Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

ПЕНА
05.12.2008 : ВАСИЛИЙ НАГИБИН

 

 

Пена – это, как выражаются учёные, такая дисперсная система, то есть смесь, состоящая из двух веществ, которые находятся в разных агрегатных состояниях. Пена – это распределившийся в жидкости газ. Он образует в ней полости, большие и маленькие, а она тонкими прослойками, подчиняющимися, судя по их форме, силам поверхностного натяжения, полости эти разделяет. Пена, поэтому, влажная, лёгкая и мягкая. К тому же она шипит, что происходит от периодического спадания пузырьков газа, или, если посмотреть с другой стороны, от периодического склеивания плёнок жидкости. Вот что такое пена! Она сопровождает человека всю жизнь с самого его рождения. Но, как правило, человек её почти не замечает, за исключением редких случаев, да ещё может быть в детстве с увлечением и вниманием относится к ней. Я, помню, очень её в детстве любил, и пена благодарно продолжает меня радовать от случая к случаю и сейчас, а раньше - делала это, практически не переставая, что, впрочем, тогда умела не одна она. Но детство машет рукой с перрона, отставая всё больше, и вот уж вечереет; за декоративный горизонт с зубчатыми тенями домов и деревьев медленно садится жаркое летнее солнце. В лучах его суетятся вокруг кустов и ещё не включённых фонарей мошки, медленно двигается окрашенный в оранжевое воздух. Грустно сиренево-синему небу, грустно фиолетово-белым, местами даже розовым, облакам. Червонным золотом светятся верхушки тополей, а всё, на что свет заката не попадает, стало густым, наведённым, тенисто-зелёным и сочным. Листья мерцают от сонных переливов ветра. Стена дома, очень высокого, словно мокрая – вся сияет и блестит, а окна, кажется, намазаны толстым слоем мёда. Таким вот вечером, грандиозным, как финал симфонии, по набору красок и уныло тихим по вызываемым чувствам заканчиваются мои воспоминания о детстве: я весь день гулял во дворе и теперь усталый и довольный, ещё весь в мыслях о только что закончившейся игре иду, пыльный и запыхавшийся, домой через этот затопленный солнцем двор, мимо этих стен, тополей. И уже завтра будет всё это мерцать и светиться без меня за окном школьного класса, и будет подчёркнуто строгая учительница обманывать себя тем, что ученики не замечают её отрешённых взглядов за окно и не догадываются о том, что мысли её не о них. И до чего же это скучно!

От скуки часто спасало воображение. Воображение питалось всевозможными переживаниями: дракой соседских мальчишек, хождением на заброшенную стройку в другой конец улицы, посещением сырого и тёмного подвала, любовью, в конце концов. Любовью в детстве называется тревожное и протяжное чувство в животе, которое постоянно, то с большей, то с меньшей силой заставляет думать исключительно о нём и объекте его вызвавшем. При этом заниматься чем-то посторонним становится совершенно невозможно, требуется уединение и покой. Даже встретиться с тем, кто это чувство вызывает, не всегда хочется так, как просто сидеть одному и проигрывать в воображении в десятый и сотый раз всевозможные варианты этой самой встречи. Я, кстати, до сих пор не знаю ни одного серьёзного научного труда посвященного этому чувству. О том, что называется любовью зрелой, написано черт знает сколько всякого, а тут - тишина. Но согласитесь, что эта невесомость ничего общего не имеет ни с половым возбуждением, ни с самыми трепетными чувствами какого-нибудь мужа к какой-нибудь младшей сестре жены. Оно, во-первых, гораздо более самодостаточно, во-вторых, направлено внутрь, а не вовне, в-третьих, требует самых минимальных бытовых проявлений. Оно, как ни странно, очень физиологично, но при этом не безлично, и никогда не встречается у людей, вышедших из подросткового возраста. И мне, повторюсь, кажется странным то, что оно абсолютно не изучено. Или это только мне одному посчастливилось его испытать, или головы наших психологов да физиологов совсем забили вопросами кадровой политики в малом бизнесе.

Вы, вероятно, станете спорить, но звали её Катя. Сейчас покажу фотографию. Вот здесь виден кусочек нашего высотного, выложенного кофейной плиткой дома с застеклёнными балконами, сверху и справа кипят листья каштанов, а как раз на границе между их тенью и раскалённой полосой асфальта застыла в красивом широком шаге небольшая хрупкая девочка. Здесь ей лет двенадцать, не больше. Она блондинка с ювелирной работы личиком, тонкой, полупрозрачной шеей и загорелыми предплечьями. Светлые просторные брюки, уже выскочившие на солнечный свет, ослепительно блестят, а вязаную майку ещё не включили – она в каштановой тени. Глаза прищурены, губы в чуть растерянной полуулыбке. Мне нравилась она ужасно, при чём к тому моменту, когда неуклюжий и полный отец её, пыхтя, приседал на корточки и делал эту фотографию, я успел пройти через большинство известных стадий сложных отношений мальчиков к девочкам, ибо познакомился я с Катей за много лет до этого при попытке разломать аккуратно воздвигнутые ею песчаные пасочки. Я был и остаюсь на пару годиков старше. В песочнице на то время меня больше интересовала возможность прорыть подземный ход, выгребая мокрый песок пальцами обеих рук, двигавшихся навстречу друг другу (в момент, когда ходы соединялись, шевелящиеся пальцы соприкасались, и казалось, что это не собственные руки, а какие-то чужие, непонятно откуда взявшиеся под песком). Осуществлению этих в высшей степени грандиозных архитекторских планов мешала маленькая девочка в каком-то пижамном костюме, которая как плюшевый медвежонок бесформенно возилась посреди песочницы. Я не берусь описать впечатление, которое она произвела на меня тогда. Всё, что удаётся отметить из сферы моих внутренних ощущений, носит на себе отпечаток моего теперешнего восприятия, но за описательную часть я ручаюсь. У неё было тогда пухлое личико, ничего общего не имевшее с тем точёным, которое я вижу на фотографии и последующих страницах моей растрепанной книги памяти (кстати, все дети в раннем возрасте с виду абсолютно одинаковые… Одинаковые, и не спорьте, мамаша). У неё были неуклюжие короткопалые руки какого-то водоплавающего, ничего общего не имевшие с тонкими и длинными холодными руками, которые я сжимал под прикрытием крыльца во время какой-то летней бурной грозы. И, наконец, у неё были тёмные глаза, которые стали впоследствии светло-бирюзово-серыми, чуть водянистыми, чуть плачущими, чуть надменными… Бывает в детстве, что получаешь удовольствие от того, что заставляешь плакать какого-нибудь более младшего ребёнка. Нечто подобное я и испытал в тот раз, когда изгонял Катю (знал бы я тогда - свою Катю!) с облюбованного ею для строительства места. На помощь подоспела её мама, я был заклеймён позором, и к чести своей должен сказать, что изрядно был мучаем в последствии совестью, вспоминая этот инцидент. Этой странной смеси наслаждения, раздражения и угрызений совести я посвятил не малую часть своего детства. Благодаря последнему компоненту, я и заговорил с ней снова – это было что-то вроде принесения извинений – но она, кажется, уже забыла совершенно мучавшее меня происшествие и охотно поделилась со мной какой-то вафлей, и рассказала, что собирает ручки. И уж не знаю почему, но я тоже стал собирать ручки – ими до сих пор ещё полон мой письменный стол – слепые, засохшие…, накупить, что ли, стержней.

Каждая мелочь в детстве наполнена смыслом, сокровенным значением, тайной. Всё, вплоть до листочка или камешка (хотя такой оборот, как «вплоть до…» здесь не совсем уместен, ибо и листочек, и камешек, и всё остальное в детстве абсолютно уравнены в своих правах) создано и существует не просто так. Хочется за всем наблюдать, всё видеть. И от этого о многих вещах, о которых теперь и вспомнить тяжело, раньше, в далёкие те времена, известно было очень много. О пене, например. Пена бывает разная. Первая, которую я сознательно выделил из многообразия окружающих меня явлений, была мыльная. Эта пена особенна тем, что способна существовать очень долго, не падать и растворяться с игривым шипением, как многие другие, а пышно и мягко плавать на воде в ванной, например, куда тебя сейчас положат плескаться с игрушечной лодкой. Мне очень нравилось её осязать, густо загребать руками и сдавливать в проваливающихся объятиях. Её невесомая плотность и едва ощутимая упругость вызывали во мне какое-то желание отведать этой субстанции. Может какой-нибудь физиолог объяснит мне такое взаимодействие между чувствами: возникновение аппетита от осязания, кремово белое прикосновение? При ближайшем рассмотрении я, было, разочаровывался, ибо белизна пены оказывалась смешением всех цветов, миллион раз повторявшихся в каждом мельчайшем пузырьке, - если позволительно верить тому, что Ньютон открыл закон земного притяжения, лёжа под яблоней, то призму для разложения белого света на спектр он изобрёл, плещась в мыльной пене. Бывало, зачерпываю горсть пены, свисающей чуть оттенённым клоком седых волос с руки (видно чья-то борода, но на этом не задерживается внимание), подношу к лицу – близко-близко - и смотрю. В этот момент я попадал в рай, или, по крайней мере, в какое-то его преддверие, где я был погружён (ощущение тёплой воды, в которой я сидел, усиливало это чувство) в какое-то сложное сияние мириадов разноцветных пузырьков; я плавал в нём, я не видел ничего другого. И уж совсем в восторг повергало меня лёгкое потрескивающее шипение: рвётся старая паутина (идёт субботняя уборка, бабушка веником смахивает серебристые нити из-под умывальника), скрипо-хрустит под ногами притоптанный уже снег (утренняя прогулка с папой в ближайший магазин, зима, выходной день). Миры - сотни, тысячи миров - сокрыты в мыльной пене!  Я думаю, что не стоит говорить о том, что диалектика мира проявляется даже здесь, о том какое разочарование ожидало меня, когда я всё же решался лизнуть этот воздушный концентрат. Несколько позже я, однако, нашёл способ удовлетворить и эту вкусовую неполноту: горячее мороженое. Рецепт: берёте порцию мороженого (если оно в стаканчике или вафлях, то их необходимо снять; мороженое в шоколадной оболочке я лично не использовал - это на любителя), помещаете его в кастрюлю и нагреваете, лишь чуть-чуть не доводя до кипения (то есть до образования стойкой пены). Даёте немного остыть и пьёте большими глотками, ощущая предполагаемый вкус той далёкой мыльной пены из детства. Правда пена от мороженого не такая крупная и стойкая, к тому же её не так приятно брать в руки, но вкусовая характеристика на высоте и восполняет недостаток иных свойств.

Она, бедняжка, часто простуживалась в детстве (я, впрочем, тоже), она не смогла принять мой первый подарок: скомканный и полурастаявший пломбир, купить который я специально для этого упросил отца – до сих пор конфужусь. Слышал потом, что её ругали за это, что её мама о чём-то с моей мамой долго хихикали, но всё это было уже потом, после того, как я плёлся через весь двор под взглядом тысячи окон с этим дурацким пломбиром в руке к ожидавшему меня у подъезда отцу (наврал ему, кажется, что пломбир я проспорил или задолжал). Впрочем, она отказалась безо всяких скрытых причин – просто у неё болело горло, и мороженное есть временно было запрещено. Он, подарок мой, был в итоге превращён вместе с моей порцией пломбира в эту самую пену, которую аккуратно пробовала внешней стороной губы мама, чтобы я, значится, не обжегся. Одновременно она мыла люстру, барахтая резные стекляшки в тазу с мыльным раствором, где сформировалась великолепная голубоватая пена. И я, угрюмо уставившись в эту крупнозернистую плёночную материю, под какие-то бытовые разговоры родителей никуда не мог скрыться от улыбающихся их взглядов.

И тут мы переходим к следующему этапу. Продолжая любоваться пеной мыльной и оставаясь неудовлетворённым её вкусовыми качествами, я вдруг стал замечать, что пенность свойственна не одному только мылу. Однажды… А в те незапамятные времена (хотя возможно было это не так уж и давно) меня будили летними утрами протяжные выкрики продавцов молока, знаете, так с ударением сразу на всех слогах: «Мо-ло-коо». Было тогда принято, что каждое утро въезжала во двор машина (кабина от ЗИЛа голубого цвета, кузов, как у поливалки, оранжево-пыльный с белесоватой надписью «Молоко»), где рядом с водителем сидела полная женщина в идеально белом, пенном халате, которая, собственно, и оглашала двор старомодным этим криком. Пока водитель читал свежие газеты, облокотившись на приоткрытую дверь кабины, она разливала молоко по бидончикам и банкам, с которыми приходили к ней все окрестные старушки и домохозяйки. И видели бы вы, каким белым, каким, да простят меня физики, абсолютно белым было это молоко!

Примечание: всё те же физики утверждают, что абсолютно черного тела не бывает, а абсолютно белое, как показали мои личные наблюдения, существует, так что добра на свете больше!

Так вот, однажды вывели меня на прогулку каким-то особенно ранним утром, и я, копошась в песке возле лавочки, на которой восседал кто-то из родственников, вдруг увидел эту машину, лихо въезжавшую во двор, и кто-то из родственников заторопился и со словами «надо бы молочка купить» кинулся в дом, откуда явился с бидоном на три литра, алюминиевым и от этого полупрозрачно-полузеркальным, белесовато-серым. С этим самым бидоном, довольно много лет спустя, я стоял в очереди за разливным квасом в неуютном металлическом киоске, и вошла девочка, которая тогда жутко мне нравилась (угадайте кто? Конечно же Вуди Вудпеккер!), и войдя, оказалась за мной, и добрых минут пятнадцать, пока насыщались квасом бидоны каких-то стариков, я пребывал в счастливо-перепуганном стопоре, и как я клял себя потом, что не рискнул с ней заговорить. Да-да, было и такое. Бояться заговорить с девочкой, которую знаешь с трёх лет, которой в пять даришь мороженное, в семь поддаешься, играя на детской площадке в квача, а в девять просто восхищаешься за то, что она смело и даже с насмешкой глядя в глаза каким-то взрослым парням, сидящим на лавочке, дерзко отвечает им на их насмешки по поводу того, что мы с ней вдвоём катаемся на одной тесной качели. Сколько подобных мелких воспоминаний уже тогда мог нанизать я на тонкую, но прочную нить своего напряженного сознания!  Она уже стала к тому времени стройной, бледной, строгой какой-то. Она научилась себя вести, проучивать невниманием, осчастливливать взглядом. И конечно же она понимала тогда, что это, по меньшей мере, неприлично - молчать на протяжении пятнадцати минут, находясь рядом с хорошо знакомым человеком. А я всё ещё думал, что это оригинально…

Да, так значит, когда кто-то из родственников вернулся, помахивая этим самым бидоном («Мой литературный порок – многословие, - сказал как-то Достоевский»),  я, как завороженный, забросив все на свете игры в песке, смотрел на то, как наливают из крана, приделанного сзади кузова молоковоза, молоко. Вот это пена! Вот это белизна! Жалкое подобие этого можно было позже увидеть в рекламе молочного шоколада «МИЛКИ-ВЭЙ» (я, помню, однажды им отравился, и меня целую ночь рвало зеленоватой горькой пеной). С тех пор я много раз просыпался рано утром специально для того, чтобы пораньше выйти из дому и наблюдать за разливом молока. Шипя, наливалось оно в бидоны слегка закрученной в спираль от неровности внутренней поверхности крана струёй и вот показывалось из-за краёв шапкой белой, крупнопузырчатой, мутноватой пены. Процедура эта вызывала во мне неподдельное и неослабевающее восхищение, но время шло, разливное молоко из грузовиков исчезло, и лишь жалкой компенсацией выступала мелкая, хотя и очень самоуверенная пена убегавшего, невзначай оставленного на плите, закипающего молока.

Всё ниже и ниже солнце, вот-вот его почти не станет видно из-за стен высотного нашего дома, лишь самые верхние листики на тополях ещё сохранили трепет вечернего света, а в остальном всё уже погасло, отсерело, померкло, став голубовато синим, тревожно-вечерним… Я всё-таки поцеловал её. Осознанно, сдержанно, целенаправленно. Она руководила процессом, я боролся с обмороком, и память моя была чистым листом. Нам обоим было в первую очередь любопытно и волнительно, - даже я не думал о какой бы то ни было любви. Она, вернее взрослый её аналог, пришла позже, с сознанием того, что я целовал вот эту вот девушку, вот именно эту, понимаете, девушку, со всеми её чертами, особенностями и свойствами, которые все отмечают и истолковывают, девушку общепризнанно красивую, почти отличницу (ох, уж эта алгебра! Но она же всё-таки девочка, может не так уж и важно) и так далее - целая тысяча всяких характеристик. Тот май был, вероятно, апогеем этого дворового спектакля, за которым поистине весь двор и наблюдал, чего я не замечал, а если и замечал иногда, то не придавал особенного значения. Видимо зря. Потому что мать её приняла меры по отвлечению Кати от моего общества, ориентируясь именно на дворовые разговоры (нашла, бедная, ориентир; она сама теперь первый участник подобных разговоров, наверняка бы часами толклась возле машины с разливным молоком, продавай это молоко сейчас, чтобы переговорить обо всём со всей очередью). Что именно неладное? Я не знаю, честно. Вероятно что-то в высшей степени светское, как там Лев Николаевич писал, комильфонтное. Ну, негоже ведь, чтобы её дочка гуляла с мальчиком, о котором весь двор судачит, как о воре и хулигане, будь он хоть трижды тихим, вечно скучающим и причесанным. Была во времена оные такая забава, изредка перераставшая в мелкий бизнес, - снимать с иностранных автомобилей значки. Красивые иномарки тогда только стали появляться на бескрайних просторах нашей родины, и это увлечение многих подростков я бы связывал не с хулиганством и не с желанием нажиться хоть как-то на обладателях этого чуда, а с тягой к новому, блестящему и недоступному. Один из моих тогдашних приятелей - большой был профессионал в этом опасном деле – просто коллекционировал эти самые значки, как многие коллекционировали, скажем, баночки из-под пива и лимонада – кому бы сейчас пришла в голову такая забава! Коллекция пополнялась довольно регулярно – приятель этот шатался целыми днями по округе с отвёрткой в кармане и только и занят был тем, что высматривал иномарку посимпатичнее. При чём высшим счастьем было снять значки с переднего капота, багажника и, если таковые были, то ещё и с дисков колёс. Одним из самых ценных экземпляров коллекции стал однажды значок от дивной и редкой по меркам тех лет машины «Бьюик», серебристо-бежевой, необычайно длинной и приятно закруглённой спереди. Завидев это чудо (кто-то из первых богачей заехал по какому-то делу в наш двор), мой товарищ решительно направился к автомобилю и, убедившись на ходу в отсутствии водителя, быстро достал свою отвертку. Не раздумывая ни секунды, он поддел со сладостным хрустом хрупко закреплённый хромовый значок, отковырнул его и спрятал в карман. Спустя несколько дней, дивный автомобиль вновь появился в нашем дворе, плавно развернулся и остановился прямехонько возле скамейки, на которой я и Катя, склонившись и соприкасаясь головами, пытались выжигать что-то с помощью лупы и главной звезды нашей солнечной системы. Дружба наша в те дни до сих пор удивляет меня своей естественностью и отсутствием каких-то подлёдных течений, обогащённых подтекстом фраз и прочих надстроек на простеньком, но симпатичном здании. Она просила меня выжечь слово Апач (имя её пса, развесёлого черного спаниеля), а я собирался выжечь её имя, но никак не мог овладеть методом – не хватало терпения. Синхронно повернув голову к машине (наклонившиеся вперёд и соприкасавшиеся опущенными головами, мы, должно быть, представляли собой что-то в виде карточного сердца), мы увидели приятного вида очкарика, который очень вежливо спросил, не находили ли мы в этом дворе значка от его автомобиля, который, видимо, потерялся, и что если находили, то он охотно выкупит его у нас, заехав через два дня к полудню. Убедить заядлого коллекционера было не так-то просто, однако обещанная часть суммы взяла верх, и в условленный час я передал значок в руки его законного обладателя, который честно вложил в мою руку, протянутую внутрь машины, мятую и влажную купюру. На том бы всё и закончилось, но напоследок мужчина решил прочитать мне небольшую мораль, подозревая, вероятно, что значок потерялся и нашелся не случайно. Тем временем несколько соседских старушек, привлечённых моей беседой с неизвестным на шикарной машине, решили, видимо, спасти меня от богатого извращенца и подошли к нам. Водитель, не растерявшись, распространил свою речь и на них, объяснив им истинную причину нашего общения. В результате я принуждён был вернуть ему деньги (до сих пор жаль мне обманутого коллекционера) и извиниться, родители мои были подвергнуты многократному прослушиванию различных вариантов этой истории с самыми вольными вариациями на её тему, а сам мужчина был отпущен, хотя и объявлен в нашем дворе персоной нон грата. И если маму мне удалось убедить в своей полной невиновности и глупости, то никакие объяснения не могли искоренить из голов наших многочисленных соседок-присяжных мысль о возможности мотивированных и целенаправленных действий по продаже украденного значка с моей стороны. На Катю, впрочем, эта история, не произвела никакого впечатления, и я до сих пор ещё сомневаюсь, что именно этим инцидентом были вызваны решительные действия со стороны её матери. Ведь вполне может оказаться (прошу вас, посмотрим внимательно повтор), что существовала масса других причин для того, чтобы познакомить Катю с новыми людьми, при чём одной из этих причин вполне может оказаться случайность. Но, так или иначе, а было лето, море, пляж, новые друзья, старшие мальчики, солёные камушки, моя рассыпавшаяся во время уборки коллекция ручек, огромный паук, неизвестно как заползший к нам в туалет, отравление арбузом и снова море, но уже моё, а она в это время во дворе с кем-то из новых знакомых, приглашенных в гости. Какая-то некрасивая, бледно-серая пена была в тот год на каждой волне, совсем непохожая на ту радужную бурлящую пену, которая так нравилась мне в море раньше.

Взрослею, взрослею, взрослею неудержимо, безостановочно. И вот новая пена шапкой поднимается из-за краёв толстой, в квадратах мутного стекла, кружки. Узнаёте? Конечно, пиво. Пена у этого напитка не очень белая, скорее рыжеватая, но зато очень стойкая и плотная. Она, возможно, осталась бы мной незамеченной, если бы не ощущение счастья, лёгкого, преходящего счастья от бытия своего, от оставляемого мной незначительного шороха на этой планете, которое дарит это дивный бродящий (двусмысленность слова впечатляет: бродит органика мира, бродит по вечерним дорогам душа) настой. Сколько радости, бывало, посещало меня в студенчестве, когда я, оставив скучные пары, выбегал ранней, холодной ещё весной на улицу, и в ближайшем киоске получал упругую кружку с белесоватой шапкой набекрень. Тогда отходишь в сторонку, становишься на краю едва зеленеющей клумбы и, медленно погружая губы в шипящую парную пену, пьёшь, пьёшь, и радость, и счастье мгновенной своей натурой мелькает где-то в разноцветных разводах пивной пены.

И бывает ещё нечто подобное зимой, когда в недорогом кафе с запотевшими окнами получаешь за гривну пятьдесят маленькую чашечку кофе с коричневатой тоненькой пенкой. Но до чего же дорога именно эта пенка, до чего же хочется её лизать, вдыхать, впиваться в неё губами. Всё это - отголоски той мыльной пены, все эти пенные вещи взаимосвязаны между собой тонкими, в мелких пузырьках, нитями.

(Анекдот: два уролога пьют после работы пиво:

- Какое пенистое пиво, - говорит один.

- Коллега, вы даже вечером не можете обойтись без терминов! – восклицает другой.)

Взаимосвязаны, мне многие не дадут соврать. Мы все из детства, но если бы хоть немного больше могли мы замечать в реалиях взрослых, хоть немного, то до чего богатые миры открывались бы нам. Вот в троллейбусе молодой человек с крашеными волосами открывает залихватским движением ключа пивную бутылку, и пиво почти фонтаном пены выплескивается наружу, а он, растерявшись, хватает бутылку губами и впитывает, всасывает пену, искрящуюся всеми цветами радуги в падающем из мчащегося за окошком города свете. А вот малыш, ковыляя в шерстяных колготах, выпрашивает у меховой, в кудрявой шапке, мамы «Кока-колу» в красном стаканчике и прямо на морозе булькает в неё через трубочку, заворожено наблюдая, как поднимается и оседает кофейная пена. А вот…

Я не склонен давиться слезами, вспоминая её чуть прищуренные глаза, смотрящие на меня, её красивый профиль. Мне не кажется, что безысходность и временность всего сущего сквозит из полуоткрытой двери её квартиры, где она в светло-голубом халате сушит феном волосы, готовясь к какой-то прогулке со мной. Я не вижу ни смысла, ни урока в том, что кто-то позволил себе принять участие в моей судьбе, направить её, что-то за меня решить. Высоченный очкарик, явившийся к Кате домой прямо с морских глубин давно забыт бетонными опорами нашего крыльца – они помнят только мои дурацкие, мелом написанные признания и скучные летние часы, проведённые мной на железных перилах, отделявших пыльные ступеньки от не менее пыльной клумбы. Она давно замужем, она привозит в коляске какое-то маленькое живое существо, к которому, сломя голову, мчится, забросив дворовых котов - новую свою любовь - её мама. Я здороваюсь с ней, заговариваю, смеюсь чему-то, и на мгновение словно замирает картинка, где она взлохмаченная вся просвечивается ветреным, ярко-весенним днём.

Совсем уже село солнце. Двор затоплен бледно-синим воздухом, лениво ползёт ветерок. Мёд с окон смывают, и являются бесцветные шторы, набухающие в порыве ветра во двор. Кого-то зовут домой. Кто-то просит ещё пять минут, а я уже иду навстречу ежевечерней тоске и безысходности завтрашнего утра, но ждёт меня радужная… мыльная…

И если есть для меня абсолютное счастье на этой планете, так это, сидя за кружечкой пенного пива, смотреть из кружевной лиственной тени раннего утра, предвещающего жаркий летний день, как разливают искрящейся, залихватской струёй молоко. И если и стремлюсь я хоть к чему-нибудь в этой жизни, так это к способности замечать всё, видеть, осязать каждое мгновение во всей его неповторимости, во всей его искрящейся и пенной правде.

Такая вот она, пена, дисперсная система бытия, в каждом пузырьке которой отражается почти тёмный с серебрящимися лужами двор (был вчера дождь), куда давно не заезжают молоковозы.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса