…Есть вещи, которые можно понять,

но стоит ли?..

Ю. Эрсгофер

Над Невой летают чайки. Кричат. Их невозможно слушать. И это изо дня в день, они кричат, а я не могу слушать. Их крики бьют меня.

Эти дома и колонны. Эта вода, чёрная, свинцовая вода. Гранитные желоба, наполненные свинцом. Тяжёлым, бесконечным свинцом. Он никогда не кончится, этот невский свинец, мне никогда не станет легко.

Сейчас день, поэтому сейчас трудно. Я уже давно не помню дней, когда бы мне было легко. Возможно, они остались в детстве. Хорошее слово "легко". Хорошее и давно похороненное. Похоронено, да и ладно. Не это мучает. Мучают крики чаек, вечность гранита и моя беззащитность. Знаете, я абсолютно беззащитен. Да, я играю с огнём, пью его, купаюсь в нём, живу им. И при этом я абсолютно беззащитен.

Сейчас надо успокоиться, замереть, замёрзнуть, глядя на часы. Часы скажут, когда наступит вечер, скажут, когда надо будет спуститься по истёртой лестнице моего старого дома и пойти в магазин. Спуститься, унизиться. Пойти в магазин, обратиться к людям. Обратиться к людям - это самое сложное. С людьми сложно, невозможно. Кода я обращаюсь к ним, я почти готов кричать от бессилия. От всеобщего бессилия мира, которое почему-то воплотилось во мне. Господь, Дьявол, кто угодно, почему именно я - бессилие мира, почему я? Мало вам других несчастных, мало что ли? Почему именно я? Остаётся только кричать, но я привык сдерживаться.

Я привык сдерживаться, потому что я знаю, скоро всё кончится. Все мои глупые мысли, рефлексии и страдания как следствие уродства. Вечер - это покой и доброжелательность. Каждый вечер - это новый Новый Год и мой день рождения. Свечи, огонь. Тепло. Вечером я согреюсь и стану независимым, огромным. Я вырасту и забуду, что есть те, с кем невыносимо тяжело. Их не станет, появятся ЛЮДИ. Красивые, добрые, с улыбками, не предвещающими ничего плохого. И я поверю им. Красивым, добрым. ЛЮДЯМ.

ЛЮДИ! Господи, как я люблю ЛЮДЕЙ! Какие они хорошие! От ЛЮДЕЙ я не могу оторвать глаз, и если смотрю ещё куда-то, то только вверх, на огонь. Он летает там - рваный, распахнутый, несущийся во все стороны света сразу. Как же я люблю его. Огонь… Вы видели огонь? Нет ничего более живого и честного, чем огонь. Он не человек, поэтому честен до последней секунды. Где вы ещё увидите такое? Нигде. Смотрите в огонь! Сожгите ваше зрение в огне.

Сегодня будет очередное малопочтенное мероприятие. То есть такое, которое почти не приносит денег. Календарь не врёт. Я собираюсь.

Вообще-то мне нельзя пить. Совсем нельзя. Это сказал очень давно один доктор. Потом это повторяли другие доктора. И я знаю, что они не ошибаются. Я сам чувствую, что долго так не может продолжаться и, знаете, понимание конечности моей жизни даёт мне абсолютную уверенность, которая ведёт меня всё дальше и дальше.

Я не сказал сразу, я "факельщик". Так я сам себя называю. Наверняка есть другие названия, но я мало общаюсь с людьми и потому не знаю, как люди называют тех, кто не мыслит свою жизнь без огня.

Я тот, кто устраивает огненные представления. Наверняка, вы их видели. Люди любят потешить себя зрелищем человека, извергающего изо рта пламя, омывающего себя огнём, купающегося и прячущегося в нём, поджигающего себя на радость другим. Людям это льстит. Им кажется, что, заплатив мне немного денег, они приручают огонь. Это не так, совсем не так. У меня хорошая память на лица и я помню всех тех участников закрытых вечеринок, которые смотрели на меня, вяло пережёвывая младенчески розовую ветчину, а потом заживо горели в бронированных "Мерседесах".

У меня есть только огонь и хорошая память, поэтому я могу представить себе, как они страдали.

Меня привозят. За мной всегда заезжают. Это моё правило. Потом я прошу показать комнату, где я могу разложить свой реквизит. И мне показывают. Достаю горючие смеси, готовлюсь. Раздеваюсь, остаюсь в одних джинсах. Снимаю башмаки. Даже зимой на льду и снегу я выступаю босиком.

Гляжу на себя в зеркало, достаю бутылку водки. Она тяжёлая, прозрачная. Я долго смотрю на неё, изучаю, пытаюсь понять, почему эта влага, так похожая на воду, совершает со мной все эти странные вещи. Смотрю и никак не пойму.

Потом я пью. Пью, жёстко проталкиваю водку внутрь, чтобы она подожгла меня, сделала меня огнём, чтобы я почувствовал, что огонь и я - одно и то же.

А потом начинается представление.

Я мечу огонь вверх и вниз, вправо и влево, прохожу сквозь него, исчезаю в нём.

Я голый по пояс, босой, худой и мускулистый. Я состою из жил и мускулов. Всё остальное сожгли огонь и алкоголь. Моё тело покрыто ожогами и перекрученными жгутами мускулов.

Я хохочу и швыряюсь огнём - весёлый и неприятный.

Пью. Швыряю факелы вверх. Небо принимает их. Небо не примет только меня. Я урод. Я не такой. Я неправильный. Небо примет их всех, сидящих здесь, глядящих на девичьи шеи, тонкие и неисповедимые, тонкие и умопомрачительные.

Хватаю со стола первую попавшуюся бутылку и пью. Потом отбрасываю её. Оглядываюсь. Это очень важно, понимать, где находятся границы, стенки "вольера". Потом начинаю жечь всё, что горит, и бросать это в небо.

- Дайте что-нибудь! - кричу я.

И мне дают. Водку, вино.

Я верчу факелами.

Быть огнём! Бить огнём темноту!

- Громче музыку! Громче!

Это одно из условий. Музыку я всегда приношу с собой. Эти песни вскрывают меня. Вскрывают мою несчастную голову, как консервный нож глухое железо. Это очень важно, вскрыть себя. Именно для этого я и живу. Красота и ликование, взлёт на сверхъестественные высоты, проникновение в суть вещей.

Кричать! Кричать!

Поджигаю руки и машу ими в воздухе, как факелами. Завтра с них будет слазить кожа и болеть они будут так, будто всё ещё продолжают гореть. Но это не важно! Не важно! Потому что есть сейчас! И оно прекрасно! Сейчас свет, ясность. И я кричу, кричу!

Ненавижу смерть, презираю её. Я посвятил свою жизнь свету и жизни! Крикам радости и восхищения! Взлётам и внезапным озарениям! Небу и темноте! Да-да, темноте, потому что свет лучше всего виден именно в темноте!

Впиться в ваш висок, орать в него исступлённо, насуплено, разрывая выстроенные перегородки, уничтожая сложившееся миропонимание, круша видение жизни.

- Я - свет!

Мечусь во мраке. Вспышки выхватывают из темноты испуганные лица.

- Что он делает?!... Что он?!... Он с ума сошёл?!...

А я счастлив! Я хохочу! Я разбрасываю вокруг себя свет и огонь. Я свет! Это мои руки горят! Это запах моей горящей плоти заставляет вас двигаться всё дальше и дальше от центра круга, в котором мечусь. А мне так хочется спросить вас, почему вы уходите? Останьтесь! Ну же!..

……………………………..

Меня отвозят домой, когда я падаю от усталости и водки. Адрес я всегда оставляю организаторам заранее. Дверь свою не запираю. Знаю, у меня нечего воровать. Там только бутылки с горючей жидкостью, но кто их возьмёт? Кому они нужны? Слишком опасны…

Меня бросают на старый матрас, на котором я проснусь утром, сворачиваясь от похмелья кольцами, подобно змее. Под матрасом оставляют деньги, рядом ставят бутылку вина.

Я люблю выпить утром вина. Я пью его и гляжу в окно без штор. Там оглушительно кричат чайки. И ещё там бывает Солнце. Обычно на него невозможно смотреть, но после нескольких глотков терпкого сухого вина, красного, как закат в ноябре, я распрямляюсь, открываю глаза и гляжу на звезду с детским счастьем человека, бездомно пригревшегося на освещённом углу посреди холодного марта.