Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

Асцендент
09.09.2008 : СЕРГЕЙ КРАСИЛЬНИКОВ

 

Холодное утро.

Я шагал по извилистой тропе - Джамат сказал, по ней я доберусь до Кхирста, последнего поселения на пути к Вечной Горе. Вокруг росли гигантские, покрытые мхами причудливые деревья и здоровенные хвощи в два человеческих роста. Всё было чересчур большим для моего привыкшего к городу глаза. Чересчур крупным, мощным. Пару раз я видел исконных обитателей этих мест - здоровенные лохматые йети, выглядывавшие из-за деревьев и титанических камней, опасливо изучали меня.

- А тенру Кхирст! - шептал я, и показывал им открытые ладони. Так меня научил Джамат, мой проводник. На их языке это значило "Я иду в Кхирст", а открытые ладони - это к тому, что у меня нет злых умыслов. Нет оружия в руках. Сам Джамат отказался двигаться со мной по этой глуши - не хотел оставлять без присмотра свой старый помятый автомобиль. Мы расстались там, где кончалась проезжая дорога и начинались тропы. Двое суток он вёз меня в своей раздолбанной Волге, и меня укачивало, как на волнах одноимённой реки, и грезились мне расплывчатые контуры прошлого. Мы поднимались всё выше и выше; пару раз останавливались, чтобы убрать камни с дороги. По этому пути уже давно никто не ходил и не ездил. Чем дальше мы двигались, тем более влажным становился воздух, тем больше тумана наползало на нас. Грунтовка кончилась неожиданно, уже довольно высоко в горах. Джамат помог собрать вещи, и указал тропу.

- Если быстра пайдёшь, дарагой, да ночи успеиш в дэрэвня, - напутствовал Джамат. - Тропа прямой, нэт паварота, нэ прагадаешь.

Мне совершенно не хотелось застревать в туманных высокогорных лесах на ночь, и я сразу решил, что пойду максимально быстро.

- Йети нэ опасный звэр, - объяснил напоследок Джамат. - Йети умный очэн. Если его харашо, то и он харашо. Нэ нада абижать Йети, и всё харашо, дарагой.

На этом мы и расстались.

Я старался следовать его совету. Мне ничего не стоило пристрелить одного, максимум - двух. Но если их социум действительно был так хорошо организован, как уверял Джамат, то долго бы я не протянул. Меня не покидало чувство, что этих странных существ тут на порядок больше, чем я могу заметить. Джамат говорил, что они, при своём титаническом росте в два с половиной метра, очень скрытны, и чрезвычайно хорошо маскируются. Это хорошо чувствовалось - их глаза будто сверлили меня всё время. Иногда я даже не мог понять, кто на меня смотрит - вокруг вообще никого не было, и только это чувство взгляда на твоей спине.

- А тенру Кхирст! - шёпотом говорил я, и поднимал руки. Взгляды ослабевали. Джамат сказал: не шуметь. Йети слышат даже как у меня "в жывот еда варитса", и говорить с ними надо шёпотом, чтобы не напугать.

Пару раз мне попадались гигантские горные яки. Больше похожие на рогатых бесхоботных мамонтов, эти апатичные животные медленно жевали влажный сфагнум, и сонно провожали меня взглядами. Кроме мхов тут ничего не росло, никакой травы - только затхлые влажные зелёные подушки на земле, гигантские деревья, и туман. Из-за тумана не было видно неба, и казалось оно бесконечно низким, будто сам Господь опустился сюда.

Я торопился: мне очень хотелось добраться до деревни к темноте.

Вход в деревню украшали полуразваленные врата. Остановившись перед ними, я опустился на колени и поцеловал землю - как учил Джамат. По его словам, это должно было выявить мою благосклонность к местным жителям. Сразу после этого ритуала я снова почувствовал, будто пара взглядов спала с меня, будто меня кто-то оставил в покое. Из-за густого как кисель тумана я чувствовал себя неуютно. Где они были, зачем следили... Были ли они вообще?

Люди в Кхирсте приняли меня равнодушно. Детишки, игравшие с камнями и палочками в города и самолёты, некоторое время с весёлыми криками "давай канфета!" бегали за мной, но когда убедились, что конфет у меня нету, успокоились и вернулись к своим забавам. Крепкие, закалённые горами крестьяне с интересом поглядывали на моё одеяние - ботинки, джинсы, куртка, кепка, очки от солнца. Джамат предупреждал, что они тут диковатые, с цивилизацией не знакомы. Однако, враждебными я бы тоже их не назвал: на их лицах не было ни страха, ни злобы - скорее, любопытство. Насколько я понял, деревенские жители промышляли в основном скотоводством и горным делом. Джамат советовал мне выменять у них пару красивых камешков на дары цивилизации.

- Нэ прагадаешь, хоть часы свой дарагой меняй - всё равно нэ прагадаешь, - говорил он. - Очэн хароший камэн, дарагой драгацэннаст.

Я остановился на главной площади. Улиц тут не было - ветхие лачуги располагались хаотично, будто кто-то уронил на землю горсть здоровенных игральных костей. Моё внимание привлекла самая большая хижина, увешанная амулетами, верёвочками, связками сушёных трав. Джамат объяснял, что у них должность вождя и шамана выполняет один и тот же человек, и что тут это по сути одно и то же. Я осторожно постучал в хижину, и понял, что моя догадка была верной. Дверь отодвинулась в сторону, и передо мной предстал человек средних лет, в длинном балахоне и странной широкополой шапке. Остальные жители деревни, встречавшиеся мне, носили одежду попроще - рубахи и штаны из шкур.

- А тенру пато, - сказал я. Значит, с миром пришёл. Шаман некоторое время внимательно рассматривал меня, потом поманил меня вовнутрь. Я снял кепку, перед тем, как пройти в двери.

- Камни менять, фотографий делать, кататься як? - участливо спросил он, указывая мне на небольшой деревянный стул. Сам остался стоять.

- Не совсем, - ответил я, усевшись на неудобной деревяшке. Видимо, мне оказали большую честь.

Обстановка в домике вождя была небогатой. В основном - всё то же, что я уже видел развешенным снаружи на стенах хижины: мхи, косточки, палочки. Пара стульев-чурбанов вроде того, на который сел я. Кучка шкур в углу, рядом с печью, видимо - кровать. Если это самый уважаемый человек в деревне - как же тогда у остальных? - подумалось мне.

- Я хочу взобраться на Великую Гору. Я ищу отпущения, - сказал я шаману. - Понимаете?

- Не понимат, - он грустно покачал головой.

- У вас есть гора, - я показал шаману букву "Л", сложив ладони. - Гора. Великая Гора. Дальше, за деревней. Мне нужен проводник, чтобы забраться туда, понимаете? Я заплачу, я принёс вещи разные...

- Показыват.

Я высыпал перед ним свои сокровища из бокового кармана рюкзака. Батарейки, авторучки, лазерные диски (Джамат сказал, что местным нравится, как они блестят), глянцевые порножурналы, свистки, фонарики, брелки, зеркальца...

- Джамат научит. Джамат глупый, - снова покачал головой шаман.

- А что же вам тогда надо?

- Книга! - шаман кивнул и указал левой рукой на маленькую полочку. Там лежали три книжки - "Приключения Тома Сойера", "Сад и огород", а на третьей названия не было - затёрлось. Я сразу перебрал в голове содержание рюкзака - там был разве что детективчик дешёвый. Паспорт, само собой... Ну и мой ежедневник. Я порылся, достал эту книжку: "Убийство у калитки" (так и не дочитал, скукотища).

- Всё наебать пытаетесь, - нахмурился вождь.

Меня всего передёрнуло - это было неожиданно. Словно всю деревню снесло волной цунами в один миг.

- Это хороший книга, - я попробовал реабилитироваться.

- Это дешёвая дрянь, - на чистом русском ответил вождь. - Не нужно.

И сел напротив меня на стул.

- Про гору Моисея слышал? - спросил он.

- Слышал. Дешёвый аттракцион для туристов. Подняться и очиститься. Промышленное отпущение грехов. Не для меня.

- Как узнал о Великой Горе?

- Я перечитал много книг, пока искал. Это заняло у меня довольно много времени, надо признать...

- Вот и принёс бы те книги сюда, а не это... Макулатура, - отчётливо проговорил он. - Я прочёл как-то Донцову, потом ритуально очищался и пост три недели принимал... Книгу на костре сожгли и козла в жертву забили, чтобы злых духов изгнать... И то, у Чахша сын всё равно потом заболел - он ту книжку в руках держал.

- Простите. Я не знал... не думал, что так...

Повисла жутко неловкая пауза.

- Много на тебе греха, - сказал наконец вождь.

- Потому я и здесь.

Он поднялся со стула, снял со стенки простенькие бусы из костяшек, повертел их в руке. Глаза его были полуприкрыты, губы беззвучно двигались. Может, он что-то и говорил, но я не слышал. Тут, в туманных нагорьях, властвовал какой-то другой режим звуков. Все слова будто прятались в тумане, будто растворялись в нём, и мне всё больше казалось, что я глухой.

- Что ты хочешь увидеть там, на вершине?

- Я хочу прощения грехов.

- Этого прощения ведь никак нельзя купить у вас, там? Пытаетесь купить тут - выменять на разные безделушки...

- Если вам нужны деньги, я принесу деньги. Если хотите, я могу купить книги, сколько хотите книг. Разные, хорошие книги. Игрушки для ваших детей... Я богат, понимаете? Очень богат.

- Не нужно, - ответил вождь. - Не нужно.

- Но как тогда?

Он посмотрел на меня очень пристально. Как будто прошёл своим взглядом сквозь мои глаза, и ещё дальше, вовнутрь, в душу. Словно вонзился в сознание.

- Иди, - сказал он. - Отыскать Йехва. Йехва тебя отводит.

- Йехва? Кто это?

- Йехва жить село. Там жить, - махнул рукой шаман. - Йехва, жить большой пещера.

- Вы же только что хорошо говорили по-русски...

- Не понимат, - грустно покачал головой шаман. - Не понимат. Йехва понимат, мой не понимат. Турист камни менять, фотографий делать, кататься як?

Я собрал свой мусор в рюкзак, и вышел.

Жилище Йехвы среди этих одинаковых убогих лачуг я нашёл не сразу. Заходить в каждую дверь, спрашивать, где тут "большой пещера, искать Йехва" и улыбаться, что ли? Может быть, у них вторжение без приглашения - смертельный грех. Или улыбка - признак агрессии, условный знак типа "я сожгу твоего яка и поимею твою жену"?... Кстати, женщины, которых я повстречал в этом селе, сильно отличались как от столичных гламурных красавиц, так и от чернооких чаровниц Кавказа, через который мне пришлось перебраться по пути сюда. Одна, со светлыми длинными волосами, стирала бельё - только и бросила на меня короткий взгляд. Взгляд спокойный, твёрдый, и в то же время добрый, в то же время, человечески-материнский... Ещё одну женщину я повстречал на окраине деревни - та доила яка. Як был такой же здоровенный и крепкий, как и те, которых я встречал на тропе в лесах йети, но на шее у него крепился массивный кожаный хомут. Уже вечерело; видимо, скот привели с пастбищ.

На восточной стороне поселение окружали скалистые уступы, застланные мхом. Там я и нашёл пещеру Йехвы: это была единственная пещера в окрестностях. Правда, больше она мне напомнила не пещеру, а медвежью берлогу - тёмная, сырая, с растительностью на стенах.

- Йехва? - осторожно позвал я, остановившись на пороге. Входить внутрь было страшновато. Мне показалось, что где-то в глубине шевельнулось нечто гигантское и могучее, и я невольно отошёл назад от входа.

- Чего ты хочешь? - раздался голос изнутри.

- Прощения.

- Ты прощён. Иди.

Я некоторое время пребывал в замешательстве - не мог найти нужных слов, чтобы ответить.

- Я не от тебя прощения хочу. Не у тебя.

- Ну тогда при чём тут я?

В этот раз голос Йехвы звучал уже ближе, но я всё равно никак не мог рассмотреть его в темноте пещеры-берлоги. Частично мешал вездесущий туман, частично - вечерний сумрак, спускавшийся с гор и застилавший всё вокруг. Пару раз мне казалось, что я вижу внутри большое белесое пятно, сильно превышающее по размерам человека.

- Мне сказали, что ты можешь отвести на вершину горы. Ты ведь Йехва?

- Да.

Йехва появился из тумана и тьмы совершенно бесшумно - всё дно его пещеры было покрыто растениями, впитывавших звуки шагов. Он был похож на среднего жителя этого города - такое же грубоватое лицо, но никаких морщин; глаза спокойные, уверенные, в чём-то похожие на глаза той женщины в посёлке. Он был одет в простую рубаху и штаны, ноги - босые. Некоторое время Йехва рассматривал меня, потом жестом пригласил вовнутрь. Я последовал за ним.

- Так у кого ты хочешь получить это прощение? - послышался тихий голос Йехвы из темноты.

Я промолчал. Некоторое время мы шли по туннелю; я держался за стенку правой рукой, а левой водил перед собой, чтобы не врезаться куда-нибудь случайно. В воздухе висел приятный запах старой перегнившей листвы и новых, крепких ростков жизни. Такое можно почувствовать, если в лесу лечь на землю, уткнуться в неё носом, и закрыть глаза. Мне подумалось, что я не зря зашёл вовнутрь. Что всё моё путешествие, всё моё прохождение через этот предел, подъём на эту вершину - не напрасно.

- Садись, - сказал он. Я послушно опустился на землю, и нащупал под собой что-то влажное и мягкое. Мне показалось, что это отсыревшие тряпки или шкуры.

- Не боишься ли ты, - продолжал Йехва из тьмы, - оказаться одному, далеко от своей цивилизации, где есть медицина и спасатели? Не боишься быть съеденным заживо, допустим?

- У меня есть пистолет, - честно ответил я.

- А во сне? Во сне у тебя тоже - есть пистолет?

- Я могу попросить людей, чтобы присмотрели за моим сном... Могу найти место для безопасного ночлега. Могу не спать, если опасно, в конце концов.

Воздух здесь был немного другой. Менее влажный, разреженный, лёгкий. Тут действительно чувствовалось: да, есть тут всё же эти самые 1200 над уровнем моря. Я прикинул наш путь, и понял, что пещера Йехвы уходит не просто вглубь горы, а как бы вглубь и вверх.

- Рано или поздно ты всё равно заснёшь, - грустно ответил Йехва. - А люди подвести могут. Убить тебя во сне. Из твоего же пистолета. Но вот что: я тебя спрашивал не об этом. Я спрашивал: что, если во сне тебя попытаются убить, а у тебя там, во сне - не то что пистолета нет, а даже одежды или вообще - ног и рук нету? Что тогда?

- Проснусь тогда. К чему эти разговоры?

Я почувствовал тяжёлое влажное дыхание над ухом. Обернулся, но ничего не увидел. Темнота, хоть глаза выколи. Но дыхание было, и не такое, как человеческое... Еле ощутимое, но могучее, тяжёлое, и в то же время - не как движение воздуха, а скорее, как вибрация.

- Это, конечно, верно, - согласился Йехва. Голос звучал откуда-то из глубины тьмы, не со стороны дыхания. - Но ведь во сне мы не всегда знаем, что спим... Бывает так, что ты спишь, и уверен, что всё наяву, просыпаешься - и плачешь, переживаешь. А бывает, что ты наяву, но уверен, что спишь...

Дыхание усиливалось, нарастало. Я протянул руку, но ничего не нащупал.

- К чему всё это?

- А вот смотри.

Белый свет - сообщество всех остальных. Хотя, если смешать на холсте краски всех цветов, получится что-то больше похожее на чёрно-серый, чем на белый. Примерно так и была освещена камера берлоги: бесцветным полумраком. Я мог рассмотреть всё отчётливо, как днём - но в то же время там было темно, и холодно. Холод я ощущал на том же самом уровне, как и свет - глазами.

Я сидел на внутренностях какого-то животного. Они были уже подсохшие, уже несвежие, но всё ещё тёплые, и характерного запаха гниения тоже не было. Я осторожно прикоснулся к ним, и рассмотрел палец, испачканный в жидкости: кровь. В сумрачном свете она выглядела коричневой. Видимо, кто-то пообедал здесь. Кто-то хищный.

В туманной бездне передо мной промелькнула белая змея, или что-то похожее на змею... Я поднялся, и сделал пару шагов вперёд. Кисель и разводы реальности походили на сон... У меня даже не получалось собрать сознание в один кусок, и оказаться именно здесь и сейчас - так, как это часто бывает во снах.

Ещё шаг.

Ещё.

Они висели там. Все три. Каждая - обнажённая, прекрасная, ничуть не тронутая смертью. Все три улыбались, и смотрели на меня. Голые гладкие груди, увитые струйками крови; белые стринги на каждой. И взгляды - одинаковые, добрые, ищущие, вопрошающие...

- Привет, Крис, - произнесла Ника. И чмокнула губами - будто посылала воздушный поцелуй. Это выглядело жутковато - но я понял, что не нужно обращать внимания. Не нужно орать, реагировать, цепенеть от страха.

- От них. Я хочу прощения от них, - твёрдо сказал я.

- Хорошо, - тихо ответил мне Йехва.

- Он никакой не шаман и не вождь, верно? - осторожно спросил я. - Он ведь для туристов?

- Почти верно.

Я медленно обернулся, и увидел Йехву. Он лежал на здоровенном валуне почти под самым потолком камеры пещеры: белоснежная, в чёрных ровных пятнах шкура, мудрые кошачьи глаза, длинный белый хвост.

- Йехва?

- Это было испытание, - услышал я его голос. Говорил не зверь, говорила вибрация рядом с моим ухом. - Ложись спать. Или просыпайся отсюда - что, в общем, одно и то же. Завтра мы отправимся в путь.

- Что это за кошка? - спросил я. Свет вокруг внезапно начал меркнуть. Появилась слабость во всём теле, и как будто в голове помутнело, как будто разум закрыло внезапной волной тумана. Будто я вошёл куда-то, куда не стоило.

- Снежный леопард, - ответило мне нечто сонное и далёкое. - Единственные хищники в наших краях...

Голос говорил и дальше, но я перестал разбирать слова, и уже не мог уловить источника. Исчезла и вибрация над ухом, и пещера, и свет, и тьма - исчезло абсолютно всё, и даже я сам.

Достать пистолет надо бы на всякий - была последняя моя мысль.

- Так её звали Ника? - уточнил он. Мы шагали вверх, в горы, оставив позади деревеньку. Ландшафт вокруг изменился: всё меньше попадалось гигантских деревьев, и всё больше мха, причём мох становился жирнее, крупнее, и всё более болезненный на вид - как язва или опухоль на коже земли.

- Да. Её звали Ника.

Эх, Ника... Сколько было всего между нами. Ещё студентом, я таскался на спортплощадку вместе с Пашей, и мы восстанавливали утраченную за учёбой мускулатуру. Подтягивались на турнике, бегали, отжимались. Там же, на спортплощадке, во дворике безымянной школы, стояли качели. Она качалась - туда-обратно, туда-обратно, и мне подумалось, что она то входит, то выходит в дверь, образованную металлическим каркасом.

- Этот приём тебе предстоит освоить, - говорил Паша, и показывал подъём с переворотом на турнике. Конечно - он же в своё время после школы в футбол играл, а я в потолок плевался и книжки читал. Ему, конечно, проще. Но смотрела Ника почему-то не на него, а на меня.

После очередной разминки я подошёл к ней, и познакомился.

- Мне ещё восемнадцати нет, - сказала она. - Мой папа тебя убьёт, если что.

Она немного блефовала, как оказалось позже. Ей было без двух месяцев восемнадцать.

Наши отношения походили на сладкую дремоту, и снилось мне там вот что: будто пью я из чаши приторно сладкий сироп, и вроде бы должно надоесть, но всё никак не надоедает. Всё так же сладко, и всё так же хорошо.

Да, Ника была хороша. Короткие, до плеч красные волосы, пара дешёвых пластмассовых браслетиков на запястье, грудь, плечи, бёдра, ноги... Она была не из тех, с осиной талией, потенциальных супермоделей, но гораздо, гораздо лучше. Немного в теле, но не упитанна, лишнего жира там точно не было. Но не было и худобы, истощённости. Она напоминала мне хорошо сформировавшегося головастика, крепкого, красивого, резвого. Мы много путешествовали. Ездили в другие города, пару раз срывались за границу. Мне тогда платили стипендию, да и подработки кое-чего давали.

- Романтики, блин, - ворчал Паша, когда я оставался ночевать дома. Пару раз меня угораздило притащить её в нашу комнату по пьяной ошибке, когда там был он. Ни я, ни она застенчивостью не страдали, а Пашу очень раздражало, что у него в книжке "Французская революция и Марат", а на соседней кровати под одеялом - ах и ох что. Но в целом, Паша не возражал. Даже, вроде бы, был рад за меня.

- Хочешь, мы убежим куда-нибудь далеко? - спросил я однажды.

- Только чтобы было интересно. Не просто застрять в какой-то гостинице в чужом городе на ночь, а чтобы действительно - интересно.

Я задумался.

- Хочешь - будем идти пешком до солнца. Туда, где оно светит. Весь день будем идти, и заночуем там, где остановимся?

Она поцеловала меня. У её поцелуев был специфический, странный вкус - может, именно за это я так сильно её любил. Проходя языком сквозь её плотно сжатые губы, я будто открывал потайную дверь, и тут же был награждён за это - её язык оплетал мой, и дальше всё было похоже скорее на мелодию, чем на телодвижения.

Мы уже собирались уйти, уйти за солнцем на день или больше - были выходные, было хорошо, свежо, начиналась весна, и небо натянулось надо мной синим флагом мечтаний, и даже Паша с утра почему-то выглядел веселее, чем обычно.

А она не пришла.

Она не пришла.

- Дело в этом? - спросил Йехва.

- Да. Наверное, дело в этом.

Туман наконец расходился. Не может же он расстилаться по всей протяжённости горы, думалось мне. Я всё отчётливее чувствовал ту самую гипоксию, которая так часто случается с людьми в горах - тело плохо слушалось, вялость какая-то, плюс лёгкая взбудораженность.

- И ты обиделся? Поссорился с ней?

- Не то что бы совсем... Но потом было уже не то, и уже не так. Даже поцелуи.

- Ты не простил её?

Я задумался.

- Да. Так и не простил.

Йехва вскарабкался на уступ, и протянул мне руку. Я залез вслед за ним.

- А теперь хочешь, чтобы она тебя простила... Непонятный ты человек.

- Я убил её.

- Убил?

Да, я её убил.

Мы с Пашей всё мучали этот трюк, а она сидела на краю песочницы и глядела на нас. Иногда смеялась, и Паша смеялся. Мне было не смешно. Росло какое-то отвращение, росло, как сорняк в клумбе нашей любви.

- Ты подтягиваешься, и одновременно поднимаешь себя над турником, видишь?

- Вижу. У меня силы рук не хватает.

- Желания у тебя не хватает.

А мне просто не хватало силы. Я мог подтянуться, мог перевернуться кверх ногами, а дальше не получалось. Дальше я зависал под прямым углом: голова вниз, ноги через перекладину параллельно земле, и ни с места, никак дальше.

- Тебе к этому моменту надо иметь инерцию, и проноситься как бы над турником, а не ложиться на него, - пояснял Паша.

- У меня сейчас кровь к голове прильёт, и будет инсульт, - ворчал я, пытаясь двинуться дальше. Ника смеялась. Паша тоже смеялся. Или качал головой. А я так ни разу и не сделал этот злосчастный подъём с переворотом.

Мы разошлись мирно - я сказал, что надоело; она промолчала. Пошли по домам. Больше не виделись ни разу. Не знаю, что было с ней.

- Моя первая девушка меня бросила, - рассказывал Паша, пытаясь успокоить меня.

Я много пил. Даже чересчур много. Забросил учёбу к чертям.

- Но ты-то её любил?

- Любил. Только она другого любила. Футболиста. Ненастоящего, причём - он у неё жил в телевизоре и на плакатах. Уж куда мне с таким тягаться. Я простой футболист был, живой, смертный...

Эту историю я слышал много раз и слушал только из вежливости.

- Но при чём тут - убил? - спросил Йехва.

- Это было уже несколько месяцев спустя. Я дошёл до точки.

Не пересказать уже, что я чувствовал... Горькое разочарование? Любовь, не доведённую до какого-то логического финала? Выеденную душу? Её жалел, или себя? Паша вскоре понял, что никак меня поддержать не может, и переехал. Я остался один в пустой комнате, где было всё. Она была моей первой, и мне казалось - всё, больше такого не будет. Больше ничего вообще не будет. Конец. Титры.

Тогда-то я и решил избавиться от прошлого. Убить всё, что было. Нашёл квартиру, и переехал туда с нашей комнаты. Перестал говорить с Пашей, плюнул на спорт. Все её фотки, вещи, подарки, все воспоминания - вышвырнул. Сначала хотел сжечь, но решил - слишком драматично. Слишком большая честь для неё. Слишком много воспоминаний будет - дым костра, сморщивающиеся и чернеющие записки, вонь горелой пластмассы, пепелище... Потому - просто собрал всё в пакет и отправил его в полёт по мусоропроводу.

Но ничего на этом не кончилось.

Такого, как в ней, я не нашёл нигде. А учиться жить без этого было уже поздно. Кто ещё укусит тебя утром в щёку, чтобы разбудить? Кто ещё предложит 69 на чердаке заброшенного дома? Кто ещё будет купаться ночью без одежды... Да, она была безумна. Ветрена. Она была ребёнком, большим ребёнком, заточённым в прекрасном теле. И я всё думал о ней, всё ворочался по ночам в кровати, и в конце концов всегда просыпался, и смотрел на холодные мокрые ветки, которые качал ветер за окном.

Однажды, разбирая старые вещи во время уборки, я нашёл в нераспакованной с переезда сумке её красные трусики-стринги. Это было глупо, но я не выбросил их, как всё остальное. Прошёл тот порыв к уничтожению, и осталась сладкая грусть и тоска. Я онанировал и нюхал их, вдыхал её слабый запах, оставшийся на шёлковой ткани. Потом начал извращаться: просил своих временных подружек для траха надевать эти трусики. Никакой одежды, никакого лифчика - только одни трусики. Меня держали за больного, но терпели. Я долго их не терпел - трахал и выбрасывал. Прикрыв глаза, чтобы были видны только трусики, я представлял - что вот, это всё же она, моя Ника, моя звёздочка, и сейчас я буду с ней. Дальше - секс в темноте.

- Давай сегодня утром уйдём, - сказал я ей по телефону.

Я хорошо помню ту ночь. Я был пьян, мертвецки пьян, и дошёл до точки. Именно: дошёл до точки. Чувствовал, что ещё день-два, и я упаду случайно со своего седьмого этажа.

- На солнце?

- На солнце.

И я не пришёл. Назло ей не пришёл. Вот тебе, Ника: попробуй, как я тогда.

Она бросилась под машину. Как выяснилось потом, она страдала хуже меня.

Вот, собственно, и всё.

- На тебе много греха, - сказал Йехва. Он не оборачивался, и сказал тихо, но я очень отчётливо расслышал каждое его слово. Мы двигались вперёд и вверх, и сквозь остатки тумана уже проступали контуры Великой Горы.

Йехва сказал, что мы сделали довольно большой крюк, чтобы не встретить Отражение. Что это такое, он объяснять не стал, а я не стал спрашивать. Ноги порядком устали, и мне хотелось передохнуть, но Йехва сказал, что дальше будет ещё хуже, и что надо держаться. Но потом он всё же согласился на небольшую остановку.

Мы сделали привал у подножия горы. Теперь её можно было рассмотреть целиком: высокая, словно волна, взметнувшаяся к небу, непокорная, бледная, твёрдая, холодная. Великая Гора.

- Похожа на кошачий клык, - задумчиво произнёс Йехва. Он насобирал съедобных кореньев, и теперь мы их вместе чистили, я - ножиком, а он - своим специально заточенным камешком.

- Похожа, - согласился я. Острая, с одной стороны прямая, с другой - изогнутая. Мне подумалось, что именно по изогнутой стороне мы и пойдём; впоследствии я выяснил, что не ошибся.

- Мы будем карабкаться безо всякого оборудования. Без тросов, кирок и прочего вашего. Иначе восхождение бессмысленно.

Я не стал спорить. Другого проводника у меня не было. Йехва забрал у меня горнолазную экипировку, и положил на здоровенный валун. Сказал, что если она мне понадобится, я смогу её забрать на обратном пути.

- Знаешь, что там - на самой вершине? - спросил он, разжёвывая свой корешок.

- Прощение.

Йехва улыбнулся.

- Доедим, и я покажу тебе кое-что.

Корешки, найденные Йехвой, оказались приятными, чуть кисловатыми на вкус. Раньше я такого не пробовал ни в одном ресторане, ни в одной стране. После еды мы снова тронулись в путь. Некоторое время карабкались по каменистым уступам, и я еле поспевал за своим проводником. Йехва, быстрый и проворный, как тигр или пантера, двигался чуть ли не прыжками; я же был вынужден цепляться и ползти как медведь.

- Здесь, - сказал он.

Я добрался до него, и встал рядом на крепкий уступ. Йехва указал мне на выбитую в скале надпись. Две строчки латинницей, выколотые в камне, отвоёванные на время у вечности.

Watch through the pylorus

Faith is ascending.

- Что это?

- Не можешь перевести?

- Могу... Я в школе английский хорошо знал. Это ведь английский?.. Вторая строка - это, значит, вера поднимается. Подъём веры. А первая... Что такое пилорус?

- Канал, - ответил Йехва. Он осторожно, будто опасаясь испортить, провёл по надписи рукой.

- Канал? Что за канал?

- Точнее было бы даже сказать - врата. Это такое место, где желудок переходит в двенадцатипёрстную кишку. Врата желудка, своего рода.

- Тогда я ничего не понимаю.

Йехва некоторое время молчал. Может, ждал, пока я догадаюсь, но мне лень было думать. Это из разряда тех вопросов, на которые ты не знаешь ответа, и думать тут не поможет. Поэтому я сморщил лоб, и некоторое время постоял с умным лицом.

- Не понимаю, - ещё раз сказал я. - Отрыжка какая-то?

- Рвота. Это рвота, - пояснил Йехва.

- При чём тут вера?..

- Ты не совсем правильно воспринимаешь сам акт рвоты. Ведь на самом деле это - освобождение. Организм отдаёт назад то, что не смог переварить. Выбрасывает ненужное. Мусор. Отказывается взаимодействовать с тем, что ты опускаешь вовнутрь. Отказывается принимать внешнее уродство. Его рвёт. С одной стороны у нас, конечно, есть куча вонючей блевотины. Зато с другой - чистое, живое тело.

Йехва немного изменился тут, на высоте. Теперь, когда туман отошёл, его волосы распустились и просохли - они доставали до плеч. Одежда на нём тоже как будто выпрямилась, растянулась, и походил он чем-то на благородного лорда.

- А теперь загляни в саму фразу, - Йехва снова прикоснулся к выбитым в камне словам. - Вера восходит через пилорус. То есть, из двенадцатипёрстной кишки, через желудок и пищевод, ввысь, наружу. Рвота, захватывающая самые глубинные этапы твоего развития - имеется в виду. Рвота из самой глубины. И вместе с этим - вера. Вера в то, что будет лучшее. Что будет то, что действительно стоит переварить. Принять в себя. Что будет наполнение после очищения.

- Кажется, я понимаю.

Йехва улыбнулся.

- Тебя и сейчас как бы вырывает, - сказал он. - Мы проходим через пилорус мира сего. Поднимаемся вверх. Идём через предпоследние врата.

- А какие будут последние?

- Ты увидишь.

И он ухватился рукой за уступ, подтянулся, и полез вверх. Я последовал за ним.

- Тебя ведь когда-нибудь в жизни всерьёз рвало? - спросил он, не оборачиваясь.

- Да.

Меня рвало сухарями и пивом, за баром. Павел на всякий случай стоял рядом.

- Ты всё?

- Я... Мне бы... Водички.

- Ты всё отблевал?

- Хуй знает...

- На, пей.

И я приложился к бутылке, и высосал несколько блаженных глотков.

- Пошли, до дома довезу.

- Я не хочу. Пошли дальше пить.

- Кретин. Пошли, говорю, до дома довезу. Куда ты сейчас такой пойдёшь... Смотри, рубашку заляпал. Воняешь, бухой в усмятку...

- Нормаально. Деньги ещё есть.

- Только за руль не садись. Ну, с остальным - смотри сам. Как знаешь.

И он ушёл.

Я подрабатывал таксистом в те годы. Паша так и застрял в университете, историю свою изучал. Всё лелеял мечту стать археологом. Тут сразу история, культура и геология - короче, хрен освоишь. Гигантский пласт материала, три высших образования... Флаг ему в руки и электричку навстречу, - думалось мне. Я доучивался последний год.

А по ночам работал таксистом. Ничего такая работа. Много нового видишь.

В общем, я вернулся в бар, и пришёл в себя только утром, в незнакомой квартире, в кровати, в обнимку с женщиной. Она выглядела на двадцать пять - двадцать семь, красивые длинные волосы, и длинные крепкие ресницы. Немного размазанный макияж. Возле кровати валялось несколько использованных презервативов.

Молодец, Крис, - отметил я про себя. - Даже в таком состоянии думаешь.

Однако подробностей я не вспомнил. Хорошо хоть восстановил в памяти её имя до того, как она проснулась - Ксения. Её звали Ксения. Ксения работала секретаршей и спала со своим начальником в рабочее время. У неё было несколько преимуществ: свободные взгляды, устойчивая психика, терпимость к моим проблемам. Недостатки у неё тоже были, но их мы довольно быстро вылечили у венеролога.

Она всегда отдавалась полностью. Не сказать, что у неё была потрясающая фигура или на лицо она была очень красива, нет, отнюдь. Тут она никак не могла переплюнуть Нику. Но вот по части эмоций, по части тех всплесков, которые она давала... О, как она страстно целовалась. Она всегда зажмуривала глазки, прижималась, мурчала. Это всегда было не просто так. Это было каждый раз особенно. Мне нравилось.

- Кем ты мечтал быть в детстве? - спросила Ксюша однажды после секса. Она часто курила в кровати после наших слияний, и эта черта в ней мне тоже нравилась.

- Изобретателем.

Её всегда интересовало, как у меня дела, и что нового, и что я думаю. Я был ей интересен. Мне это льстило, и я охотно делился. Старался интересоваться и ею, но у неё всё было скучно, и вскоре мы опять переходили на меня.

- Я как-то изобрёл вечный двигатель... Он работал на геомагнитном поле земли. Гигантский магнит такой, установленный параллельно полю - намагничивается и сохраняет заряд за счёт него... А рядом такие шестерни, на которые прилеплена куча других магнитов. Они отталкиваются от главного, и крутятся...

- И что? Сделал модель?

Она тушила бычок, целовала мне шею, мяла плечи, обвивала меня всего, а я тут что-то про физику и вечные двигатели... И снова, снова под одеяло, и снова это тепло, и ласки, и нежность. Я никогда не заставлял её одевать трусики Ники. Она значила для меня гораздо больше, чем остальные. Они проносились мимо, как яркие бабочки, и я успевал только немного подержать их в руках, и выпускал не жалея - пускай летят, пускай живут. Ксюшу я отпустить уже не мог.

На самом деле, это именно она сделала из меня человека с деньгами. Ей нравилось, когда её водят в дорогие места, нравилось, когда с ней обходятся как с королевой. Она предложила мне заняться патентами, и я совершенно спонтанно вложил свободные деньги в первое, что попалось. Мне понравилось: изобретение перекупили, и я поимел прибыль. Дальше пошло по возрастающей.

Так получилось, что я подловил ту волну, когда телефоны превращались из громоздких кирпичей в маленькие компьютеры, а в кругах людей побогаче модно было быть продвинутым в мире информационных технологий. Может, мне феноменально везло, а может, у меня всё же был талант отличать перспективное от бесперспективного, но вскоре я закончил учёбу в университете, бросил работу таксиста и открыл свою фирму - продавал компьютеры индийской сборки. Появились деньги, и я приобрёл себе четырёхкомнатную квартиру с видом на ночной город, нанял собственного шофёра. Ксюше это нравилось поначалу. Нравилось, что я трачу на неё гораздо больше, что вожу её в другие места, что ей больше не надо для меня готовить.

А потом однажды она ушла.

Так же внезапно, как появилась в моей жизни - ночью, по пьяни. Я помню, что мы напились. Помню, что было весело и шумно. Только я и она, у меня дома. А утром - пустая холодная кровать, и заблёваная сбоку рубашка - как тогда, в тот вечер... Мне показалось - а не спал ли я? Не приснилась ли она мне? Ведь вправду, никто не может быть лучше Ники...

Потом я протрезвел, и понял: не приснилось. Квартира-то новая. И я уже не таксист, а предприниматель. И Павел уже давно не Павел-мечтатель, а Пашка-лузер-вечный-студент. Многое изменилось за те полотора года, что мы были с ней.

Конечно, она была мне нужна. Я пытался дозвониться до неё, но она не отвечала. Ездил к ней домой, с цветами, подарками - но никто не открывал дверь. От неё ничего вообще не осталось, кроме записки на кухонном столе тем роковым утром.

Мы прошли вместе достаточно. Дальше у каждого своя дорога.

И рядом, как в издёвку - ещё тёплый завтрак. Я не из тех людей, что готовы ползать и унижаться перед девушкой. Когда я убедился, что она не хочет меня видеть, и причин объяснять тоже не собирается, я решил побыстрее её забыть. Выбросить прочь из головы.

И у меня опять началась ломка.

Она не оставила мне никаких вещей, никакого следа. Видимо, это была её роспись, своего рода визитная карточка. Ушла-пришла. Как мимолётное сновидение, лёгкая, нежная, дающая силу. Как одна из тех ночных бабочек, что попадались мне. Только тех я, по крайней мере, мог отпустить. Её уже не мог.

Ксюша верила, что фотографироваться вместе - к несчастью. У меня не было ни одного снимка, где мы вместе. Только мои или её фотки. Ни одной нашей. Вот что она хотела сказать - дальше у каждого своя дорога. Предупреждала меня об этом с самого начала: спи, Крис, спи. Это сон. Но ты проснёшься, и меня не будет.

А я больше не мог уснуть. Меня мучали кошмары. Каждую ночь. Я вытащил своё старое такси из гаража, и снова принялся развозить пьяных уродов по ночам. Терпеть их запутанные объяснения насчёт адреса, терпеть секс на заднем сиденье, терпеть исповеди грустных одиночек. Иногда, правда, попадались интересные люди.

Один угрюмый мужик, затормозивший меня возле парка в полдвенадцатого ночи, попросил везти его в любом направлении, только не сворачивать, и не останавливаться до рассвета. Мне с утра нужно было появиться на работе, но идея мне пришлась по душе, и мы ехали по автостраде, прорывались сквозь осеннюю непогоду и ночной мрак. Он молчал почти всю дорогу, только один раз сказал что-то, видимо - самому себе.

- В пути нас друг от друга уболтало... - сонно пробормотал он. Даже не пробормотал, а нараспев произнёс. Когда небо на востоке посветлело, мы проезжали через небольшой городок. Там я его и высадил. Он расплатился, вышел из машины и сел на скамейку, стоявшую неподалёку. Так и остался сидеть.

А я всё маялся, маялся от Ксюши. По пьяни пытался ей позвонить или написать, но она, видимо, сменила номер. И мысли разные в полтретьего утра: где она? С кем? Трахается с кем-то, или семью завела, и ребёнка нянчит? Сколько времени прошло уже? Полгода? Два года? Крис, ты так мало спишь, эх, Крис... Как бы она убаюкала тебя сейчас, как бы хорошо она прижала бы твою измученную голову к своим грудям, и какой был бы сон... Забыться, забыться... Коньяк. Пей коньяк, Крис, и ложись спать.

Очнулся я однажды вечером. Пьяная парочка тормознула меня возле шумного ночного клуба. Такие часто попадались мне: упились, пропустили все автобусы, а на улице дождь, и хочется в тёплую кроватку, домой.

- До мебельного центра, шеф! - бросил парень, вваливаясь в машину. Я вздрогнул.

Бизнес имеет как свои плюсы, так и недостатки. То, что нужно держать при себе пистолет, я понял, когда ещё только начинал подрабатывать таксистом. Когда у меня появилось своё дело, это стало уже неизбежностью. Примерно как весы: когда на одной чаше появляется много денег, то это надо чем-то уравновешивать на другой. Хотя бы пистолетом, например. В общем, я навёл справки, и завёл себе нового питомца: СР-1, или, по-простому, Гюрза. Я никогда не разбирался в оружии, но эта штука, снабжённая двумя автоматическими предохранителями и всегда готовая к стрельбе, оставляющая дырки в бронежилетах и машинах, сразу внушила мне доверие.

Я вывез их на свалку далеко за городом. Открыл двери, и попросил выйти. Ксюшу я пристрелил сразу. В голову.

- Помнишь, Паша, я в седьмом классе за твоей сестрой ухлестнуть пытался? Помнишь?

- Ппп.. П-ппп.. пппомню...

Он выглядел жалко - мокрый, пьяный, помятый. Рядом с ним на земле - труп, который только минуту назад ещё был ласкавшейся к нему страстной женщиной.

- А помнишь, Паша, как ты тогда объяснял мне заповеди дружбы?

- Пп.. Ппппомню...

Он плакал.

- Первое: не встречаться с сестрой друга. Второе: не встречаться с девушкой друга. И третье. Помнишь, Паша, что было третье?

- Н-нне... Нн-не встречаться с бывшей девушкой друга...

Я достал из багажника небольшую лопатку и бросил ему.

- Ну так копай тогда, археолог блядский!

И мы за пару часов зарыли то, что было Ксюшей. Лил дождь, было мокро, темно, ветрено, и кровь блестела антрацитом в свете фар. Я снял с неё все кольца и украшения, вытащил паспорт. Никаких особых примет у неё не было, ни татуировок, ни шрамов. Но зубы мы ей всё же на всякий случай выбили - той же самой лопаткой. Что странно, не было ни тени сомнения. Рука не дрогнула ни на секунду. Паша глотал слёзы и сопли, что-то пытался пару раз сказать, но так и не договорил, а я же был абсолютно спокоен. Было такое чувство, будто мы сажаем дерево, а не человека закапываем. И одно я знал точно: кошмары больше не вернутся.

Я довёз Пашу до моста, оттуда скинул в воду все её вещи и зубы. Потом мы некоторое время курили. Это была чёрная мокрая ночь - кровь, смерть, дождь, тьма. У меня было слегка приподнятое состояние духа.

- До мебельного центра? - переспросил я у Паши, когда мы вернулись в машину. Он не услышал меня, кусал губы. Разгрыз нижнюю до крови, и по подбородку у него текла струйка крови - я видел это в зеркало заднего вида.

После того вечера мы с Пашей ни разу не встречались. Он остался там - мокрый, неживой какой-то, заплаканный, окровавленный, на пороге своего подъезда за мебельным центром. До сих пор, как пытаюсь вспомнить его - он такой и всплывает в памяти.

Думаю, он покончил с собой.

Мы остановились на высоте в два километра. Йехва сказал:

- Два километра. Дальше ты просто так не пойдёшь.

На узеньком уступе, где и одному-то было неудобно, мы кое-как уместились вдвоём. Отсюда можно было рассмотреть все те места, где мы были: долина йети, влажные леса, скалистые нагорья... Всё в тяжёлой туманной дымке. Я не рассмотрел разве что Кхирст - то ли он попал в сгусток тумана, то ли был слишком мал, чтобы различить его с такой высоты.

- Какая у тебя группа крови? - спросил Йехва.

Я не знал. Пришлось выяснять на месте. Он достал маленькую металлическую пластинку с четырьмя углублениями, и сделал мне аккуратный надрез на запястье. Оставив по капельке крови в каждой ямке на пластинке, он дал мне полоску шкуры, чтобы перевязать ранку, и вынул из своей лёгкой походной сумки несколько баночек с цветными крышечками.

- У древних иудеев был своеобразный способ отпущения грехов, - рассказывал он, добавляя химикаты к моей крови. - Во время праздника Йом-Кипур они брали двух одинаковых козлов, и бросали жребий. Одного сразу жертвенно сжигали на костре, а на второго возлагали все грехи народа иудейского, и прогоняли в пустыню... Чтобы он там с этими грехами сам жил. С чужими грехами. Слышал такое: "козёл отпущения"?

- Слышал. Но никогда не задумывался. А почему именно козёл?

- В древности козлов очень почитали. Благодаря их способности вести стадо, находить путь в самых труднодоступных местах. Козёл символизировал лидера. До того, как Иисуса распяли, надо было какого-то лидера для смывания грехов найти, вот и пользовались козлами.

- И как? Помогало?

- Не очень, - улыбнулся Йехва. - Представь себе сущность, которая таит все грехи. Вот без предыстории, которую я тебе рассказал, сообрази - кто такой, у кого все грехи?

Я ненадолго задумался.

- Дьявол?

- Именно. Вот отсюда у дьявола и копыта, и бородка козья, и рога... Скинешь на кого-нибудь свои грехи, и потом ненавидишь его. Презираешь. Хотя грехи, по сути, твои.

- Я ни на кого не списывал своих.

Йехва молчал - помешивал палочкой в ямках. В одной кровь стала прозрачной, а посередине образовалось несколько сгустков. В остальных всё осталось по-прежнему.

- Будем лить вторую положительную, - заключил он, и, протерев жестянку, сложил её в карман.

- Что?

- Кровь. Сейчас я перелью тебе кровь. Точнее, массу эритроцитов. Иначе ты дальше не сможешь нормально дышать. Нормально кислород перерабатывать. Уже ведь сейчас сложно?

- Сложно, - признался я.

- Это как козёл в пустыне. Ходи он там один, просто так - от тоски бы сдох. А с грехами всего иудейского народа - не соскучишься. Злиться начинаешь. Бесноваться.

- Хочешь сказать - люди создали дьявола?

- Хочу сказать, что ты сейчас чужое получишь. Чтобы дальше легче идти.

- Мне и своих грехов хватает.

- Это метафора, - улыбнулся Йехва. - Не стоит всё понимать буквально. Просто чужие эритроциты.

Он отодвинул небольшой камень-тайник; под ним обнаружилась ниша. Углубление чем-то напомнило мне вход в пещеру Йехвы. В тайнике были аккуратно разложены одинаковые пачки с бордовой начинкой, испещрённые цифрами и буквами. Он достал одну, и закрыл тайник. Потом осторожно ввёл мне катетер, подсоединил специальную пластиковую медицинскую трубочку к пакету с кровью, и начал переливать. Кровь скользила по пластиковому туннелю, протискивалась через узкий проход катетера, и ныряла в мою вену. Больно не было, только непривычно. Дышать и вправду с каждой минутой становилось всё легче.

- Зачем ты их убивал? - спросил Йехва.

- От любви.

- Плохая у тебя любовь. Больная.

- А разве другая бывает?

- Бывает.

Он достал свой острый камешек, и принялся чертить на гладкой отвесной скале. Нарисовал два стройных высоких дерева, похожих более всего на секвойи. Они росли рядом и сплетались кронами, образовывая что-то вроде арки или ворот.

- Вот это любовь, - сказал он.

Потом выцарапал рядом ещё один рисунок: одно дерево - такая же секвойя, а второе - гнутое, кривое, как плакучая ива, прислонившееся своей кроной почти к самому основанию первого.

- А вот это никакая не любовь, - пояснил Йехва.

- Ну а что мне делать? Что мне делать, если я не мог их отпустить по-другому? Прожить всю жизнь в комнате без дверей? Спрятать себя? Я же тоже человек, я тоже хочу...

- Воспитывать себя надо, - сказал он. - И всё у тебя будет.

Пакетик с кровью перешёл в меня полностью - вытекали последние капли. Йехва отсоединил его и вынул кататер. После этого рука заболела.

- Скоро пройдёт, - сказал он. - А нам нужно двигаться. Уже совсем мало осталось.

Я вдохнул полные лёгкие разреженного горного воздуха, и ухватился за следующий уступ.

Мне было уже далеко за тридцать, и так же, как в молодости сквозь мои пьяные дрожащие руки вытекали деньги, теперь вытекала сама молодость. Я чувствовал это каждую минуту своего существования. Денег развелось гораздо больше, чем надо - я держал уже сеть магазинов по всему городу, и успешно жонглировал ценными бумагами на бирже. По сути, это было всё, чем я занимался - деньги. Друзей не осталось, и пил я один, правда, редко. Но всерьёз.

Изредка собирал корпоративные вечеринки для сотрудников - чтобы держали меня за добродушного компанейского парня. На таких вечеринках я пил только боржоми, и все думали, что я посадил почки и скоро умру. Перелом наступил как раз на одной из таких тусовок; в тот раз я снял небольшой коттедж у моря. Выждав, пока все нажрутся и охолодеют ко мне, я осторожно выбрался через калитку на заднем дворе и ушёл на берег. Там я и повстречал Алину.

Ей было двадцать два, и она занималась фотографией. Сидела, снимала следы на берегу. Я подошёл, но она меня не обратила на меня внимания.

- Такой закат, а вы землю фотографируете, - задумчиво произнёс я. Она не отреагировала. Пришлось встать так, чтобы моя тень накрыла следы, и она обернулась. Вытащила наушники, выключила плеер.

На корпоратив я так и не вернулся, да особо никто по этому поводу, скорее всего, не сокрушался. Мы шатались по берегу целый вечер, и говорили о жизни. Она рассказала, что любит приезжать на море ради поединка. Того самого, когда два соперника, один смертный, а второй бессмертный, сражаются между собой, и никто не побеждает, и никто не проигрывает. На шее у неё болтался маленький кулончик в виде инь-ян. Она сказала, что ни она, ни море ни разу не победили. Очень гордилась этим.

Ещё Алина очень увлекалась музыкой, особенно тяжёлой и зарубежной. Требовала, чтобы я называл её Элли. В музыке я смыслил мало, но это было несущественно. Алина сказала, что ей нравятся люди, которые старше её - у них есть чему поучиться. И я охотно вошёл в роль большого дяди: рассказывал ей несущественные мелочи о делах, рассказывал о своих приступах алкоголизма и одиночества. Она мстила мне рассказами про свою музыку, иногда втыкала наушники в меня, и заставляла слушать.

But I'm more than just a little curious

How you're planning to go about

Making your amends

To the dead

To the dead…

- Этой группы больше нет, - объясняла она. - Они записали пару альбомов и развалились.

А мне было всё равно, кто там поёт, и о чём. Я старался не показывать своего безразличия, но оно частенько проскальзывало по случайности. Впрочем, ей это нравилось. Она целыми днями тусовалась со своими дружками и подружками, которые, так же как она, могли бесконечно долго обсуждать творчество какого-нибудь неизвестного мне американского наркомана, а я был другой. Мне было параллельно.

Что меня действительно привлекало в ней - так это вкус. Она всегда одевалась безоговорочно хорошо. Всегда носила грамотно подобранное нижнее бельё. С ней было приятно заниматься сексом именно поэтому - обычно я даже не раздевал её до конца. Один раз я поймал себя на том, что она похожа на Нику, до боли похожа. Особенно в Никиных стрингах. Похожа именно на ту Нику, с которой я начал встречаться - молодую, красивую, живую, живее всех живых...

Красный свет. Красный свет, и машины трогаются со своих мест. Унылое городское быдло стоит на берегу своей полосатой переправы, и ждёт. Живая, ещё живая Ника - срывается с места. Она не с ними. Она вообще теперь ни с кем. Её сейчас встретит железный лоб фуры, и многотонная бездушная металлическая гусеница размажет её тельце по асфальту. И сползутся жуки-навозники в полицейской форме, подлетят трупные мухи, хлопая вспышками своих фотоаппаратов, и отложат в её трупик своих личинок, чтобы прорастить сплетни, слухи, ужасы... Ника, Ника... Прости, если можешь. Прости, что не пошёл за тобой к золотому солнцу, прости, что загнал тебя на красное...

Прости.

- Что? - переспрашивала Алина.

А я бредил во сне, и снилась мне Ника, а не она. Я прижимал к себе её нежное мягкое тельце, упакованное в тонкий шёлковый пеньюар, и целовал. Не знаю, что она там думала у себя в голове, да мне и не особо важно было. Мне вообще иногда казалось, что в голове у неё вместо мыслей играет какой-то второй плеер.

Я оставлял ей деньги на личные нужды и нижнее бельё. Она не грузилась, не расстраивалась, что её покупают - и так всё было ясно, чего скрывать? Мне тридцать четыре, ей - двадцать два. Что ещё нас может связывать кроме моих денег? Но нам обоим было хорошо. Я понемногу приобщал её к другому образу жизни - возил в рестораны, в дорогие ночные клубы, приглашал даже пару раз на корпоративы. Она сидела и весело болтала с пропирсингованной дочкой одного из айтишников, и мне было весело ловить на себе смущённые взгляды сотрудников.

На день рождения я купил ей фотоаппарат, и попал в точку. Я никогда не разбирался в них, и решил просто выложить максимум денег, это всегда работало. Она была просто на седьмом небе от счастья, всё бегала, фоткала меня, птичек в парке, своих уродов-друзей и подружек. Ночью устроила мне целое представление - когда я вошёл в комнату, она сидела в углу кровати, одетая в белое нижнее бельё, стыдливо согнув голову в колени. Рядом лежали верёвки. Мне понравилось, образ невинной девочки был отыгран на все сто. Я связал её, и мучал чуть ли не до утра.

- Что ты хочешь на свой день рождения? - спросила как-то она. - Я нашла такой поясок для чулков, чёрный, кружевной, примерила - ты умрёшь, как это на мне выглядит...

Я остановил её, осторожно прикрыв рукой рот.

- Не надо. Если хочешь сделать подарок - переезжай ко мне. И оставь этих своих эмоготов, или как там их. Пора уже наконец взрослеть.

И начались трудности. Я в принципе знал, что нельзя сажать вольную птичку в клетку, но решил, что мне теперь всё можно. Деньги есть - ума не надо. Лучше бы она обиделась и ушла, но она этого не сделала. Она и вправду бросила всех своих друзей, и переехала ко мне.

А потом была зима, и за окном кружились метели, а я мучался от головной боли. Алина смотрела телевизор или пила. Она тоже начала пить, как я - не со мной, а именно как я: в одиночку глушила коньяк, закрывшись у себя в комнате, врубив музыку на всю катушку. Её музыка меня доводила, но я понимал, что этого отнять у неё я точно не могу.

Да и секс стал другой. Вялый, скучный. У меня даже не всегда поднималось на её новые наряды. Уже по привычке, вечером мы оказывались в одной кровати, и мой член оказывался в ней. Я пытался как-то разнообразить нашу жизнь, свозил её в Египет, но она осталась равнодушна. Отсидела все две недели в гостинице.

Однажды ночью я проснулся от того, что она плакала. Луна высвечивала контуры её изящного тела в проёме окна. Возможно, она даже хотела туда выйти.

- Убей меня, - попросила она.

У них это, наверное, модно было - смерть, "готиично!", кровь, луна, оборотни. А у меня сразу на душе стало спокойно и хорошо. Я знал, что у Алины слабое сердце. Слабое во всех смыслах. На него в итоге всё и списали. Я достал лошадиную дозу инсулина, и ввёл ей ночью, пока она спала; инсулиновые шприцы почти не оставляют следов.

- Прости, любимая. Мне было хорошо с тобой. Прости, - и я поцеловал её. Она приоткрыла глаза, и почему-то улыбнулась. В этот момент она была как никогда похожа на Нику. Мой маленький спящий ангел. Ангел-хранитель моего сна.

- Ника... - пробормотал я. Она не ответила.

Я проснулся в обнимку с её мёртвым холодным телом.

Больше я никогда никого не любил.

До вершины оставалось уже совсем немного - я даже мог разглядеть её, задирая голову. Становилось всё холоднее, и солнце слепило, но меня это не пугало. Я был готов добраться любой ценой. Дышать было не трудно, даже наоборот - гораздо легче, чем до этого, в тумане.

- Мы совсем близко, - говорил Йехва. - Скоро закончится склон, и начнётся дорога. А там рукой подать до Последних Врат.

- Последние врата - что это?

- Последние Врата - это последние врата. Ты всегда должен пройти через врата, когда что-то хочешь изменить.

- А что они из себя, собственно...

Я не договорил - меня ослепила яркая вспышка. Это было настолько внезапно, что я чуть не оступился, а высота была очень и очень серьёзная. Вниз и назад смотреть не хотелось.

- Йехва, что это?

- Драгоценный камень. Их тут очень много. На всём склоне, если поискать - можно легко найти целую кучу. Возьми на память, если нужно.

Я подобрал. Это был голубой блестящий камешек; давал яркие блики на солнце. Сапфир, что ли? Или как их называли... Карбункул, может? Я никогда не разбирался в драгоценностях.

- Откуда они тут?

- Многие восходят сюда за прощением, - пожал плечами Йехва. - А когда получают его - плачут, режут руки до крови. Некоторые - плюются, некоторых по-настоящему хорошо тошнит. Некоторые писаются. Чего только не вытекает из человека. А Гора принимает всё, принимает и превращает в эти чудесные камни. Вот этот голубой у тебя в руке - это слеза.

Я рассмотрел камень. Он действительно немного походил на каплю жидкости, загустевшую и застывшую - наподобие янтаря. Неподалёку валялось ещё несколько таких же слезинок, я подобрал и их тоже. Йехва полез дальше.

- Не отвлекайся, мы уже почти пришли, - позвал он. Я последовал за ним, и через десять минут убедился в его правоте: гора изменила свой наклон, будто сжалилась над нами, и перешла из вертикали в горизонталь. Теперь мы снова не карабкались вверх, а шли вперёд. Вдалеке, на самом пике проступали странные контуры, но я не мог рассмотреть, что это такое из-за яркого света солнца.

- Это те самые врата? - спросил я, указав на блестящую в солнечных лучах конструкцию.

- Да. Последние Врата.

К вратам вела дорога, густо усыпанная цветными камешками: зелёными, синими, красными, жёлтыми, прозрачными... Некоторые я подбирал, но старался особо на это не отвлекаться. Цель была близка, как никогда, и дышалось хорошо и свободно, и на душе легчало с каждым шагом, и призраки прошлого рисовались как никогда ярко, чтобы наконец потухнуть раз и навсегда.

- Пришли, - сказал Йехва.

Это было излишне. Я и так понял, что пришли. Мы оказались на самой вершине; скалы тут были густо усыпаны драгоценностями, маленькими разноцветными блестяшками. Площадка, на которую мы вскарабкались, была небольшой - где-то пять на пять метров. Отсюда и вправду было видно, что гора является своего рода клыком - не считая склона, по кторому мы вскарабкались, со всех сторон зияла бездна. Мне не хотелось подходить близко, смотреть вниз. Даже стоять на месте было страшно - чувствовалась эта чудовищная высота, куда мы взошли.

И самое главное - врата. Последние Врата. Они были сделаны из неизвестного мне материала, похожего то ли на белый пластик, то ли на слоновую кость, то ли на эмаль, из которой состоят зубы. Они не вели в какое-то помещение, забора по бокам от них тоже не было. Просто - врата. За одним исключением: врата стояли на самом конце зуба. На самой верхней точки Великой Горы. За ними был обрыв.

Окно в никуда, - подумалось мне.

- Понимаешь? - спросил Йехва. Он смотрел на меня и улыбался - видимо, все мои эмоции обильно выражались на лице.

- Но... Как? Как через них пройти?

- Так же, как и через любые другие ворота. Пройти.

- Но там же... Там - обрыв. Там - пустота. Бездна... Там конец горы.

- Там - прощение. Твоя жизнь - это бесконечная череда врат, через которые ты проходишь. Бесконечная цепочка дверей. Эти врата - последние. Тот, кто проходит сквозь них - получает абсолютное прощение. Самое главное прощение. Свободу, Крис. Отпущение всех грехов.

Вот оно что. Прощение, и вниз. Ты оказываешься безгрешен, чист, ты - ангел. Рождаешься заново в виде лёгкого ангела на высоте около трёх километров. Рождаешься для того, чтобы лететь вниз. Короткая, чистая, красивая жизнь.

- А кто именно? Кто именно простит меня?

- Неужели ты не понял? - удивился Йехва. - Неужели ты не понял, у кого ты так хотел получить прощение всё это время?

- У Бога?

- Глупости. Ты его уже получил.

И тут меня осенило, и всё стало ясно, так ясно и прозрачно, что я даже рассмеялся.

- У себя... Как я сразу не понял... Не у него, не у них, не у неё... Ни у кого другого... Мне нужно было простить самого себя... Я прав, Йехва?

- Да. Ты прав, - он выдержал паузу. - Теперь тебе самому решать, что дальше.

Но мне не нужно было решать. Я уже точно знал, что дальше. Дело в желании, как говорил Паша. Дело сугубо в желании. Я пожал руку Йехве и кивнул ему: спасибо. Он улыбнулся в ответ.

- Я знаю, ты справишься, - сказал он. На этом мы и расстались. Он развернулся, и пошёл обратно, вниз.

А я снял рюкзак, положил его в россыпь драгоценных камней, потянул и размял руки, и подошёл к вратам. За гранью гудел такой ветер, что закладывало уши, и слезились глаза. Волосы мотались туда-сюда, как змеи на голове Медузы Горгоны. Нельзя даже было рассмотреть, что там - внизу. Только туман. Или это были облака?... Всего один шаг. Всего один шаг до бесконечности.

Я отступил назад, разбежался, и, зажмурив глаза, сиганул в проём.

Пронёсся сквозь врата почти в прыжке.

Руки сжались как раз там, где надо - я ухватился за верхнюю часть арки. Усилие - и я тянусь вверх. Подо мной - бездна. Вот оно: всё в желании. Главное - захотеть. И это желание было во мне сильнее всего остального во всём мире в тот момент. Руки дотянули меня даже выше, чем я ожидал. В какую-то секунду я висел чётко вертикально головой вниз, за гранью ворот.

В следующее мгновение я закончил первый в своей жизни подъём с переворотом.

Вот о чём и говорил Йехва: гора выблевала меня. Её вырвало мной. И я, очищенный, уже лёжа на земле, выплёскивал всё, что накопилось; меня рвало. Страшно рвало, со страшной силой. Не только из желудка и кишки, но и к тому же из лёгких, из носа, из мозга - меня рвало всего сразу, всем существом рвало наружу. Может быть, корень, который мы ели, обладал рвотными свойствами. Может, во мне действительно столько всего накопилось. А может, это просто от переживания переворота через бездну. В любом случае, я переживал невероятное, нечеловеческое облегчение с каждым выходящим куском. Потом перед глазами поплыли цветные разводы, и я потерял сознание.

Первое, что я увидел, когда пришёл в себя - россыпь камней. Я даже и не думал, что из меня может выйти столько всякого. Они были свежие, только что образованные, едва застывшие. Некоторые были ещё мягкими. Жёлтые, зелёные, несколько прозрачных. Мне не хотелось брать их с собой. Было даже желание выкинуть те, что уже насобирал: теперь я понял, какой ценой они рождены, и из чего сделаны. Какие чувства в них. Но я не выкинул. Всё же, это были чужие.

По дороге назад я заметил, что туман рассеялся, и долина теперь видна вся целиком. Гигантские деревья и островки голых скал проступали из зелёного моря, расстилавшегося передо мной, под моими ногами. Я достал бинокль и рассмотрел долину. Всё никак не мог обнаружить деревни, хотя примерно и помнил, где она была. Насмотревшись вдоволь на горные красоты, я продолжил спуск вниз по склону, и всё заглядывал вовнутрь себя, и каждый раз восхищался, и успокаивался, и чувство было великолепное.

Обратный путь всегда короче, чем путь вперёд. Спускаться по склону было проще, чем карабкаться по нему вверх. Вскоре я достиг подножья: снова бесконечные мхи, фантасмагорические деревья, редкие валуны. Искать горнолазное оборудование, оставленное тут, мне не хотелось, и я решил сразу идти к деревне. Насколько я мог ориентироваться, напрямую через горный лес можно было дойти в два раза быстрее, чем по тому пути, как вёл Йехва.

И вот тут в меня вселилось непонятное чувство.

Вначале я напугался, что всё, прощение исчезло - но дело было не в этом. Вины, тяжести, груза совести я по-прежнему не ощущал, но что-то глодало, что-то грызло. Ощущение было такое... Будто смотрят на тебя. То же самое я испытывал, когда за мной следили йети, но сейчас было по-другому. Тогда была тревога, а теперь - страх.

- А тенру пато, - тихо произнёс я, подняв ладони. Но не сработало. Мох втянул, поглотил мои слова - вместе с туманом исчезла и старая аккустика.

- А тенру пато! - крикнул я. В ответ раздался тяжёлый зычный рык.

Я нащупал в верхнем внутреннем кармане свою Гюрзу, достал её, и обернулся.

На валуне, приняв боевую позу, приготовив каждый свой мускул для прыжка, меня ждал гигантский снежный леопард.

Это было великолепное животное, самый настоящий ирбис. Белоснежный, покрытый круглыми чёрными пятнами, он казался неправдоподобным в этом лесу. Глаза его отражали мудрость и возраст; тугие крепкие мускулы заставляли задуматься о его мощи.

- Это Гюрза, - твёрдым голосом произнёс я. Мне нужно было выглядеть как можно увереннее, как можно убедительней. - Оставляет дырки в бронежилетах. Твою голову может вычистить от мозгов раз и навсегда. Но мне не хочется тебя убивать. Понимаешь?

Мне вдруг вспомнилось Лермонтовское "Мцыри". Я в детстве думал, что это какой-то класс населения: есть, допустим, хмыри, а есть мцыри. Ударение на последнем слоге. Только мцыри - это благородные ребята, вроде монахов или воинов. Антипод хмырям. Когда я прочитал этих самых мцырей, надо признать, немного разочаровался. Только и запомнилось, что битва человека со зверем.

- Я могу выстрелить в любое мгновение, - сказал я. Леопард выжидал, почти не двигался. Я сделал пару шагов вбок, влево. Конечно, он не дал себя обойти - просто развернулся на валуне так, чтобы я снова был прямо перед ним.

- Я не добыча для тебя. И ты не добыча для меня. Поединок не будет иметь смысла.

Молниеносным движением леопард опустился на мягкую землю, и пошёл вокруг меня. Я тоже продолжил движение, не спуская его с прицела. Теперь это походило на танец: валун остался позади, и мы вращались на небольшой лужайке. Леопард показательно зарычал, и взрыл лапой мох. Мне стало страшно: мох оторвался сразу толстым слоем, и отлетел на пару метров в сторону.

Вот он: поединок тигра и дракона. Гюрза против леопарда. Вечность против смертного. Одно только не было ясно мне: кто из нас вечен, а кто смертен. Я не спускал его с прицела, и даже мог в любое мгновение пристрелить, но не торопился. У меня в распоряжении - только одна пуля, ядовитое жало-зуб Гюрзы. У него - целых четыре зуба-пули, готовых вонзиться в меня в любое мгновение. Стоит мне промазать, и я труп. Гюрзу делали для прицельной стрельбы с пятидесяти метров, между нами не было и десяти.

- Давай закончим это, - сказал я наконец. Леопард остановился.

Я опустил пистолет.

В то же мгновение он прыгнул. Его тело, подобно сжатой пружине, сконцентрированное, нацеленное - в одно мгновение распрямилось, и устремилось ко мне.

Я никогда не успел бы ничего сделать, если бы не обдумал такой вариант заранее. Но у меня уже был план. В то мгновение, когда удар его лап с нечеловеческой силой повалил меня наземь, а пасть широко раскрылась над шеей, я уже вдавил дуло пистолета в его ухо.

- Вот видишь... - просипел я. Дышать было невероятно трудно. - Во сне я... Во сне я, или нет, но пистолет у меня есть.

Йехва рассмеялся.

- Да, - отозвался он вибрацией над моим ухом. - Я недооценивал тебя.

Его мягкие, но неимоверно сильные лапы исчезли с моих плечей, и влажное дыхание над ухом тоже пропало. Я поднялся на ноги, и обернулся к валуну, на котором сидел ирбис. Одна поверхность валуна была идеально ровной, как если бы в него встроили зеркало. Пару мгновений я видел там отражение Йехвы, потом оно померкло, и вместо него появился я сам.

Там, где висели мои женщины, больше не было ничего. Осталась только одна петля, пустая.

- Это был сон?

- Нет, Крис. Наоборот. Впервые в своей жизни ты не спишь. Я разбудил тебя там, где ещё не поздно. Надеюсь, ты воспользуешься с умом тем, что получил при восхождении. А теперь прощай.

- Мы больше не увидимся?

- Увидимся. Но это будет нескоро.

Я двинулся назад по туннелю его пещеры.

Когда я выбрел к деревне, меня ожидало очередное потрясение. Кхирста не было. То есть, вообще. Всё поросло мхом и деревьями. Никаких избушек, никаких людей. Никаких яков, дорожек, детишек, женщин... Я попытался вспомнить их, и меня поразила деталь, которой я до этого почему-то не придавал значения: они ведь все были на одно лицо. И женщины, и дети - все они тоже, если подумать, всё же несли его лик. И крестьяне, и вождь, и сам Йехва. У них у всех было лицо Йехвы.

Я отколупал немного мха над входом в пещеру, и прочитал застывшую в камне надпись:

Йахве

Наш первый диалог живо всплыл у меня в памяти.

- Чего ты хочешь?

- Прощения.

- Ты прощён. Иди.

Так вот что он имел в виду.

Я не стал долго задерживаться там. Вскоре я уже шагал по лесу йети, который тоже до неузнаваемости исказился. Не было ни яков, ни самих хозяев леса. Не было тумана. Исчезла и оглушающая тишина. Деревья покрылись гигантскими яркими цветами, листья из буроватых стали яркими сине-зелёными. Кое-где кружили птицы, которых раньше не было. И маленькие, похожие на колибри, и крупные, вроде горных орлов. Все они смотрели на меня как на равного, как на своего, и мне было спокойно внутри. Я остановился на ночь в лесу.

Спал как младенец.

Мне пришлось преодолеть пешком весь тот путь, что мы с Джаматом проехали на его старой Волге. Воды у меня было предостаточно - я набирал её в горных ручейках. Но вот запасы еды кончались, и я старался растягивать её как мог. Последнюю банку консервов я доел за три часа до того, как добрался до первых следов цивилизации. В небольшой грузинской деревне я купил мяса, немного овощей и молока; отъелся вдоволь. Спросил Джамата; мне на ломаном русском объяснили, где его найти.

- Привет, Джамат! - поприветствовал я его. Джамат ковырялся во внутренностях своей машины, и выглядел он гораздо свежее и моложе, чем во время нашей последней встречи.

- Здравствуй, дарагой! С чэм пожаловал? Давэзти куда хочэш? Пагулять в горы паехат?

- Я возвращаюсь домой, - сказал я. - Мне нужно в Тбилиси.

- Харашо, дарагой. Дэнга вперёд плати, нэ прагадаешь.

Я показал ему самый мелкий из камешков, и он согласился везти меня хоть до Москвы. Уже в дороге я понял, что Джамат меня не помнит. Будто и не было ничего. Будто и не он вёз меня туда. Всю дорогу я старался не спать, и на всякий случай держал пистолет наготове. Чёрт знает, что могло быть у него в голове - возможно, он догадался, что у меня есть ещё камни.

Впрочем, мои опасения оказались напрасными - до Тбилиси я доехал без приключений. В благодарность, я оставил Джамату ещё один камень, покрупнее. Всё же, он много сделал для меня.

- Спасыба, дарагой! Такой щедрый чэловэк не может плохой чэловэк быть! Настаящий джигит!

Очень долго прощались. Обменялись телефонами на всякий случай.

И я тронулся в Москву.

Первым делом я двинулся на квартиру, ту самую, где жили мы с Пашей. Было раннее утро, когда я добрался до города; уже к полдесятому я доехал до квартиры. Почему-то я знал, что замок не сменили, и мой старый ключ подойдёт. На кровати валялись её красные стринги, и пустые бутылки. В углу стоял Пашин пакет с вещами, которые он ещё не забрал. На столе рядом с компом лежал мой мобильник - старый, потрёпанный, раздолбанный. Я всё любил шутить, что он годится только на то, чтобы им гвозди забивать или орехи колоть.

Ja budu tam v 10. Lublju tebja bolwe vsego na svete :* Prosti menja za tot denj.

Ника. СМСка от Ники.

Всё остальное было ясно. Я бросил тяжёлый рюкзак на кровать, и камешки посыпались из бокового кармана. На ходу пару раз провёл по волосам расчёской перед зеркалом в коридоре - и не узнал себя. Вместо худощавого зомби с кругами под глазами, меня ждал старый Крис. Крис, которому только двадцать.

Я даже не закрывал дверь на ключ, времени оставалось всё меньше.

Дверь подъезда раскрылась, и меня заглотил бесконечный, яркий свет весеннего солнца.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса