Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

СВОБОДНОЕ МЕСТО
25.04.2008 : НИКОЛАЙ МИРОНОВ

 

В купе, где я только что с комфортом обосновался, вошёл чёрный человек. Я как раз распихал пожитки по укромным местам (спортивную сумку – в полку наверху, над коридором, пакет с продуктами – под столик, себе под ноги), и теперь, откинув свою половину занавески, удобно сидел у окошка, настойчиво призывая в душу мир и покой, почти медитировал, созерцая одиноко лежащий на грязном асфальте перрона цветной обрывок бумаги. Больше того: будучи человеком ленивым и педантичным, я, предвкушая неизбежное появление попутчиков со всей их толкучей нервной суетой, загодя постелил причитающееся мне бельё, и теперь вот уселся, готовый ко всему, на нём, возможно чистом и очевидно крахмальном, сосредоточившись исключительно на обрывке, сияющем мне из грязи. Упёршись глазами в перрон, я пытался отрешиться от всего другого, что лежало, ходило, висело, валялось, плавало, кричало и дышало за небольшими пределами этого клочка. Глядеть далеко, глядеть глубоко, глядеть строго...

Но ничто не способствовало моему проникновению вглубь и временному успокоению. Больно свербило понимание, что сейчас, вот сейчас всё дрогнет, объяв тело тяжёлой щекоткой, и бумажка поплывёт в сторону (мне неизвестно, в какую), исчезнет, а с нею – так много, что страшно пока и представить. Не мог, не умел я прогнать, обмануть ожидание момента отправления. И я занял себя игрой, основанной на праздном интересе дурного исследователя, смешанном с пошлым любопытством. Как завзятому театралу мерещится ружьё на дальней стене в глубине сцены, не давая следить за спектаклем, так и мне мнилось, что передо мной лежит не просто клочок бумаги, обрывок газеты или чего-то в этом роде, не просто цветной фантик. 

Весьма вероятно, что это – банкнота. Вот что лезло мне в голову. А если так, то она скорее не уплывёт сейчас за предел моего созерцания, а немедленно перекочует в чей-нибудь карман. Я сидел, как в потаённой ложе у самой сцены, с каждой секундой всё более волнуясь в предвкушении кульминации и развязки. Нечего было и мечтать о душевном спокойствии, о том, чтобы выкинуть или хоть отодвинуть вперёд по рельсам все и всяческие мысли и чувства, подальше, подальше, подальше – туда, где их забьёт своим строгим и навязчивым порядком стук колёс. Зато, взамен покою и забытью, целительной пустоте души, меня влёк тревожный и упоительный хаос: в поле мое­го вопросительно-испытующего зрения то и дело попадали громоздкие грузчики, топорщущиеся бомжи, осоловелые карапузы, влекомые безумными от спешки матерями. Всякий персонаж, сам того не зная, имел эпизодическую роль в представлении, что разыгрывалось пред моим тревожно застывшим окном. А главная партия, по моей воле, принадлежала банкноте. 

Судя по цвету – двести рублей. А то и пять тысяч. Она ведь лежит в луже (непонятного происхождения, поскольку тепло и сухо), и кто может знать, что там её залепило-напитало? Вдруг – и все пятьдесят. Это если в рублях. Мало ли какие валюты могло занести сюда, на заплёванный московский перрон, сквозняками из поездов дальнего следования? И что они, валюты, сулят? И кому? От рваных мыслей сюжет бумажной драмы принимал неслыханную напряжённость. Но ничего не происходило. Мимо прогромыхивали, проносились, прочёсывались; всё оставалось на прежних местах. Всё так и было.

Всё так и было, когда в купе вошёл чёрный человек.

При всей своей самоуглублённости, созерцательности, неотмирности, я, тем не менее, человек очень вежливый, культурный и законопослушный. К тому же педант. Это мне очень мешает. Я почему-то свято чту все наши дурацкие человеческие традиции. К приме­ру, принято, что если вы едете в вагоне, и к купе вашему подходит, гружёный поклажей, скрипя и отдуваясь, попутчик, то вы обязаны, как минимум, отвернуться от окна и ему приветственно кивнуть. Даже если вы уже разобрались с собственными вещами; даже если больше за всю дорогу не обмолвитесь с ним и словом (кроме дежурных «нет, спасибо» и «да, прошу вас»); даже если вы, будучи ленивым педантом, успели расправить свою крахмальную постель, не собираясь спать; даже если за окном вершится нечто, пусть хоть ваша судьба, – вы обязаны повернуть голову к двери и, как минимум, поздороваться. Если вам ответят, то – познакомиться. Если попутчик ваш – дама, то – непременно, непременно – встать и помочь ей. И так далее. Примерно так я и поступил: заслышав приближение шагов, оторвался от зрелища, дежурно поклонился вошедшему, получил учтивый ответ и машинально вернулся к истории мнимой банкноты... 

Хотя нигде, ни в каких правилах хорошего тона не сказано, как следует поступать, если будущий попутчик ваш – чёрный человек.

У него не было никакой поклажи. Да и какая может быть поклажа у...

Вы спросите: что же такое ты понимаешь под чёрным человеком, Моцарт? (Нет, я не сумасшедший; гением себя не считаю; простой неудачник. Но если и есть во мне сила, цепляющая за жизнь и заслоняющая её кошмары, то это ирония. Я ироничный педант).

Он был негр? – спросите вы, готовясь понять меня окончательно, успо­коиться, посочувствовать или осудить и потерять интерес к дальнейшему повествованию.

Да нет, господа, с первого взгляда я понял (правильнее сказать, «ощутил»), что негром он не был, как бы мне тогда того ни хотелось.

Он вошёл лёгким быстрым шагом, одним движением – на ходу – задвинул дверь, и без раздумий уселся за купейный столик напротив меня, будто здесь и должна была свершиться его миссия. Он ни секунды не потратил на то, чтобы осмотреться, устроиться, не сделал ни одного лишнего движения, не перевёл дух. Единожды вперившись в меня глазами он больше их не отводил. Ясно, что такое поведение было крайне неучтивым, практически хамским, но что-то внутри удерживало меня от форсирования объяснений и разборок. Делая вид, что всё идёт как надо, что всё в порядке вещей, я опять устремился к купюре (в самом деле: деньги или не деньги? – чертовски интересно!), хотя столпотворение за окном заслоняло её уже полностью. Само собой, глаза мои бегали гораздо интенсивнее, чем при прежнем бездумном лицезрении неопознанного предмета в придуманном перронном действе. Посему я кое-как, мельком, исподтишка, но рассмотрел страшного попутчика. Хоть всеми силами пытался этого не делать, чтобы сохранить последнюю толику надежды на незнакомство с ним.

Черты его лица были абсолютно европейскими. Я бы сказал – западноевропейскими, без всякого там намёка на африканскую нео­бузданность черт, северную округлость, степные скулы или хищные азиатские глаза. Более того. Например, более изящного, прямого, утончённо-гармоничного носа я не видел ни у одной признанной кра­савицы-арийки, не видел за всю свою жизнь, не короткую и не лишённую мирских интересов.

А цвет его кожи... Цвет его безупречно гладкой кожи представлял собой предельно точное воплощение идеи чёрного цвета. Он был абсолютно чёрным, идеально чёрным, чёрным без примеси и отлива какого бы то ни было доступного людям оттенка или тона. Наоборот, даже чудилось, что само это лицо, эти ладони, которые он как бы невзначай выложил на стол и непринуждённо сцепил, излучали странное подобие антисвета. Такими же чёрными были и тонкие губы его небольшого правильного рта, чуть приоткрытого для дыхания, внимания или общения. Но дыхание не ощущалось; вообще, как ни старался, я не мог различить ни движений его груди, ни запаха, ни островков выступающей влаги на лбу или веках – чего-либо обыденного, простого, понятного, человеческого, что могло оправдать если не пристальный взгляд на меня, то, по крайней мере, само бытие этого существа.

Конечно, я не испытывал бы такого ужаса просто от его присутствия. Пусть и под этим взглядом, подразумевающим неминуемость общения. Не будучи нежной девой, не являясь отъявленным трусом, не имея за душой такого особого греха, чтобы сразу о нём вспомнить, я, безусловно, вёл бы себя иначе, если бы не пребывал в состоянии, сотканном из эмоций суеты отъезда и мелодий мысли с аккордом «навсегда», поминутно разящим душу стальным своим копьём. Придавленный, пытаясь взглянуть на себя глазами вошедшего, пытливыми чёрными кружочками на фоне белых, без прожилок крови, белков, я видел если не преступника, прижатого к стенке, то уж во всяком случае ничтожество, трусливого, обречённого человечишку, готового к исте­рике, но не желающего это признать, и потому тупо, через силу пялящегося в окно на неизменную вокзальную толчею, словно в саму вечность. 

А ведь, в сущности, что такого было в нём, пришельце? Ну да, ну, прилез, пристал, хамит, чего-то надо ему. Но можно ведь дать отпор; к тому же он, если приглядеться с пристрастием, довольно плюгав, хоть и подтянут, изящен. Одет манекенисто... Дверь закрыл... Может, ограбление? Может, там подельники стерегут? Однако, в ко­ридоре толпился народ, туда и сюда протискивались дородные проводницы, зычно предлагая посторониться. Может, оружие у него? Тогда почему молчит, чего ждёт?.. Да почему, собственно, хамит – глаза-то у него не наглые, не злые, а... пытливые, что ли. Может, просто артист какой, выпендривается, бутылку не с кем распить... Ну точно, актёр! А цвет лица... Это же грим!!! Я даже не сдержал об­легчённого  вздоха и улыбки, когда догадка окончательно наполнила меня.

Если так, если актёр (у них вечно такие шутки: они это дела­ют через силу, нехотя, но иначе уже не могут, – профессия...), тогда надо срочно думать, как уже незаметно стащить с себя гусиную кожу, заячью шкуру, ослиные уши, бараньи рога и прилипшую дамскую комбинацию. Решено: буду делать вид, что просто подыгрывал ему. Буду так и дальше сидеть. Но, чёрт побери, первым не заговорю!

И снова я стал всматриваться в толпу, привставая и вертя головой во всех направлениях, как в партере, когда за флиртом со спутницей или соседкой по ряду пропускаешь появление долгожданного артиста и борешься потом с желанием поотрывать головы всем впереди сидящим, чтоб не заслоняли кумира. Так и есть, купюру мою нашли, завязку я пропустил. Вокруг заветного места плотным кружком стояли люди. Кто-то склонился, придерживая очки, кто-то сидел на корточках, другие отчаянно жестикулировали, но слов, конечно, расслышать я не мог. Спиной ко мне, ручищи в бочищи, стоял громадный детина в рубашке защитного цвета. Он был вообще без голо­вы, я не видел даже его могучего загривка, – только спина и толс­тые руки, схватившие бока, чтобы и те ненароком не пропали. Ногой же, носком ботинка, он ковырялся в луже, недавно служившей мне универсумом. Купюры я больше не видел. Зато моя спина начинала с новой силой холодеть, лоб покрывался трусливой испариной: чёрный всё сверлил меня, словно пытаясь забраться внутрь. Да что ему надо, артисту хренову? Кто он, в конце-то концов?!

...Представьте себе, что ваша кожа беспросветно черна. Неважно, почему и как так случилось. Просто вы черны как смоль, как дёготь, как уголь. Чем это вам грозит? Нельзя носить такую же чёрную одежду (если только не прикрывать ею и лицо). Надо одеваться просто и неброско, да и вообще стараться ничем (больше) не привлекать к себе внимания. Скажем, идёте вы по улице. Естественно, прохожие не смогут не скоситься на вас, а пройдя – не обернуться. Мужчины будут пожимать плечами, девушки станут шушукаться, дети – показывать пальцем на вас, а родители – утаскивать их за руку, на ходу отчитывая. Если вам захочется войти в метро, не сомневайтесь, что сво­бодное место для вас найдётся, да и рядом с вами его будет навалом – хоть с ногами ложитесь. Возможно, какая-нибудь сердобольная старушка (или старичок) спросит что-нибудь о вашем самочувствии или житье-бытье; расскажет, соответственно, о своём. Даже очень возможно, что какая-нибудь дама будет поглядывать на вас без сомнения и страха, а напротив – с явным интересом...

Так что всё удивительное, трагическое, страшное или странное является таковым лишь с первого взгляда. Ко всему привыкаешь, всё принимаешь, любым положением, казавшимся поначалу безвыходным, со временем научаешься пользоваться. К примеру, если вам, с вашей чернотой, вдруг что-то понадобится от другого, то ничего особенного делать не надо. Считайте, что он уже вас ждёт и готов на всё (как правило, так оно и есть). Просто подойдите к нему, выдержите паузу и...

Естественно, он заговорил. Если бы он так и продолжал сидеть, то, наверное, двинуться предстояло моему рассудку. Или рассудок мой остался бы на месте, не желая следовать в тронувшемся поезде. Но попутчик заговорил за секунду до того, как я начал подниматься, чтобы (возможно, насвистывая) попытаться открыть дверь. Для начала ­просто открыть дверь, не представляя ещё, что предпринимать дальше, – куда идти, кого звать, зачем... Заговорил он спокойным, обычным, вмеру высоким голосом.

–  Вы знаете, у меня мало времени. Да и поезд очень скоро отправится.

– А вы что, не едете? – вырвалось у меня радостное, счастливое. Конечно, для знакомства это подходило не очень.

– Нет, разумеется, – он на секунду опустил голову, словно скрывая усмешку. – Я, понимаете, задержался. Опоздал сюда к вам. А то было бы время всё обсудить. Но тут неподалеку умерла старушка. Скончалась, представьте себе, перед самым отправлением. Сердечный приступ. Девяносто два года, что вы хотите... Тоже намеревалась уехать навсегда.

«Тоже «навсегда»! Откуда он… Как он знает?», – заметалось в моём мозгу.

Чёрный всё так же испытующе глядел на меня, наблюдая новый приступ замешательства.

– Интересное слово – «навсегда», не правда ли? – осведомился он проникновенно, не улыбаясь.

Наконец я смог выдавить нужные слова.

– Кто вы?

– Я Стоппер, – просто ответил гость.

– Кто?

– Стоппер.

Фамилия? Или нет, это же в футболе такие есть! Это же защитник! Который к воротам никого не пускает! «Безраздельно господствует сегодня на поле темнокожий стоппер амстердамского “Аякса“»... Как его... Мысли лезли одна на другую и падали, но чтобы не выглядеть дураком непрерывно, я спросил словно бы в шутку:

– А, значит, бывают сталкеры, а вы – стоппер?

«Тень улыбки скользнула по его лицу», – выразился бы я, но понятие «тень» было самым неподходящим в данном случае. Нет: его лицо озарила странным светом мимолётная улыбка. 

В коридоре зычно выгонялись провожающие.

– Вы знаете, некогда нам теперь шутить, – он явственно заспешил, даже заозирался. – Я сам, поверьте, чертовски почитаю всё это – юмор, иронию, смех, сарказм. Но сейчас – честное слово – не время. Я должен вам всё коротко объяснить.

– Да уж, пожалуйста, – выдохнул я.

– Итак, – он облокотился спиной на стену купе и потянулся к галстуку, будто собираясь его расслабить, но лишь озабоченно потеребил. – Итак, вы будете ехать долго. Насколько я смог вас узнать, вы всю дорогу будете смотреть в окно. А и правильно. Это то, что и следует. Смотрите не отрываясь. Не то  чтобы совсем, но постарайтесь пореже отвлекать свой взгляд и внимание от общей картины, так сказать, природы. Ладно? Хорошо. Вы рано или поздно увидите это место. Причём поймите: неважно, где и что это будет. Просто вы увидите, узнаете и... Ну, собственно, нечего объяснять, вы и так готовы и знаете, что тогда делать. Сей выбор – в полной вашей власти. Об остальном вам заботиться не придётся.

– Постойте, постойте, – перебил я его, в свою очередь откинувшись от стола со скрещёнными на груди руками. – Начните с начала. С самого начала. Я не понимаю смысла ваших слов. И вообще не понимаю ничего из того, что здесь происходит...

Стоппер осёкся и с озабоченным лицом глянул в окно. Я после­довал его примеру. Нас плавно качнуло и медленно понесло. Толпа, окружавшая знакомую мне лужицу, стала редеть, – несколько человек, включая безголового гиганта, побежали к поезду. Оставшиеся продолжали, склонившись или присев на корточки, жестикулировать, но теперь вся эта сцена уплывала от меня, оставаясь справа, – оказалось, что сижу я как раз по ходу поезда. Я попытался ещё проследить за ними, на мгновение забыв про стоппера, и поэтому чуть не стукнулся с ним лбами.

Дверь, клацнув, распахнулась. Дородная проводница диковато оглядела наше общество, мерцая глазами голодной щуки на безучастном лице, ничего не сказала и удалилась.

И вдруг я всё понял, разом и окончательно. Необходимость задавать вопросы резко отпала, наступило странное облегчение. Но педантичность моя, будь она неладна, снова дала о себе знать. Я окликнул стоппера, уже успевшего откланяться и сделать шаг за порог. Я спросил путано, сам до конца себя не понимая, не требуются ли какие-то дополнительные формальности, что-то такое, не знаю, документ, печать, подпись... Стоппер буквально секунду побыл в замешательстве, пытаясь меня постичь, потом вдруг изящно выгнулся и разразился искренним смехом, – заливистым, каким-то теперь даже женским. Хотя поезд постепенно набирал ход, он не лишил себя удовольствия посмеяться, – впрочем, не хамски, не обидно для меня, а очень интеллигентно и даже заразительно. Лишь после, восстановив покой, с прежней тихой серьёзностью он сообщил мне: билет, очевидно, вскоре предъявить попросят. И это всё. И грациозно удалился, не прощаясь. Только смех его, казалось, ещё долго висел, витал, растворялся где-то в пространствах угомонившегося вагонного коридора.

 

* * *

...Не минуло ещё и двух часов монотонного стука. За окном со свистом пронеслись одинаковые, поросшие травой и кустарником загородные станции, протянулись, сменяя друг друга, луга, перелески, холмы, огороды с проросшими в них дремучими избушками, разноцветные поля. В просвете леса мелькнула ярким солнечным светом чудо-полянка, окружённая зелёными террасами. От насыпи к ней вела чуть видимая тропинка в цветах, венчавшаяся торжественной аркой из сплетённых хвойно-лиственных ветвей. Поезд, гремя суставами, удалялся, затихал в дали, – я остановил мгновение.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса