тысяча лет прошла с момента постройки этого длинного, узкого, барачного типа здания. На дне больничного дворика что-то зашевелилось – пробежал трусцой маленький рыжеватый пёс, трясясь, скрылся за углом кирпичной тоже рыжей стены. Всё вновь замерло - если деревья и были водорослями, то в каком-то наглухо застоявшемся пруду. Я подумал о блеске воды в речке – тут совсем недалеко, пол часа ходу и начнутся дачные участки, облепившие небольшую дамбу вдоль ивовой тёмной реки. Но было не больше часов одиннадцати, а практика до двух, и вчера уже отпрашивался у усатого, с большой залысиной врача, который немедленно раздул из этого целый инцидент и отпустил меня в итоге с видом средневекового священника, выдающего индульгенцию. Я отвернулся от слепящего окна и медленно пошёл по коридору обратно. Слева от меня была выкрашенная в тот же цвет, что и мой хирургический костюм стена (и зачем они делают всё в этих приглушенных постельных тонах), с которой я сливался, которой я мечтал стать. Она прерывалась дверями в стенные шкафы, электрощитами и большим проходом, который вёл на лестницу. Справа же, как кадры огромной киноплёнки, тянулись большие окна, ведущие в палаты и проделанные с целью облегчить медперсоналу наблюдение за детьми. Из-за этого вся правая стена напоминала отдел террариумов в зоопарке – за каждым окошком кто-то копошился, спал, ползал по полу, при чём дети в этих палатах почему-то необычайно быстро привыкали к постоянному наблюдению за ними и совершенно не обращали внимания на тех, кто смотрел из коридора, точно как всякие ящерицы да змеи в подсвеченных стеклянных ящиках. В крайней палате мама в бежевом махровом халате читала маленькому беспокойному мальчику книжку, далее девочка повзрослее рисовала что-то в альбоме, усевшись на пружинистой кровати, ещё дальше кто-то лежал без движения, раздавленный горой скомканного одеяла. В одной из палат я увидел того бородатого мужчину, которому я только что выдал горшок. Он снял пиджак, обнаружив систему подтяжек, перекрещивающихся на спине, и смотрел в окно на улицу, которое было в каждой палате как раз напротив окна в коридор. Посредине палаты сидел на том самом горшке маленький мальчик и играл пластмассовым самолётиком. Увидев меня, он перестал размахивать руками и удивленно на меня уставился – был, видимо, новенький и не привык к появлению людей в коридорном окне. Мужчина медленно почесал широкий затылок. Я задержался на секунду возле этого окна, поправил воротник расстёгнутого белого халата и стал корчить малышу рожи. Тот растерянно смотрел на меня, а потом закричал что-то, обращаясь к мужчине у окна и показывая на меня пальцем. Я принял свой обычный, устало-раздраженный вид. «Да, дядя, - сказал, обернувшись, мужчина». Я прочитал это по губам, - сквозь стекло палаты почти ничего не было слышно, – и медленно пошёл дальше. Коридор весь был расчерчен полосами теней и света из палат. По середине его пресекала широкая полоса света из большого окна, расположенного в специальном закутке, где находился пост медицинской сестры. В этот день дежурила Аська - миловидная светло-русая девушка только из училища. Когда я завернул к ней из коридора, она усердно что-то писала на листе шершавой желтой бумаги, согнувшись над большим, покрытым стеклом столом. Волосы она прятала под тесной медицинской шапочкой, и голова её казалась от этого чуть вытянутой и небольшой. Я вздохнул и, обойдя её, сел на покрытую коричневой клеёнкой койку за её спиной.

- Хочешь назначения попереписывать? – не поднимая головы, спросила она.

- Не-ка, - вяло ответил я и стал смотреть в окно – тот же солнечный бульон, то же отсутствие движения. Вдалеке виднелось несколько серых новостроек.

- Ох и практикант, - усмехнулась Аська. Сквозь её медицинский халат просвечивала застёжка лифчика.

- Аська, а если у тебя аська? - спросил я.

- Нету, а зачем тебе? – она перестала писать, перевернула свой листок на другую сторону и оглянулась наконец-то на меня.

- Написал бы тебе что-нибудь.

- А ты так скажи.

- Так не интересно, - ответил я, сдерживая зевок.

- Дожили, - пожала плечами Аська и замолчала.

Я, сдавшись, всё-таки широко зевнул, а потом попытался ей улыбнуться. Аська отвернулась и снова стала что-то писать.

- И как ты здесь работаешь? - спросил я.

- А чем тут плохо? – слова повисали в воздухе, а потом медленно всплывали и растекались, как масло на воде. Изредка с грохотом срывалась и снова зависала, не смея обогнать время, стрелка белых настенных часов. В окне промчалась какая-то тёмная птица, ни на мгновение не нарушив мирный сон деревьев и бетонных столбов. - Здесь много детей.

- Детей любишь?

- Люблю.

- Вот этих-то, в аквариумах?

- Не смешно, - резко сказала Аська, - совершенно не смешно.

- Да я и не смеюсь.

Жаркий воздух упруго заглушал звук голоса, тяжело хотелось спать.

- Сколько стоит в мединститут поступить? – спросила, оживляясь, она.

- По-разному, - ответил я. - Тысячи в три на педиатрию вложишься. Но в принципе можно и так. Я же поступил.

- Продать, что ли, квартиру да пойти на врача доучиваться, - протянула Аська, снова переставая писать.

- Да без денег тоже реально. Серьёзно. Что ты физику не сдашь, что ли?

- Не сдам, конечно.

- Ну я же сдал.

- А я не сдам. А потом у тебя знакомые, наверно, какие-нибудь.

- Да нет у меня никаких знакомых, - отмахнулся я. – Давай, ты ещё в этом году успеешь.

 Я хотел как-то продолжить этот разговор, убедить её, что можно просто так поступить в институт, раз уж так ей хочется, но было лень; она перебирала какие-то бумажки, я засыпал.

- Иди уже, что ты мучаешься, - сказала Аська через некоторое время. Я открыл глаза - вокруг ничего не изменилось.

- Рано ещё. Не отпустит.

- Отпустит. Скажи, что на работу.

- Я вчера уже говорил.

- А ты сказал ему, где ты работаешь? – засмеялась вдруг Аська.

- Нет, он не спросил, слава Богу.

Я работал разнорабочим на стройке большой дачи неподалёку от больницы, возле реки. Большинство моих однокурсников либо служили в медицине, либо не работали вовсе, а я работал на стройке. Работать в принципе хотелось, но о том, чтобы сидеть ночами в этих вымерших коридорах, общаться с самоуверенными, нагловатыми врачами я не хотел и думать. К тому же меня тянуло к какому-нибудь физическому труду, свежему воздуху.

- Бросил бы институт, - сказала Аська.

- Да куда ж я его брошу. Армия, дома скандалы. Тут уж завязан на пол жизни.

- Не весело тебе, - улыбнулась она.

- А ты думала, - улыбнулся в ответ я, конфузясь, что она как бы меня жалеет.

Я заставил себя подняться с кушетки и медленно поплыл в ординаторскую – длинную комнату, заставленную письменными столами и шкафчиками для одежды. Там возле окна сидели друг напротив друга два врача: тот лысый с усами, который разговаривал со мной вчера, Геннадий Андреевич, кажется, и невысокая женщина с короткой, несимметричной стрижкой. У неё были крашеные в какие-то фиолетовые пятна тёмные волосы и маленькая сережка в носу. Она пила сок из пластикового стаканчика и смотрела в окно, а Геннадий Андреевич писал что-то в истории чьей-то болезни, поминутно отвлекаясь на вялый разговор.

- Вот я, Наталья Аркадиевна, между прочим единственный на всю больницу мужчина, ну, кроме главного, - говорил он, бросив беглый взгляд на дверь, через которую вошёл я. – Одна наша больница, конечно, не показатель, но, тем не менее, это свидетельствует о каком-то вырождении профессии врача. Мужчины перестают работать в медицине, она не выгодна, не почётна, не… не знаю, что ещё. Я не хочу ни в коем случае сказать, что женщины ничего не делают путного в медицине, но то, что в ней мало мужчин отражает общую тенденцию упадка этой области знаний.

- Да полно в медицине мужиков, - ответила его собеседница, повернув от окна свою точеную стриженую голову. Она была вообще симпатичной, эта докторша, хотя уже и не молодой. Сидела, с ногами взобравшись на стул и обхватив одной рукой свои колени, обтянутые  зелёными с каким-то рисунком джинсами, в аккуратных ушах блестел целый ряд разнокалиберных колечек. – Вы бы ещё в детский сад пришли и удивлялись, что детские сады вымирают, потому что там работают одни бабы. Вы же детский инфекционист. Пойдите хотя бы в инфекционную реанимацию, и там уже будет куча мужиков. Я молчу о хирургии, травматологии.

- Правильно, правильно, - замахал руками Геннадий Андреевич, который в продолжение речи Натальи Аркадиевны быстро что-то писал. – Всё правильно. Но всё мною сказанное абсолютно точно касается клиники терапевтической. В нашей с вами отрасли остались только пенсионеры да жены богатых мужей с образованием.

- Это вы на меня намекаете? Не вижу в этом ничего плохого.

- Я не оцениваю, я просто называю. Да и при чём здесь вы? Но согласитесь, что медицина для вас не источник дохода, не жизненный принцип, а что-то вроде хобби.

- Нет, почему же. Во мне редко узнают врача, и я чувствую вполне определённую гордость, когда говорю кому-то, что я доктор. Медицина сохраняет свою значимость и, следовательно, способность быть уважаемой. К тому же это трудно - врачевать. В условиях низкого заработка, о котором вы так усердно рассуждаете, это занятие становится ещё более почётным. Не понимаю я вашей разочарованности.

Геннадий Андреевич замешкался с ответом, заканчивая видимо какую-то фразу в истории болезни, которую он писал, а Наталья Аркадиевна медленно потягивала сок. Я поспешил вклиниться в эту паузу.

- Геннадий Андреевич, я…

- Алексеевич, молодой человек, - поправила докторша, впервые обратив на меня внимание. У неё были маленькие, чуть снисходительные глаза и удивительно тонкая шея.

- Да, меня зовут Геннадий Алексеевич, - сказал тот, продолжая что-то строчить.

- Извините, - сказал я. – Я хотел спросить могу ли я идти.

- Вы обошли палаты, о которых я говорил вам?

- Да, - ответил я.

- Обратили внимание на того малыша в третьей, что ли, палате?

- С которым отец лежит?

- Да, бородатый такой.

- Обратил, - сказал я.  – Довольно необычная, вообще-то, клиника.

- Да, да. Мы с ним в первый день повозились, - сказала Наталья Аркадиевна, взлохмачивая черно-фиолетовый затылок.

- Так я пойду, - переминался я.

- Пожалуй, да, - вздохнул Геннадий Алексеевич. – Я вас больше не задерживаю.

Я стал переодеваться. В медицине меня всегда смущала эта возможность оказаться в нижнем белье перед человеком, которого видишь первый раз в жизни. Пока я надевал брюки и развешивал на вешалке мятый хирургический костюм, Наталья Аркадиевна преспокойно меня разглядывала, допивая сок и медленно вращая запястьем свободной руки, увешанной кольцами и тонкими браслетами. Я надел рубашку, взял рюкзак и, на ходу застёгиваясь, пошёл к двери.

- До свидания, - сказал я.

- До свидания, - протянула Наталья Аркадиевна, а Геннадий Алексеевич что-то буркнул, продолжая писать.

Я заглянул ещё раз к Аське, но она торопилась снимать капельницу и, махнув рукой, убежала в какую-то палату. Спустившись по пустой лестнице на первый этаж, я осторожно вынырнул через железную, тяжелую дверь на улицу. В меня стеной ударил жаркий воздух, оттолкнул назад, но я стал бороться с ним и медленно зашагал сквозь него к распахнутым, кривым воротам. Идти было тяжело, по-прежнему хотелось спать, не двигаться.

На стройке я работал на пол ставки с трёх часов дня до девяти вечера и иногда оставался на ночь. До начала смены было ещё далековато, но домой ехать не хотелось, и я решил сразу идти на стройку, заскочив по дороге в пустой гастроном, где уныло вращались под потолком трёхлопастные вентиляторы. Путь мой пролегал через небольшой сосновый лесок, потом по широкой и пустой улице с потрескавшимся асфальтом, которая упиралась в забор кирпичного завода. Пройдя вдоль него и перебравшись через заброшенные ржавые рельсы, можно было попасть на бетонную дамбу, где в щелях между плитами росла жесткая желтая трава. С одной стороны от дамбы были широкие песчаные пляжи, груды ив и полноводная речка с тёмной водой. С другой тянулся большой дачный кооператив, на одном из участков которого и велось строительство. Спустившись с дамбы вниз, я прошел узкой песчаной улочкой, зачерпывая в сандалии горячий песок, и оказался на работе. Двор был завален всякими стройматериалами и изборожден следами ботинок и колёс. Среди тёмно-зелёной травы были прорыты узкие тропинки; их предстояло завалить щебнем и выложить плиткой, которая запакованная в бумагу и перетянутая железной проволокой лежала штабелями в стороне, возле сетчатого забора. В тени больших тополей и огромного ореха прятался дом с недостроенным вторым этажом. Был как раз обеденный перерыв, и все рабочие собрались на веранде, откуда доносился их громкий разговор. Я открыл калитку, прошёл через двор по одной из зачаточных тропинок и поднялся на веранду. Все шумно и с аппетитом ели картошку, магазинную колбасу и целые пучки зеленого лука.

- Здравствуйте, - громко сказал я. Строители любили говорить громко, чётко, и от этого по первым порам мне казалось, что они всегда мною недовольны.

- Здоров, - ответило несколько голосов.

За столом сидело человек восемь. Я хорошо знал только нескольких: бригадира Якова Петровича, весельчака Андрея и сдержанного, чуть как бы обиженного Антона (оба совсем молодые), Диму – мужчину лет тридцати, который укладывал плитку.

- Вот правильно человек приходит, - забасил пузатый Яков Петрович. - Смена ещё не началась, но зато к обеду. Садись.

- Ну да. А что ж приходить и сразу работать-то, - засмеялся я и стал переодеваться. Тут на веранде валялась моя рабочая одежда: рубашка с длинным рукавом и старые, рваные джинсы. Яков Петрович и двое рабочих постарше пили за обедом водку, Андрей в шутку просил их налить и ему, но бригадир серьёзно отказывался и говорил, что свою надо иметь. Я сел на широкую деревянную лавку с краю, взял себе веточку зелёного лука, широко мокнул её в соль, насыпанную горкой на газете, и шумно, сочно откусил. Потом взял кусок белого хлеба, лежащий посреди стола, откусил его тоже и стал медленно жевать. На заставленный, засыпанный крошками стол падал яркий свет, чеканно вырисовывая негладкую поверхность досок, из которых он был сделан и лежащие на нём газетные листы, сплошь в мелких волосках. Все говорили о том, нужно или не нужно строить высотные дома в центре города, при чём все сходились на том, что нужно, ибо это и работа для многих, и жильё, и вообще разговоры уйдут, а дома останутся. Андрей – стриженный почти на лысо, загорелый, всегда щурившийся – передал мне кусок колбасы. Я взял его, снял шкурку и почти целиком отправил в рот. Потом встал, дотянулся через весь стол до бутылки с квасом и стал пить его прямо из горла, закрыв глаза и пыхтя. После обеда все курили, а мы с Андреем и Антоном решили сбегать на речку и искупаться. Скинув одежду возле одной из ив, шумно забежали в воду. Я сразу нырнул и долго плыл, зажмурившись, под водой, стараясь отплыть как можно дальше, но когда вынырнул, то увидел, что завернул и плыл вдоль берега. Андрей и Антон с криками брызгались возле пляжа. На обратном пути купили в небольшом железном и раскалённом на солнце киоске пиво и быстро с аппетитом выпили его почти залпом, шумно переводя дух. Андрей ужасно громко рыгал, а Антон хохотал при этом, перекладывая тёмную бутылку из одной руки в другую.

Разомлев от пива, жары, купания, разболтанными шагами вернулись на стройку. Остальные уже работали. Яков Петрович неодобрительно посмотрел на нас, но ничего не сказал. Я взял лопату и стал раскидывать кучу гравия по дорожкам, мне помогал Антон, а Андрей ушёл помогать кому-то из других рабочих в дом. Молчали, думали о своём.

- Вот тут говорили, что может и строить ничего не надо, - раздался вдруг голос Якова Петровича. Он подошёл к нам и, выпятив пузо, сложил руки за спиной. – Строить, конечно, надо – это ерунда ясная. Я вот другое хочу сказать: для кого мы собственно строим? – с этими словами он поправил на поясе брюки и, подняв указательный палец, повторил, - для кого строим-то? Вот раньше: я дом строил - я в нём и жил, МЖК всякие, например, и вообще. А теперь строим не меньше, чем тогда, а куда жильё девается – не понятно. Молодежь раньше шла в строители хотя бы на время потому, что знала: построишь какой-нибудь кооператив – будешь в нём жить, а не построишь – стой себе в очереди хоть всю жизнь. Теперь так не получается, молодых на стройку не заманишь, ну, разве только на некоторое время, пока другой работы нет. Платят вроде бы и не плохо, да бывает и больше. Вот и не идёт молодежь в строители, всем образование подавай. А потом сидят с этим образованием и не знают что делать.

Яков Петрович говорил низким, влажным каким-то голосом с мещанской резонёрской манерой. Он то складывал руки за спиной, то сцеплял их на животе, то разводил ими в стороны. Мы с Антоном слушали молча, раскидывали лопатами камни.

- Вот для тебя стройка что такое? - продолжал бригадир, обращаясь ко мне. - Не идея, не заработок, не работа. Так, на лето халтурка. Не халтурка даже, а развлечение, чтобы дома не скучать. А я всю жизнь на стройке провёл, пол Союза построил, а теперь вот дачу кому-то делаю. Скажи ты, а?

Я кивнул, а потом, вспомнив вдруг кремовое ухо Натальи Аркадиевны, сказал:

- Ну, во мне вообще редко кто узнаёт строителя, так что бывает даже приятно сказать об этом кому-то.

- То-то же, - усмехнулся Яков Петрович. – Потому что строитель всегда строитель. Адвокатишек всяких, экономистиков забудут. Сменится закон или система общественная, а строить всегда будут. То-то же, - повторил он и пошёл поделиться этими мыслями с кем-то из старших строителей.

- Я б тоже так рассуждал, если бы всю жизнь на стройке работал, – сказал Антон, когда бригадир отошел. – А так мне просто денег нужно заработать.

Вечером все по очереди мылись в тесной деревянной душевой, наспех сколоченной когда-то из шершавых досок, на крыше которой целый день грелась на солнце вода в большой черной маслянистой бочке. Андрей стащил одежду Антона, пока тот плескался и фыркал в кабинке, и повесил её на дереве, а Антон стеснялся выходить и кричал жалобным голосом из-за двери. Старшие строители посмеивались и кричали Антону, чтобы никого не задерживал. В конце концов, Дима - высокий, неуклюжий, давно небритый мужик - принёс ему одежду, и Антон, только выскочив из душевой, принялся гоняться за Андреем со страшной бранью. Все хохотали, а Андрей вопил, чтобы его спасли, и оба они так и убежали на улицу, а потом к остановке автобуса. Я слонялся без дела по участку, пинал камушки и ни с того, ни с сего решил вдруг остаться здесь ночевать. Тогда я взобрался на веранду, залитую оранжевым закатным светом, в котором носились причудливыми кругами мухи, и достал из рюкзака мобильный телефон. Я не любил почему-то этот предмет. Вместо обещанной свободы он отобрал у меня последнюю радость: бродить одному где-нибудь в малоизвестных районах, никого не слышать, молчать. Поэтому я держал его выключенным и выходил на связь очень редко, только когда возникала необходимость. Стоило мне включить его, как на меня градом посыпались сообщения, в которых меня упрекали в том, что до меня невозможно дозвониться, предъявляли какие-то претензии, требовали перезвонить, звали куда-то. Я с трудом выдержал этот шквал, набрал домашний номер и сказал, что останусь ночевать на стройке. Выслушав упрёки в том, что я мало бываю дома и нерегулярно питаюсь, я сбросил звонок и снова выключил телефон, почувствовав сразу же какое-то облегчение, радость. Пришёл ночной сторож Иван Владимирович и сказал мне, чтобы я не уходил ещё некоторое время, потому что сейчас должны привезти какие-то вазы для украшения участка, и нам с ним нужно будет разгрузить машину. Я ответил, что собираюсь остаться ночевать, и он кивнул мне и стал заваривать чай. Минут через десять приехал грузовик с десятком больших горшков, стилизованных под греческие амфоры. Оказалось, что хозяин дачи хочет расставить их вдоль дорожек на участке. Я, Иван Владимирович и грузчик, приехавший прямо в кузове, стали быстро переносить их из машины за дом. Горшки были тёплые, гулко-легкие и шершавые на ощупь. Мы расставили их в рядок вдоль задней стены дома, Иван Владимирович подписал какую-то бумагу, и грузовик с рёвом уехал. Я пошел пройтись на дамбу, хотел, было, снова искупаться, но передумал, подумав о комарах, зябком вечернем ветерке. Тогда я заглянул в уже остывший киоск, купил пачку кефира и румяную булочку с изюмом, съел всё это прямо возле киоска и снова зашел туда, чтобы прихватить с собой бутылку пива. Там покупала хлеб и лимонад симпатичная молодая девушка, полуголая и загорелая, вероятно кто-то из дачников. Мне она чем-то напомнила Аську, и я стал думать о том, что завтра сутра снова идти на практику. Девушка вышла из киоска, зажав под мышкой большую пластиковую бутылку с ядовито-желтой жидкостью и помахивая маленьким полиэтиленовым кульком. Я купил бутылку пива, подумал и взял ещё одну – для сторожа. Не спеша вернулся на стройку. Тем временем почти совсем стемнело, на веранде у Ивана Владимировича горел свет. Я не стал заходить к нему, а пошёл за дом, где в глубине сада висел между двумя деревьями гамак. Открыв пиво о край валявшегося без дела ведра, я залез в гамак и стал медленно в нём раскачиваться. Слышны были визги соседских дачников, прохладным шумом проходил с другой стороны дачного посёлка поезд. Мне казалось, что я где-то очень далеко от дома, что я совсем один. Какой-то комар обнаружил меня, стал назойливо крутиться над ухом, но мне было лень отогнать его, лень думать о нём, лень лежать. Я растворялся в этом вечере, был везде сразу – с Аськой в полутёмном закутке её медсестринского поста, в маленькой палате вместе с бородатым отцом прихворнувшего мальчика, в каком-то кафе, где по моему представлению должна была находиться сейчас Наталья Аркадиевна, в киоске на дамбе, в отшумевшем поезде, который тянул меня, дремлющего в полутёмном плацкарте, далеко-далеко, по мосту над Днепром, мимо желтоватых огоньков, черных столбов.

Внезапно я почувствовал, что проваливаюсь куда-то, с головокружительной быстротой падаю вниз, и во мне зарождается дикий поросячий визг. Внутренности сжались в комок, и в тоже мгновение я проснулся, вынырнул в тёплую ночь, вцепился в толстые верёвки гамака, чтобы не сорваться снова. Гулко стучало сердце. Я сел, свесив ноги, покачался в гамаке. Было совсем темно, сбоку рябил среди листьев свет соседской дачи, гремели кузнечики. Я немного озяб, спрыгнул на землю, опрокинул притаившуюся бутылку пива – оно растеклось в темноте белесоватой от пены лужей. Я поднял бутылку, почти залпом допил остатки и пошёл на веранду спать.

Проснулся я очень рано, только встало солнце. Зевая и зябко потирая руки, я вышел в мокрый двор, мучительно потянулся. Постояв немного на росистой траве, я наполнил из шланга бочку над душевой, быстро переоделся и, не дождавшись строителей, пошел на практику. Громко пели птицы, какой-то старичок-дачник, совершавший утреннюю пробежку трусцой, обогнал меня, кряхтя и что-то на бегу бормоча. На автобусной остановке стояло несколько человек, но я как обычно пошел пешком через кирпичный завод, сосновый лесок. Больница стояла на отшибе от других зданий в компании нескольких сосен и фруктовых деревьев. Я вошел через тяжелую железную дверь, всегда незапертую, но производившую впечатление наглухо закрытой много лет назад, и поднялся на второй этаж. Аська суетливо раскладывала какие-то таблетки и шприцы с ампулами по маленьким лоточкам с номерами палат. Из-под тесной шапочки выбилось на висок несколько светлых волос.

- Привет, - громко сказала она.

- Привет, - ответил я. – Всё работаешь?

- Ну, да. Не то, что некоторые.

- Да я тоже с работы.

- Знаем мы твою работу, - она спохватилась чего-то, полезла в выдвижной ящик стола. – Слушай, мне сейчас смену сдавать, а я ничего, как всегда, не успеваю. Хорошо, что ты пришел так рано. На, отметь вот тут, в журнале, выданные лекарства.

Я, не переодеваясь, уселся за её стол и начал разбираться в разлинованных желтых страницах. Аська, бросив свои лотки, побежала разносить по палатам термометры – у неё была интересная манера закидывать назад голову во время ходьбы. По коридору прошел бородатый мужчина, который брал у меня вчера горшок. Он был очень усталый, постаревший какой-то, нёс в руке большой шуршащий пакет. Увидев меня, он растерянно остановился, а потом, видимо узнав меня, глухо сказал:

- Там некоторые вещи. Я забыл вчера, сейчас забрал.

- Что, уже выписывают? - спросил я, копошась в Аськиных журналах.

Мужчина не ответил, как-то брезгливо посмотрел на меня и, неразборчиво что-то пробурчав, пошел на лестницу. Мне стало вдруг неприятно, волнительно. Я посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на ярко освещённую стену и фрагмент окна ближайшей палаты, стекло которого отражало противоположное окно - на улицу, находящееся за моей спиной. Там замерший мир готовился к очередному жаркому дню. Я попытался снова заняться Аськиными журналами, но не мог даже понять, что именно и куда я должен переписать, перебирал их, не глядя, ворошил плотные бумаги. Неосознанное волнение нудно заполняло грудь и голову, словно кто-то забыл закрыть кран и ушел на работу, и вода уныло текла в пустой квартире, просачивалась из-под тёмной двери ванной в обреченные комнаты. Вода была сиреневого цвета, как стены больничного коридора, блестящая и гладкая.

Я отодвинул раскиданные по столу журналы и лёг головой на холодное стекло стола. Тишина стояла такая, словно больница была пустой, заброшенной какой-то. Все помещения и коридоры до потолка заполнены были тишиной. Хлопнула вдалеке дверь какой-то палаты.

- Помощник, ёлки-палки, - раздался голос Аськи. – Ты чего разлёгся?

- Да так. А что этот малой, ну, который с отцом лежал?

- А что?

- Не знаю.

- Не подтвердилась инфекция. Отправили его в терапию, что ли. Да его уже выписывать можно, бегал тут вчера вечером, мы с отцом этим еле-еле его назад в палату загнали.

- Ясно, - вздохнул я и встал из-за стола.

- Спасибо большое за помощь, - язвительно сказала Аська.

- Обращайся, - ответил я и пошел в ординаторскую.

Там на подоконнике открытого настежь окна заваривала кофе Наталья Аркадиевна.

- Хотите? - спросила она, улыбаясь и сморщив носик с блестящей бусинкой в левой ноздре.

- Не откажусь, - ответил я и тоже улыбнулся.

Она молча стала размешивать сахар в своей чашке, а потом отошла, оставив мне чайник, пакетик с кофе и маленькую ложечку. Я хотел о чём-то с ней заговорить, но не мог ничего придумать и стал медленно переодеваться – снял сандалии, стянул брюки и надел просторные хирургические штаны, потом накинул прохладный белый халат и обул больничные тапочки. Переодевшись, я взял со стола пластиковый стаканчик, подошел к подоконнику и стал заваривать себе кофе.

- А почему перевели в другое отделение этого мальчишку? – спросил я.

- Не подтвердилась инфекция. Его к нам по скорой привезли, я как раз дежурила. Педиатрия брать не хотела, а нам пришлось. К тому же мы опасались, что это какая-то атипичная клиника. А по анализам инфекция не подтвердилась, вот и отправили его в педиатрию обратно. Папаша его тут целый скандал вчера закатил.

- А почему с ним папаша лежал?

- Ну, вы спрашиваете такое. Может у него жена в десять раз больше него зарабатывает, больничный ей брать не выгодно, да мало ли что?

- А скандал-то по какому поводу? – я, наконец, обернулся к своей собеседнице. Усевшись на край подоконника и чувствуя, как припекает уже спину, я стал маленькими глотками пить горячий кофе.

- Ну, говорит, держали нас тут три дня, не известно от чего лечили, мы здесь больше заразы нацепляли, чем когда-либо. А в сущности ничего интересного.

- Ясно, - протянул я и взглянул поверх чашки на Наталью Аркадиевну, опять взобравшуюся с ногами на стул.

Ароматным паром обдавало лицо, припекало спину, медленно трепетали ворсистые листья бледной фиалки, росшей из тесного глиняного горшка на подоконнике. Маленькая яркая точка, разделявшая часы и минуты на табло электронных, светящихся зелёным часов назойливо и монотонно сигнализировала о том, что Земля всё ещё крутится. Наталья Аркадиевна заерзала на стуле, шумно вздохнула, поведя красивым скуластым лицом, и, сдерживая зевок, проговорила:

- Хоть бы дождь пошел, что ли.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса