Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

Стекляшки
20.09.2012 : ОЛЬГА КОРОБКОВА

 

 

Стекляшки

«Бог сохраняет всё. Особенно слова
Прощенья и любви, как собственный свой голос».

И. Бродский.


Отравленные книги писать не надо. Можно, но не стоит. Конечно… велико искушение вложить всю свою горечь, боль, ярость (нужное подчеркнуть) в ровные строчки – пусть их прочитают другие люди, пусть хлебнут из этой чаши… Но всё же не надо. Я уверена, что лучшие книги – включая воспоминания! – состоят из света, не из тени. Из света. Из любви, из благодарности, даже приправленных дымком потери.
Правда, я совершенно не знаю, куда девать другое… то, что, однажды пережитое, возвращается и варьируется в реалистичных до немого воя кошмарах. То, что надрывает душу так же легко, как сложенный вдвое тетрадный листок… То, что будешь нести пожизненно, и это не драматические слова, а просто констатация факта: чем скорее смиришься, тем лучше – меньше будешь замечать тяжесть своего горба…
Из этой серии – сны-расставания, вернее - отрывания… Скажу лишь, что эти сны мучительны даже спустя много лет, при полной смене сердечных смыслов и мест обитания. Зато каким мёдом после них кажется действительность!

А ещё был дождливый (а уезжали из тридцатиградусной жары! – езды всего полсуток) питерский денёк и ожидание, тоскливое предчувствие какой-то беды… и ведь кто бы подумал, что это беда – золотоволосая девушка в чёрном кружевном платье, вынырнувшая из перехода станции метро об руку с моим спутником… Я впервые видела её наяву, смотрела ей в глаза… У неё было узкое, средневековое лицо Гертруды, готическая фигура и слегка веснушчатая кожа, а волосы – собраны в женственный узел на затылке… Так я и запомнила её в том подвальчике арт-клуба, в неясном, тускловатом освещении, и это лицо снова и снова прорезало, как лезвием, ткань моих снов…

Не знаю, может быть, у всех это так, и жизнь – не коробка шоколадных конфет, а слоёный пирог: радость пополам с болью. Но если так – готовил его странный кондитер, весьма вольно меняющий толщину слоёв.
Или же всё зависит от послевкусия?..
Нет: каким бы ни было послевкусие, а память говорит мне – сладости было больше. Смогу ли я описать её…

И, однако, раз уж так получилось, что я одна храню эти воспоминания… Они обращены – как подсолнух развёрнут к солнцу, - к другому человеку, но нужны лишь мне. Отверженные, они сиротливо жмутся ко мне – я ли прогоню их?.. Нет. Грейтесь. Грейте меня.
…Я пишу с сумасшедшей, лихорадочной лёгкостью – должно быть, так ходят по карнизам в полнолунные ночи. Кажется, эти слова очень долго ждали своего часа, перетечь в письменную речь. Воплотиться. От них ведь так долго пытались отречься. И тем упрямее они сохранились и теперь стремительно, стремительно воплощаются.
Все эти воспоминания похожи на разорённый калейдоскоп. Кто-то бесцеремонно высыпал разноцветные стекляшки, а я – я их сохранила, и вот, пересыпаю из ладони в ладонь, достаю из горсти то красную стекляшку, то синюю, то жёлтую…

…Когда я, уже вместе с тобой, поменяла город, поселилась в городе знакомом и уже любимом, но ещё чужом, когда для нас нашлась квартира, и где-то мы взяли деньги на первое время, и работа меня сама нашла… и когда согрелась эта квартира, и когда я собственными ногами измерила немало городских тротуаров … всё думалось мне знаменитыми словами булгаковского Шарика: «Так свезло мне, так свезло!..». И осень наступила, и холода пришли, и снег посыпал – а мы были укрыты в хрущобе на окраине, и лампа горела, и шаль, большая, вязаная, купленная при первой возможности, стала символом столь многого…
Я шла с репортажа по центру старинного города, смотрела на подсвеченные храмы – размышляла, что этот город мне подарен, как печатный пряник. Я приходила домой, к тебе, в тепло и уют, - и вот был вечер, а потом была ночь, и мы ложились спать вместе. Бра на стене, у кровати, журнальный столик, на нём книги – моя и твоя. Или – мы, сидя в постели, читаем, каждый своё… а вот моя книжка брошена на столик, переплётом вверх, я смотрю на тебя… И твоя книга уже на полу…
Я не могу передать ощущения покоя, радости, лёгкости, отделённости от остального мира, которые охватывали меня в эти минуты. Новизны – и, вместе с тем, устойчивости; причастности к чему-то древнему и изначальному. Полагаю, к чувству совместности, близости, разделённости.
Дёрни за верёвочку, дитя моё, - дверь и закроется!..

Процесс жизни – это наращивание годовых колец и в то же время бесконечное освобождение от каких-то слоёв, каких-то собственных скорлупок… Поэтому… да, как я тогда была свободна, как несвободна сейчас. Как несвободна тогда, как свободна нынче!
И лишь теперь вижу – сколь смешна я была со своими трагедиями районного масштаба. Ах, но сердце они разбивали всерьёз. Что ж – даже и стакану воды нужны свои бури. С другой стороны – надо же кому-то веселить почтеннейшую публику?..

Помню, мы с тобой страстно поссорились, и я уехала на репортаж (впрочем, запланированный заранее) в другой город. Недалеко, всего час езды на автобусе. Автобус отходил от здания музея на набережной; был крепкий декабрьский мороз, солнце в розовой дымке… А в городке – музейный комплекс, квартира управляющего банком, я с детства питала слабость к «оживлению» старинных интерьеров… чай с баранками в полуподвальной подсобке… патриархальность и сопричастность корням… Я забыла, когда ты позвонил: возможно, когда я ещё сидела в автобусе, перед отправкой. А может, и нет. Но так ли, иначе, - глубочайшее облегчение, «как в детстве, когда простят», - и вздох после слёз, даже непролитых… Это был один из остро запоминающихся дней.

В первую весну в губернском городе Я. мы встречали Великий пост, и, конечно, Страстная неделя была самой сложной. В Великий четверг я причащалась, и всю неделю мы довольно сурово постились, отчего угол зрения немного менялся, мир приобретал более яркие краски, голова кружилась… впрочем, в апреле это норма. Я записывала пасхальное поздравление митрополита, в епархии мне подарили большой кулич, так что картина стала законченно благолепной…
В Страстную пятницу, как всегда, шёл дождь, природа плакала и скорбела вместе с людьми, я, идя с работы, зашла в ближайший храм (Никиты Мученика) приложиться к Плащанице – и до сих пор помню эти слёзы потоком, горькие и сладкие одновременно. Воскресение ведь было близко.
Вечером мы с тобой смотрели по старенькому телевизору «Страсти Христовы», фильм, где путь на Голгофу и крестные муки земной жизни Христа показаны с жёстким натурализмом – хотя это не более чем правда. Ты мучился, глядя на это, я мучилась твоей мукой, и мы молчали.
А потом настало Светлое Воскресенье…

Господи! – как на духу: мне ни с кем из людей не было так больно. Так легко. Так искристо. Ни с кем я не смеялась веселее. Ну да – угол падения, само собой, не равен углу отражения.

Я сразу, с первых встреч (а это было задолго до нашего Ярославля!), ощутила себя – твоей. Вопреки обстоятельствам, и здравому смыслу, и, по большому счёту, твоему желанию. Слово «моя!» было сказано – не было подтверждено…
Я вернулась в свой город, знакомый до воя, но это была уже не я, это было удельное княжество после нашествия кочевников. Как же я рвалась и металась в рамках прежней жизни. Сны об этом – о близкой разлуке, - до сих пор иногда меня мучают. Потому что так невозможно, так противоестественно – расставаться, рвать по живому, живому, живому…
Что же – наверное, потом, в совместности, я именно поэтому столь болезненно переносила твои отлучки. Вечер… ужин готов, остыл, разогрет, снова остыл… стемнело, я то и дело бегаю в кухню – висну на форточке: не видно ли тебя на углу?.. Не видно.
- Эй, ты чего не открываешь? - твой голос из прихожей. Это пока я высовывалась в форточку – сквозь уличный шум не слышала звонка в дверь…
Бывало, и до утра ты не приходил. В одну из светлых, коротких июньских ночей, гуляя на реке с рыбаками, наутро принёс мне золотую кувшинку. У неё был неземной запах – да, цветы, чьи корни в земле, так не пахнут. Удивительный запах.

И продолжая тему рек и речных цветов… Однажды в июне мы с тобой прожили два дня в дивном селе под Ярославлем. Село носило древнее славянское название, и места там воистину фантастически красивые. Крутые холмы, косогоры, Волга, две маленьких речки, в неё впадающих, старые церкви, причудливые мостики… В одной из речушек я нашла белые водяные лилии – видела и собирала их впервые в жизни! Но я не знала, что они хранятся лишь в родной воде, в той, в которой росли, поэтому они, будучи принесены в дом, мгновенно сникли и увяли.
Вечером подъезд дома запирался на ключ, мы ночевали в комнате на первом этаже, и я, вечная любительница прогулок в летних сумерках, выходила прямо в окно.
А отдельная глава – отдельная радость – дороги, поезда. Поезд в определённый момент стал для меня злым гением, уносящим тебя прочь; а тут мы ехали вместе – таким образом, дракон был укрощён и приручен. А уж когда мы ехали на Урал, к друзьям!.. долго и, да, вместе!.. Я мурлыкала, я завидовала самой себе. А Урал не обманул ожиданий – высокий горизонт, пейзажи с горами и заброшенными шахтами, крутые дороги, старые и новые встречи… снова – слоёный пирог. Пропитанный, вместо положенного по рецепту ликёра, водкой.
Ночные фантасмагории в большом, не до конца отделанном доме, где собралось много чудаков. Наутро (точнее, на день) гадали, что из этого приснилось, прибредилось, что – наяву случилось…
И зачем в ту ночь всех понесло на крышу, вот чего не вспомню!..

Вернувшись в Яр, мы нашли нашего кота зеленоухим – девушка, присматривавшая в наше отсутствие за ним и за квартирой, пометила его зелёнкой, а то много таких по двору бегает, серых-полосатых-косматых…
Нет, такой всё-таки был один! Его звали Волчок, был он привезён из Костромы, а там – подобран на лестнице. Котик лесной масти, с кисточкми на ушках, с яркими зелёными глазами, по-сибирски пушистый, один хвост чего стоил… Нрав у Волчка был почти собачий: к людям на редкость доверчивый, ласковый, терпящий практически любые манипуляции (много болел – лечили); спать предпочитал на полу, вытянувшись на пёсий манер. Домовёнок наш…

…Из броских стекляшек – и поездка в Москву. Июнь. Свадьба друга, шикарный ресторан в самом сердце столицы. Я никогда в таких не была. Потом мы шли к метро, я – прямо в длинном вечернем платье, подметая мостовую… Потом – старая московская квартира у метро «Аэрофлот», квартира, каких, кажется, уже не бывает. Новый человек в старых интерьерах – младенец, мальчик, если я ничего не путаю. Тогда ж для меня все дети были никакого пола.
Однако меня ждала ночная электричка, и, пройдя таинственным парком, изучив кружева листвы на экранах фонарей, я всё же выскочила к метро. А на Ярославском вокзале, от усталости, что ли (алкоголь уже выветрился), долго не могла найти путь, с которого отправлялся мой поезд. Бестолково металась туда-сюда, слушая неумолимое «поезд Москва – Ярославль отправляется…», прыгнула на подножку, поезд тут же тронулся… И после мы с тобою полночи переписывались, перезванивались, какие-то очень взвинченные от летней свадебно-столичной атмосферы. Утро ты встретил на Костомаровской набережной, на которой мы решили побывать вдвоём. Вот – так и не побывали. И Москва для меня, чуть приоткрывшись, закрылась.

…Цветы. О, чаще всего, конечно, розы. Тёмно-красные. Они возникали после тяжёлых кризисов, омытые слезами, осыпающиеся от вздохов облегчения…
Но я помню и отцветающие ландыши в начале лета, и серединно-летний, совершенно роскошный букет пионов, купленный тобою перед очередным отъездом у бабулек на «блошином рынке» на наших задворках… И та самая золотая кувшинка из Которосли, да. Кстати, о Которосли… Если выйти на самый край района, где мы жили, пройти мимо трамвайного кольца и стойбища маршруток, проскочить, за руки взявшись, настоящий тоннель с каменно-земляными сводами, да ещё немного тропинкой по частному сектору, - и вот берег Которосли, чудная берёзовая, светлая роща, где я однажды даже нашла несколько грибов – очень вовремя, поскольку съестного в доме почти не водилось на тот момент, и суп получился на славу…
Осенью же, тоскуя по грибным местам, я таскала тебя в дальний заволжский бор – сосны, ёлки, разнолесье, летом – ягоды и орехи, на которые, впрочем, охотников было более чем достаточно: ну, зона отдыха, то есть – горы мусора. Но в уголках поглуше, однако, встречались и грибы. А мечталось о настоящих лесах, о затерянности вдвоём в лесной глубине… даже переночевать, думалось, можно под открытым небом, где-нибудь в стогу. Если ещё они остались в наших краях, стога-то.

А вместо этого мы, уже перед нашим закатом, предприняли долгую и слегка фантасмагорическую прогулку по Тверицам. Сначала была аккуратная Тверицкая набережная с новенькими, шикарными коттеджами. Потом пошли дома поплоше, поскромнее. Потом началась натуральная деревня – огороды да собаки, дымок от картофельной ботвы, старенький «Запорожец» с разбитым стеклом, заклеенным изолентой. Тянулась она, тянулась, и вылезли мы куда-то в глушь, поля-поля-поля с пожухлой травой, познавшей заморозки, набрели на автобусную остановку, казавшуюся здесь нечаянным чудом, - ура!.. Но не помню, дождались ли мы реального автобуса. А следующий кадр похож на предместья славного города Лондона. Снова коттеджи, но уже организованный посёлок закрытого типа, причём в самом мажорном варианте. Какие изгороди!.. какие клумбы!.. какая архитектура, ах и ах!.. А все улицы – сплошные тупики… Как же я тогда устала, и смеркалось – мы острили, что в этом-то посёлке ночевать нас точно никто не пустит, даже под забором!.. И не пустили бы, конечно, но последним рывком мы выскочили в более демократичные места, прямо на конечную остановку нашей маршрутки. 67-я «газелька».

…Собственно, вот и всё. Чувство недолгого покоя и уюта в просторной квартире, где мы жили не одни, но которая полна была голосами и присутствием уехавших хозяев, наших друзей, - об этом я умолчу. («Мы были вдвоём недвоимы…»). Как и о многом другом. Что сотрётся – то лишнее, что останется – насущное, и в данном случае это и не позолота, и не свиная кожа. Это некая константа, остающаяся неизменной, неизменяемой, неразменной, бесценной – теперь и навек, ныне и присно. И беспафосно. Просто: остаётся. Одно слово. Других – не надо.

Мои самоцветные стекляшки.


2012 год, Рыбинск.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса