Какие длинные тени на волейбольной площадке. Знойно. Что-то стрекочет в траве. Весь корпус для старших затих, только нужно прислушаться – вдали,  у ограды мелькают шаги. В пятой веранде играют в парикмахерскую. На качелях под яблонями кто-то позабыл синюю панаму. Новенькая еще на скамейке – вдруг она не справится, вдруг она не умеет? - но у нее такое красивое имя, что ее просто нельзя не позвать.

- Зарина! Ты будешь гостья! Садись. Да не сюда... Теперь все, теперь пусть Вика начинает...

- Не вертись! – властно говорит Вика, кладя на колени гостье какую-то книгу. – Выбирайте! Как добрались сегодня?

-   Благодарю, неплохо. Меня подвез некий рыцарь... Теперь бал придется давать.

- Что за рыцарь? Он незнаком со мной? Мне говорили, что теперь на дорогах появился непричесанный рыцарь. Он не болен? Я должна с ним поработать... Никуда не годится...

- Он очень мил... Я выбрала, - и она указывает на изображение дамы с локонами, с высокой прической, с целым кораблем в волосах!

- Изящнейший выбор! – восклицает Вика, ни разу не запнувшись. Потом думает, оценивающе оглядывает сидящую даму, два раза щелкает ножницами и возводит ее в новый ранг: - Ваше высочество!

А книга уже подхвачена другой девочкой, унесена, продемонстрирована зрителям – и веранда ахает, и приносят тайно добытый с кухни зефир, но достанется только даме, и все, затаив дыхание, смотрят, а новенькая сидит неподвижно, и волосы у нее как у деревянной куклы, и вот-вот появится корабль.

Вика начинает колдовать – ножницы, две шпильки, таинственное кружение вокруг черной головы; но снаружи что-то шарахается, и вваливаются мальчишки, и продолжают петь песню для концерта,  гнусавя, пританцовывая и хлопая в ладоши, а Ромка еще и хлюпает носом, как заведенный:

- ...Весь покрытый зеленью, абсолютно весь... (хлюп) Детский санаторий за госцирком есть! (хлюп)... Там живут несчастные дети-дикари (хлюп)... На лицо прекрасные, злобные внутри... На лицо прекрасные, ужасные внутри... (хлюп)... Там живут несчастные...

Ну и жара.

- Что вы делаете? – говорит Виталик. – Пошли с нами в пожарных?

- А где горит?

- Еще нигде.

- Мы заняты.

Все смотрят на новенькую. Она сидит и не шелохнется. Вика, как только пришли мальчики, вся нахмурилась и приготовилась к худшему. «Рыцарь явился», - ворчит она, поглядывая на зрителей.

- Внимание! Сейчас буду устанавливать корабль! – но точно, она так и предчувствовала: никому уже не интересно.

– Ай, стрекоза села прямо на страницу! – кричит девочка, которая держит книгу; и Вика хочет заорать на нее от злости. А пятая веранда сбегается к прижатой ладонью стрекозе; как она билась там, накрытая, жесткая – потом приснится через восемь лет, но будет по-прежнему живая.  

- Ты познакомишь меня со всеми? – шепотом говорит Зарина, и все разом поворачиваются к ней, и она давится последним словом, склоняет голову, смотрит в пол. И Вика внезапно остывает. Мальчишкам говорят ее имя. Да, да, вот прямо так и зовут.

Когда игра кончена, кто-то льстиво улыбается, глядя на корабль: восхитительно, говорят, прелестно. Эта Вика придумала играть в придворных дам, прочитав какую-то книжку, но в жару только у дам липкие от зефира пальцы и белые крошки на губах, поэтому, когда мальчишки заявили, что на голове у нее ничего нет, и они ничего не видят, кто-то из простых девочек встал на их сторону, и все тут же нарушилось. Потом пожарные отправились на вызов, а Вика с новенькой остались на веранде; но стрекоза села прямо на страницу – так стремительно упала из-за левого плеча, прижав листок. И между тем поднимается ветер – но на ужин еще не зовут, поэтому можно пойти в тень под яблони. Но не ходи в тень, когда ночью вызывали черную даму, она задушит, ладно? – говорит Вика новенькой, и та покорно слушает, не поднимая глаз.

- Хочешь, покажу тебе тут все? Ты хорошо бегаешь? На сколько ты приехала? Я должна уезжать в пятницу, но мне предложили остаться еще на неделю.... Если хочешь, я останусь и покажу тебе все.

Они идут по пустой игровой площадке и Вика с разбегу вскакивает на вкопанную в землю шину, раскрашенную желтым и синим, прыгает на одной ноге, перескакивает на следующую и останавливается, глядя на свою тень. Ветер подхватывает ее волосы, треплет футболку, но все равно жарко и хочется упасть где-нибудь в траву. Идти в тень нельзя, потому что там черная дама, ее вызывали только вчера вечером. И никто почему-то не гуляет, и никто не узнает; какие все-таки красивые у нее волосы...

- Здесь ничего интересного нет, мы помираем со скуки, но можно пойти к лесу или посмотреть жеребенка. У завхоза есть жеребенок, никто не знает, откуда он взялся, ты хочешь? Или еще... смотри, это же Болонкина  панамка... чур я первая нашла!

Та панамка, забытая на качелях. Вика хочет надеть ее на голову, но передумывает; не потому что она чужая, но потому что она Болонкина.

- Кто такая Болонкина? – спрашивает Зарина; конечно, нужно показать, но где ее сейчас отыщешь, в какой угол она забилась сегодня, поди разбери.

- Она дурочка просто. Болонка. Ты в какой будешь группе – во второй или в третьей? Тебе девять? Десять?

Ей одиннадцать. Как обидно! Но она ни за что не достанется старшим. Вика робко трогает ее за руку, трогает за волосы, нагибается потрогать бисерины на сандалиях, и новенькая молчит. Вика с разбегу взлетает, хватается за турник и, закинув ноги, повисает вниз головой. Ее не видит никто, кроме новенькой, но теперь ей никто не нужен: она торжествует и смеется – ты умеешь так? - спрашивает она, - ты так умеешь?

- Когда мы с мамой ездили на море, - говорит новенькая, садясь на качели и поправляя платье, - я трогала медузу.

- На что похоже море?

- Не знаю, - говорит новенькая. – Я боялась.

Это с утра была жара, а после полдника все вдруг вздрогнуло, потемнело, зашумело. И до самого ужина бродили по зданию, сидели в пустой классной, гадали, что готовят на кухне, рисовали лодки в море и платья для невест. Потом спустились в спортивный зал, где все люди, бросив свои дела, слушали Ромку.

Ромка сегодня герой дня. У него на футболке нарисован заяц, но над зайцем никто больше не смеется. Ромка выдумал какую-то цунами и уверяет, что завтра она непременно будет.

Вокруг него уже целая толпа и все закидывают его вопросами.  

- А десять метров бывает? – спрашивает кто-то.

- Бывает.

- А пять?

- И пять бывает.

- А с шестиэтажный дом может быть?

- С двенадцати не хочешь?

- А как узнать, когда он будет?

- Они. Цунами – это они. Ну, как, как, ясное дело как. Так и узнаешь.

- Завтра будет?

- Завтра.

- А во сколько?

Ромка утирает нос и просит всех подождать, потому что ему пока не сообщили точного времени.

Новенькая хочет сказать, что цунами – это из воды, это из моря, что это всякий знает. Но и Вика тоже говорит, что завтра цунами точно будет, вот увидишь, говорит, Ромка не выдумывает. Это у него проверенная информация. При чем здесь море? Может быть, им и вправду лучше знать.

Вдруг Вика настораживается и сжимает руку новенькой.

- Ну, я же говорила, она опять прячется за шторой, ты видишь? Смотри!

Она тихо крадется к окну и новенькая остается одна в толпе, а Вика отдергивает занавеску в сторону. И дождь становится слышнее, хотя вокруг все еще гудят про цунами. Там у окна стоит какая-то девочка, меньше всех других. Она куталась в оранжевую штору и, кажется, смотрела на дорожку, ведущую к воротам, сдавленно икая от слез. Потом штора исчезла и кто-то схватил ее за руку.  

- Болонка опять ревет! – закричала Вика и победно посмотрела на новенькую, держась за штору и отводя ее, чтобы открыть всем плачущую девочку. – Смотри, как зарядило, все равно не дождешься!

-  Кого не дождешься? – спрашивает Зарина.

- Она вечно ждет маму... Да она задохнется сейчас... Ну-ка, хватит реветь! Вся посинела уже. Смотрите, Ольга Павловна, она опять рыдает, как крокодил, - по-приятельски сообщает Вика появившейся воспитательнице, и Болонку уводят.

- Ну, вот, это и есть Болонка. Видела, какие волосы? Правда, на болонку похожа?

- Скорее на пуделя, - отвечает Зарина задумчиво. Ей вдруг становится нехорошо, тоже хочется плакать и жаловаться. Она подходит к окну и смотрит на дорожку, на площадку, на мокрые турники и яркие цветы клумбы. Можно плакать сколько угодно. В такой сильный дождь все равно никто не придет.  

Ночью, когда черемухой запахло еще сильнее, когда кто-то уже просунул под комариную сетку маленькие букеты, перевязанные ниточками, когда свет в коридоре уже погасили, Зарина чувствует, как что-то приближается к ее кровати и хочет закричать. Ей снился человек с тяжелыми руками, который молча шел за ней и дышал ей в спину. Но это же всего лишь Болонка. Ей заплели на ночь волосы и голова стала маленькой, круглой. Она уже не плачет, она успокоилась еще до ужина и где-то затерялась. Теперь стоит у кровати и молчит. Зарина тоже молчит. Она все еще боится и человек тот еще не ушел.

- Что ты? – наконец, спрашивает она.

И Болонка смотрит на нее.

- Тебе что-то приснилось?

Но ничего не отвечает.

- Это твоя панама? – и Зарина вытаскивает из-под подушки синюю панаму, которая валялась у качелей.

Теперь отвечает, но так тихо, что и не разобрать. Слово растворяется у самых губ; никто не услышит.

- Как тебя зовут? – спрашивает Зарина так же тихо, чтобы никто не проснулся.

И тут же вспоминает все, что слышала за день, все, что Вика тараторила ей за ужином, набив рот: «Ее зовут Альфия, и фамилия ее Грачева, она сбежала в первый же тихий час и ее нашли аж на вертолетной площадке – она потерялась там, а мы все смотрели из окон, как ее ведут. Ей семь лет. Она вышла через дырку в заборе, еле протиснулась, но вылезла. Потом за полдником как раз садился вертолет и мы опять все смотрели, со второго этажа хорошо видно. Я не понимаю, почему она не в младшем корпусе. Она не спит по ночам. Иногда она выходит в коридор, но ее приводит нянечка. Она помешанная. Если она не плачет, то сидит в углах. Ты знаешь! Однажды я видела, как она тыкала карандашом паука, который шел по столу! У нее есть собака, собака на веревочках, черная болонка. Она никому не дает играть... Но мы однажды взяли, и тогда она просто спряталась и плакала до того, что пришлось давать ей успокоительное. Воспитательницы всегда дают ей успокоительное, когда у нее истерики... Ты будешь пить таблетки? Я прячу в шкафчик все, но пить не пью. Они не проглатываются. Врач смотрит нас по средам вечером... Я не думаю, что из-за таблеток могут завестись тараканы, но во второй палате, говорят, есть. Там мальчики. Они хранят хлеб с маслом в тумбочках. Если нас повезут в баню, ты поедешь? Я ездила один раз...». 

- Я, - говорит эта девочка, - боюсь. - Ее зовут Альфия, и фамилия ее Грачева, она сбежала в первый же тихий час.

- И я боюсь, - говорит Зарина. – Тебе приснилось и ты не можешь спать?

- Нет.

- Тогда что? О чем ты думаешь?

- Тебе надо спрятаться. Ты красивая.

- Иди сюда, - говорит Зарина и отодвигается к стенке, - а то я не разберу. Так о чем? О маме, да?

Девочка садится на одеяло и обхватывает руками колени. В темноте не хочется смеяться.

- О войне.

- О чем?

- На нас бросят бомбу. Нужно спрятаться. Все умрут, а кто нет, тот потом.

- Где спрятаться?

- Я пряталась в беседке, у забора, в подвале, у кухни, под лестницей. Я не знаю, где.

- Откуда ты выдумала, что так будет? Сейчас войны нет.

- А раньше было. Раньше же было.

Зарина смотрит в темноту и слышит, как кто-то грузно идет по коридору, она говорит – шш! Девочка послушно молчит, и шаги исчезают, и Вика у окошка ворочается, под ней как будто лопаются пружины, и они обе вздрагивают.

- Мне сказали, когда я приехала.

- Кто... сказал...? Что?.. – Зарина сползает и кладет голову на подушку, и куда-то летит, «держите ее, хватайте ее за ноги!» кричат тонкие люди с зонтиками, и вдруг спотыкается, и вот она уже снова в спальне. Трет горячий лоб.

- ...бросали бомбы. Все умирали. Один мальчик был в школе, а потом пошел домой и не нашел дом. Его положили в больницу и дали ему кошку. Но кошка его не вылечила.

- Бред... Ничего не было... У тебя дома есть кошка?

- Было! – говорит девочка. – Нет. Нет, нет, нет.

- Ты не хочешь спать?

- Нет.

- У тебя была голубая панамка? Я ее нашла у качелей. Возьми.

И Зарина надевает панаму ей на голову. Девочка срывает ее и щупает поля; потом комкает в руках, потом разглаживает, а потом прижимает к себе.

- Там А и Г, - сообщает она, - с краешку.

- Она завтра придет, - говорит Зарина ласково.

- Да, - соглашается девочка, - придет.

- Как тебя зовут?

- Альфия.

- Меня Зарина.

- Я тоже хочу быть Зарина.

- Ну и пожалуйста. Мы можем поменяться, если хочешь. Только я буду Альфия. Потом обратно махнемся.

- Давай. Я хочу...

- Только тайно, не для всех. А еще я могу стать твоей старшей сестрой.
- Да. И что потом?

- И ты потом будешь моя младшая сестра. Но это тоже будет тайна.

- Тебе нужно спрятаться, - серьезно говорит младшая сестра. – Ты красивая.

- Хорошо...

И старшая сестра засыпает с мыслью: «Потом с утра я буду о ней заботится».

«Потом, - думает она, - с утра...»

Альфия просыпается от холода в синей сумеречной спальне. Окна раскрыты, на подоконнике около Вики лежит газетный кулек и оттуда выкатилась ранетка, а сама она, завернувшаяся в одеяло, усыпана какими-то мелкими цветами. Все еще спят, но где-то в начале коридора уже катится страшный крик: «Подъем!». 

И наступает утро, и Альфия болтает ногами, сидя на кровати, и думает, что дома, наверное, еще спят. Еще чуть-чуть и у папы прозвенит будильник, он поднимется, будет делать зарядку посреди комнаты, встав на половичок. Пол скрипит, он дышит так громко, все сны отлетают. А она будет смотреть одним глазом из-под одеяла, но не двинется. Разве что скажет «Доброе утро, папа».

- Доброе утро! – говорит Вика. Она тоже садится  и принимается выбирать цветы из спутанных волос.

- Оставь, - говорит Альфия, - так красиво.

- Это тебе красиво, - говорит Вика.

Под скрип и шорох, стоны и зевки, Альфия вдруг вспоминает, что на сегодня назначено цунами. Ей хочется, чтобы это случилось поскорее, и она смотрит на часы. «Я здесь как на острове. Доброе утро, папа», - думает она с такой нежностью, которой прежде в себе не знала.

Кафельный пол, ряд умывальников и голые локти, потом зарядка во дворе, где еще не высохли лужи, а Вика украдкой грызет свои ранетки и Ромка ей шепотом, через три ряда говорит: - Они же немытые, дура. А потом три раза делает колесо и вытирает грязные руки о футболку.

Нужно бежать и занять место в столовой у окошка, в самом дальнем углу. За третьим столом кому-то подкинули в тарелку с манкой утонувшую осу, поднялся крик, и какао остыло. У Ольги Павловны вчера были узкие глаза и гнилой голос, а сегодня она ласково говорит: сходи, говорит, в библиотеку, возьми почитать что-нибудь, а то заскучаешь. И Альфия тут же укоряет себя за свои мысли, но потом забывает, потом бежит, потом вспоминает свою первую ночь здесь, потом сидит на бордюре и гадает по ладони, потом переписывает песню для концерта, потом находит у забора землянику, наполовину зеленую, наполовину розовую, потом прохлаждается в читальном зале и смотрит на верхушки деревьев. А цунами, говорят, будет еще больше ели. Но никто не знает, откуда его ждать.

Дел так много, что просто не успеваешь подумать о ней, о своей младшей сестре. Просто не успеваешь. Альфия устала от книжек и спускается во двор, где в пятой веранде поют песню про прекрасное далёко.

Но посреди второго куплета вваливается Ромка и все портит: хлюпая носом, он говорит, что цунами будет в пятнадцать-сорок и чтобы никто не опаздывал.

- Это же тихий час, – соображает Альфия.

- А ты что думала? – спрашивает Вика тем же голосом, что и пела, - фальшивым и острым. 

А ее младшая сестра достает из кармана зеленый фломастер, дышит на него и пишет на листочке бумаги.

«Меня закрыли. Мне восемь лет. Скоро будет война».

У нее над головой голоса, и быстрые шаги, и смех, и шорох. Кто-то поднимается по лестнице. Спускается по лестнице. Или бежит вверх, чтобы съехать вниз по перилам, пока воспитатели не видят.

Никто не знает, что ей восемь, что ее заперли, и что больше всего на свете она боится, что начнется война. Никто не узнает.

Цунами назначили на сегодня, на тихий час.