Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

КОНСЬЕРЖКА
14.11.2008 : ВАСИЛИЙ НАГИБИН

 

 

Лучшим доказательством того, что мир создаётся нашими субъективными представлениями о нём, служит то, как разваливается этот мир, вернее, как выпадают какие-то мелкие составляющие его в случае ослабления воли и воображения человека. Иными словами, стоит забыть на время о какой-нибудь безделушке, чтобы потом её не оказалось на месте. И весь дом в её поисках приходится перерывать только из-за того, что ленишься, объединив воображение с памятью, представить себе то место, где она может быть. Сначала представить, а потом найти - наоборот тоже можно, но эффективность такого метода ниже. Лучше всего это заметно в старости. Память услужливо подсказывает расплывчатые черты нравившихся когда-то предметов, но сил сконцентрироваться на них не хватает, а окружающий мир наполнен несуразными и ненужными вещами - различными воспоминаниями и представлениями других. Нелепость их даже не замечается, не приходит в голову. Но, остановившись на полпути, искатели чего бы то ни было вынуждены довольствоваться тем, что есть в округе, при чём всё, что в округе есть, автоматически не выдерживает конкуренции с недосягаемой целью. Одно время пытаешься ещё оправдать как-нибудь неподатливый мир, но воображение слабеет, внимания не хватает, вспомнить детали предметов не удаётся - они всё спутываются, норовят слиться - и вот уже невозможно найти какую-нибудь привычную вещицу, самое любимое кресло становится вдруг неудобным и излишне скрипучим, и случайно разбиваются чашки из старенького и такого любимого сервиза…

Сыпал трухлявый дождик, и неприветливо махали ветвями размокшие, почти безлистые деревья, когда я осенним и пасмурным днём перебирался на отдельную квартиру вглубь левого берега, подальше от медных волн Днепра. Один приятель мой подсказал мне толстого и неприятного старика, который по сравнительно небольшой цене согласился сдать однокомнатную квартиру в совершенно шаблонной "хрущёвке" в районе Старой Дарницы. Мокрый асфальт блестел преданно и безысходно, и я, прихватив нехитрые свои пожитки в большом походном рюкзаке, бесформенно и безлично отражался в нём всю дорогу от трамвайной остановки до вымокшего и совершенно заброшенного двора. В подъезде, где котами пахло так, словно жили в этом доме одни лишь старые девы и вдовы, сооружена была небольшая пристройка, в которой, как повелось в последнее время, дежурили консьержки - кто-то из местных жителей, кто располагал временем и не располагал деньгами. Мне навстречу вышла малюсенькая старушка, одетая в старинное драповое пальто неопределимого цвета и светло-коричневый пуховый платок, в который было замотано её изнурённое миниатюрное лицо. Я остановился, снял мокрый рюкзак и, не торопясь, представился ей, объяснил, что я приезжий студент, и что я буду теперь жить здесь некоторое время. Она внимательно выслушала меня, но по отдельным репликам, которыми она перебивала мою речь, и по растерянному взгляду, я понял, что находилась она на той стадии старения, когда восприятие нового притупляется, а всё происходящее кажется отголоском каких-то незаконченных и невыясненных событий из далёкого-далёкого прошлого. Она пригасила меня выпить с ней чаю. Я не спешил совершенно, равно как и дождь, который монотонно тарабанил по крытой жестью крыше небольшой пристройки, так что я не стал отказывать себе в удовольствии посидеть тихонько на этой своеобразной веранде, которой дождливая погода придавала унылый уют далёких и заброшенных на зиму дачных посёлков. Чай она пила особенный, с бергамотом. Боюсь, правда, что не из каких-то вкусовых капризов, а за неимением другого, а главное - за непониманием того, что другой может быть. Я же чай с бергамотом терпеть не мог, ибо запах его напоминал мне слабый раствор мыла, но в этот раз пил его с аппетитом и много, наслаждаясь тихой дробью дождя и слабым голосом старушки, повествующей всякие истории из жизни своей родни - истории, впрочем, сбивчивые и малопонятные. Её же, видимо, подзадорило то, что слушал я, не торопясь, ни в чём ей не возражая, кивал спокойно головой, соглашался, так что она всё говорила слабым своим голосом, говорила… В тот день я ещё несколько раз заходил к ней в подсобку на чаепитие, покуда выбегал на улицу вытряхивать коврики и выбивать половики и покрывала - жильё на новом месте я всегда начинаю с тщательной уборки с использованием многочисленных дезинфицирующих средств. Делаю я это не столько из привитой мне с детства брезгливости, сколько из какого-то чувства, что жильцы, побывавшие здесь до меня, оставили повсюду следы своих мыслей и чувств, которые с моими ничего общего не имеют, и будут мне лишь мешать, отвлекать, просить обратить внимание. Ванная, полная запахов неведомо куда исчезнувших людей, спальня с просторным, до бесцветности буро-коричневым диваном и приоткрытым, как в фильме ужасов, шкафчиком, пригоревшие кастрюли на решетчатой полочке в кухне - всё это наводило на какие-то пошлые и в тоже время бытовые мысли, причину которых я усматривал не в себе, а в том, что вот точно такой же эту ванную, кухню, спальню видели десятки побывавших тут до меня людей. И поэтому не только тщательную уборку, но и самое незначительное изменение интерьера, небольшую перестановочку, я считал необходимой для того, чтобы хоть мало-мальски самостоятельно и свободно существовать здесь в дальнейшем. Этому и посвятил я этот яркий, черно-белый день, выбегая несколько раз во двор, чтобы вынести горы накопившегося в квартире мусора или вытрясти да проветрить немного под дождём многочисленные коврики, которыми хозяин считал нужным украсить свою квартиру, не заботясь при этом совершенно о санитарном и эстетическом их состоянии. И каждый раз я встречал радостный и довольный взгляд моей новой знакомой, которая всё время находила для меня очередную, хоть и похожую страшно на предыдущие, историю и обладала к тому же уникальной способностью поглощать чай - она пила его перманентно, это было основное её жизненное состояние.

От других консьержек, спустя пару дней, я узнал, что жила она в этом же доме, на улицу почти не выходила, да и то только в сопровождении сына, потому что терялась и не могла найти дорогу домой. Держали её, понятное дело, исключительно из жалости, о выполнении каких-либо обязанностей и речь не шла, наоборот - ещё и за ней приглядывали, чтобы не натворила каких-нибудь неприятностей. Впрочем, она честно мыла пол в подъезде и поливала цветы в больших горшках, зеленеющие, несмотря на позднюю уже осень, на почтовых ящиках. Консьержки с жадностью рассказывали мне так же, что старушка моя - бывший железнодорожник, что есть у неё кроме сына ещё две дочки, одна из которых в селе, а другая живёт с мужем в Луганске, что в Киев она попала с помощью мужа, чиновника какого-то, умершего давным-давно от рака, и много ещё подобных и совершенно, почему-то, неинтересных историй. Сын её жил с ней. Был это совершенно незаметный, высушенный водкой мужичек, тихий пьяница, пропадавший целыми днями на какой-то неведомой никому работе, а вечерами - на лавочке возле гастронома, неподалёку от дома. За матерью он следил вполне исправно, и оба они как-то здорово подходили друг к другу: тихие, замкнутые, немного неадекватные, незаметные. Однажды, всего несколько недель спустя после моего переезда, одна из консьержек попросила меня довести его до дома, потому что он совсем напился в соседнем гастрономе, и я, поддерживая под руки, то ли вёл, то ли тащил его в квартиру, а он в это время неразборчиво говорил о том, какие хорошие у него сёстры, особенно та, что в селе. Я очень редко виделся с ним - график его какой-то заводской жизни с ранним вставанием и ранним же завершением смены не совпадал с моими бесцельными вечерними прогулками и полусонным ночным бодрствованием. Он даже и не узнавал меня, пожалуй, не замечал, точно так же как сам он не был замечаем миром, к которому всё ещё принадлежал. А мать его наоборот: путалась в людях, в старых знакомых, забывала, где живёт, а меня всегда узнавала, зазывала пить чай.

В коморке у консьержек было до того тесно, что всё свободное пространство занимала койка и маленький, узкий, как гладильная доска, столик, заваленный старыми газетами. Войдя туда, едва ли хватало места, чтобы развернуться и сесть на кровать, а другой мебели не было вовсе. При этом в дни, когда дежурила моя консьержка, сразу бросалась в глаза огромная и неуклюже путавшаяся под ногами сумка из клетчатой клеёнки, с какими-то невообразимыми пожитками, которые она таскала зачем-то с собой. Там было всё, начиная от тёплой кофты и заканчивая кружкой и всякими скомканными газетами. Я спросил её как-то, зачем ей всё это, ведь, в конце концов, если понадобится какая нибудь вещь, то всегда можно сходить домой, но она промямлила что-то про неближнюю дорогу да поздние электрички, и я не сообразил тогда, что она, оказывается, считает по старой памяти, что ездит на работу по железной дороге, хотя и живёт в этом же доме на четвёртом этаже.

Я всё переставлял понемногу мебель в своей квартирке, пытался что-то писать, но большей частью шатался без дела по округе, сидел в промытых осенью дворах. Район был тихий, унылый: "хрущёвки" с застеклёнными балконами, много школ; размеренный детский быт в них навевал на меня умиротворяющую грусть. Когда осень скатилась к зиме, и дожди перестали казаться уютными, помутнели как-то, всё тот же приятель мой - а я, знаете ли, всегда беру у друзей своих больше, чем даю, чем могу даже дать им - посоветовал мне пристроиться на работу в огромный супермаркет раскладчиком продуктов. Было это очень кстати для меня, и теперь четыре дня в неделю я возил на тележке из подвального склада всевозможные безалкогольные напитки, соки и воды, расставлял их по полкам и пополнял запасы по мере того, как покупатели их разбирали. Работа, в сущности, была не суетливой, давала возможность наблюдать людей, молчать - ненавязчивые попытки моих коллег заговорить со мной я довольно быстро пресёк. Теперь я целыми днями таскал прозрачные полиэтиленовые пакеты с запаянными в них разноцветными бутылками, переставлял картонные коробки с соками из далёких стран. К концу смены я ужасно хотел пить. При чём не просто пить (жажды как таковой я не испытывал), а именно выпить чего-нибудь из одной из этих своих блестящих бутылочек - Танталу, я думаю, мало было просто стоять по грудь в воде, надо было заставить его целыми днями смотреть на разноцветные бутылки с прохладной газировкой. Ко мне приходили представители каких-то фирм, торгующих теми или иными соками, спрашивали, какие из них больше покупают, с каких полок выгоднее продаётся товар, требовали, чтобы именно их продукция была ближе к входу. Иногда наивные домохозяйки спрашивали меня, какой сок лучше и полезнее, что можно, а что нельзя брать для их малыша или мужа с подагрой - меня очень смешили эти поликлинические эпизоды в работе грузчика. Через некоторое время я начал узнавать постоянных покупателей и ловил себя на том, что сочиняю про них какие-то истории, представляю себе их быт, образ жизни. По утрам приходили всякие старики: бабушки в ожидании внуков из школы, старые пьяницы за бутылкой похмельного пива, пожилые пары. В обеденный перерыв появлялись крупные и коротко стриженые сотрудники окрестных фирм, всегда распаренные и с повышенным кровяным давлением. С ними являлись средних лет женщины в строгих костюмах; они ходили группами по три-четыре человека, шумно что-то обсуждая. Мне скоро запомнилась одна довольно молодая женщина в узких, тёмных тонов платьях, молчаливая и немного надменная. Она появлялась ближе к вечеру, в одно время со строителями, сдавшими смену и пришедшими за половинкой черного хлеба, дешевой паштетной колбасой и бутылкой водки. Я считал почему-то, что живёт она одна и много курит по вечерам на балконе. Я даже заговорил с ней раз - посоветовал какой-то сок - но любой совет в моих устах был, видимо, настолько несуразен и неискренен, что она тихо поблагодарила меня и отошла. Совсем к вечеру приходили молодые семейные пары, молодёжь, закупавшая ящики пива, иностранцы, толстенные бизнесмены с худющими женами... Я безжалостно изучал их из-за рядов бутылок и банок, сочинял им целые жизни, которые они успевали прожить, даже не подозревая об этом, за пять минут, проведённых в моём отделе.

В магазине всегда было светло и, проторчав в нём целый день, я терялся: мне казалось, что на улице утро, а на самом деле было темно, плавали в мокром асфальте фонари. На служебном входе дежурили вахтёры - тоже всякие старушки - и я, к удивлению своему, путал их с консьержками из дома: заходил, например, в подъезд и удивлялся, почему это вахтёр из магазина дежурит сегодня здесь. Однажды, возвращаясь после работы около десяти вечера, я застал свою старенькую консьержку - единственную, естественно, кого я не путал с другими - страшно взволнованной и перепуганной. Беззубое, безгубое лицо её напоминало скорее сморщенную глазастую коленку, она тяжело и с шумом глотала и дышала полуоткрытым ртом.

- Как хорошо, что вы пришли, - обрадовалась она. - Вы ведь живёте где-то рядом со мной, вот и поедем вместе, а то Анны, Анны, - с отчаянием повторила она, - нет и нет.

Анна была её сменщицей - мою знакомую побаивались оставлять одну на ночь и поэтому меняли в девять вечера. В этот раз Анна, вероятно, опаздывала.

- Что ж вы переживаете так, сейчас она придёт, - сказал я.

- Так ведь электричка! Опоздаю ещё. Хорошо, что вас хоть встретила, вы ведь проводите меня?

- Да, - согласился я и спросил: - А куда вам ехать?

- В Киев, - измученно ответила она. - Далековато, правда?

- Ну я вас проведу, - мне было как-то пронзительно грустно, но в тоже время я с трудом сдерживал улыбку. Ждать пришлось не больше минут десяти.

- Как хорошо, что вы здесь, - в свою очередь обрадовалась запыхавшаяся консьержка, пришедшая на смену. - Однажды я так вот задержалась, так она собрала вещи и ушла куда-то, якобы на вокзал. Она думает иногда, что ей нужно на какую-то электричку. Потом всем двором её искали. Благо не далеко ушла, за почтой и увидели её. А я всё на работе. Не продохнуть - бумаги, бумаги…

Старушка тем временем уложила свою сумку, взяла её под мышку и вышла из коморки в подъезд. Я взял её под руку, и мы довольно бодро зашагали к лестнице.

- Вот где-то здесь, по лестнице, и сразу перрон, - говорила она, - я забываю всё время.

- Сейчас, сейчас, - бормотал я, и мне стало вдруг страшно, вернее я почувствовал тоскливую дорожную тревогу, словно и вправду предстояло куда-то ехать, на ночь глядя.

- Ох уж мне эти ночные поезда! Всю жизнь я на них катаюсь. Надоело уже, а делать нечего, - настаивала старушка, и мне мерещились какие-то переходы, мелькали в грязных лестничных окнах яркие вокзальные огни… не надо никуда ехать, пожалуйста, ночь ведь уже, давайте лучше приляжем вздремнуть, замёрзнем в сугробе…

На четвёртом этаже она очнулась.

- Вот тут я живу, - как ни в чём не бывало сказала она и стала отпирать потертую, тёмным дерматином оббитую дверь. И сразу всё стало на свои места: сквозь вокзальный простор проступил грязный подъезд "хрущёвки", материализовались стены, и шершавая извёстка на них было самое приятное, что я когда-либо осязал.

Я в силу своей замкнутости не слишком-то легко поддаюсь влиянию окружающих, свои собственные убеждения я всегда оставляю при себе, но в тот вечер я понял, что подъезд всегда выглядит подъездом лишь потому, что вокруг всегда есть пару сотен людей, готовых увидеть именно такой подъезд, именно так и представляющих его себе. А вот если вы остались вдвоём со старушкой, которая убеждена, что она на вокзале, то тут уж, знаете ли, пятьдесят на пятьдесят. И мне совершенно не важно, как все эти несуразности укладывались у неё в голове, как можно идя на перрон, оказаться вдруг перед дверями собственной квартиры и как можно повторять это изо дня в день - мне не нужно знать этого, правда - оставьте это спившимся психологам. Я просто подумал тогда, что окружающая действительность не то, чтобы воображаема, но остов её - в какой-то летучей субстанции, легко изменяющейся от малейшего дуновения чьей бы то ни было мыслительной энергии. Я впервые проверил эту теорию на себе.

Зима выдалась холодной и снежной. Я всё таскал свои продуктовые тяжести, мучался каким-то мыслительным бездельем. Старушка моя перед самым Новым годом натворила что-то в коморке у консьержей, устроила, кажется, случайно пожар - кто знает чем было в её мире то, что в нашем оказалось чуть ли не преступлением. Одним словом, испугавшись за своё имущество, весь дом решил старушку уволить, и всю зиму я совершенно её не видел, и снова перестал пить чай с бергамотом, и совсем запутался в вахтёрах на работе и дома, и всё не мог ничего путного написать. А однажды, в какой-то слезливый, слюдяной день, когда, несмотря на холод, чувствовалось как-то, что перезимовали уже, к весне повернула планета, одна из дежуривших консьержек спросила меня вдруг, не занят ли я в эту субботу. Конечно, я был не занят. И совсем даже не удивился такой новости. Тем более что это и не новость была вовсе, а просьба помочь нести гроб, так как родственников мужского пола, кроме сына, у старенькой моей знакомой не было. Таким образом, в субботу с самого утра я оказался в компании окрестных пьяниц, тихо и смиренно несущих лёгкий маленький гроб. День выдался необычайно солнечным и тёплым, - дворовая общественность вышла попрощаться с бедной старушкой без шапок и в расстёгнутых куртках. Повсюду срывались с крыш мокрые куски снега, звенели водосточные трубы. Полупустой автобус, не торопясь, доставил нас к городскому крематорию. При въезде на территорию колумбария к нам подсел священник в куртке поверх рясы и с большим портфелем в руке, громко поздоровался и скромно сел на одно из передних сидений. Сам крематорий представлял собой весьма необычное сооружение, состоящее из трёх залов, каждый из которых являлся как бы отдельным строением. Они напоминали собой гигантскую ракушку: полусферические крыши их сходились к центру и словно уходили в землю, а внешние края обрамляли широченный вход. Крематорий располагался в низине, а вокруг пологими холмами поднимался правильными рядочками колумбарий. Зал напоминал большую пещеру, словно прямо на земле стояла половина купола цирка или планетария. Внутри было очень тихо и сумрачно. Посредине был большой мраморный пьедестал, на который поставили гроб, вокруг лежали венки. За пьедесталом, в том месте, где крыша спускалась уже довольно низко, располагалась небольшая ширма. Священник, пройдя через зал, подошел к ней, достал из портфеля библию и кадило, повозился с ним и, после того как зажег, снова обернулся к залу. Из огромного арочного входа видно было ярчайший день, со всех холмов белым блеском стекали потоки расплавленного снега, ветви старых деревьев, выросших на вершине холма чеканно вырисовывались на фоне необычайно синего неба. Людей было совсем мало: пару соседей, сын старой консьержки, обе его сестры, семья одной из них да те, кто несли гроб, включая меня. Женщина, ведущая церемонию, повторила вкратце историю бедной старушки, которую многократно рассказывали мне другие консьержки, и я в очередной раз прослушал её, отвлекшись на изучение интерьера, на мысли свои. Священник читал "Христос воскреси из мертвых", пахло ладаном и весной. Потом прощались с покойной, дочери и сын поцеловали её, гроб закрыли крышкой, и мраморный пол стал опускаться вместе с гробом вниз - напрасная ассоциация с адом: не мог же архитектор сконструировать всё так, чтобы гроб поднимался, ну а на том свете всё равно нет подобных пространственных категорий.

На обратном пути в автобусе стали слышны тихие разговоры, мужики, которые несли вместе со мной гроб, шумно потирали ладони, предвкушая приглашение на поминки, тихонько зашептались на заднем сидении какие-то соседские старушки. Меня тоже позвали на поминки, но я отказался и убежал, не попрощавшись, домой. А на следующий день, спустившись с утра во двор, я увидел, как одна из консьержек выносила на мусорку большую дорожную сумку со старыми тряпками, вязаными носками, кружкой с фиолетовым цветочком на белой эмалированной щеке. Я узнал эти вещи сразу - так и пролежали под кроватью всю зиму, забытые случайно старенькой моей знакомой. А теперь - всё. В них не было больше необходимости, потому что из общей картины нашего подъезда исчезла одна грань, незначительная деталь: в нём больше не было ничего общего с вокзалом.

Поставлю как-нибудь такой эксперимент: наловлю на вокзале бродяг, напою их дешевой водкой и приведу сюда; сяду с ними в подъезде и стану так же, как и они, представлять себе сквозь пьяный полусон, что нахожусь на вокзале. И как знать - быть может, заскрежещет пыльная электричка, разъедутся с рокотом двери… Я, знаете ли, давно собирался куда-нибудь съездить.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса