Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

Людь
14.12.2007 : НАТАЛЬЯ КЛЮЧАРЁВА

 

Первой почти всегда её замечает двухлетняя Ляля, стоящая на табуретке у окна.

– Бака, бака! Люка папот эёт! – кричит Ляля, что значит: – Бабушка, бабушка! Любимка паспорт несёт!

Любимка, белая дворняга с желтыми ушами, виноватой рысцой трусит по двору. Ей навстречу уже выскакивает простоволосая Лялина «бака» и вынимает из Любимкиной пасти паспорт на имя Верина Прокопия Ивановича. Вернувшись в комнату, она, вздыхая, вытирает паспорт полотенцем и прячет в рыжий комод. Затем сдергивает с крючка серый шерстяной платок и, на ходу повязывая голову, опять выбегает на улицу.

– Ну, веди.

И Любимка, как на иголках сидящая у порога, подпрыгивает и, слабо вильнув хвостом, пускается в обратный путь, в конце которого спит на грязном каслинском снегу Проня Верин – добрейшей души человек, ровно половину жизни проведший в тюрьме.

Проне Верину не везло с детства. В третьем классе он заболел менингитом, и его исключили из школы. Вопреки первому обстоятельству (или благодаря второму) Проня сохранил на удивление ясный ум.

На Каслинский завод его, правда, не брали: не положено с «психической справкой». Зато регулярно подкидывали шабашки. Так что Проня к шестнадцати годам даже задумал жениться на соседской девчонке, в которой, как он хвастал на рынке, «росточку было с валенок».

Оставалось дождаться совершеннолетия. Но когда Пронины одноклассники пошли в армию, Проне тоже забрили лоб. В тюремной парикмахерской. Произошло это совершенно случайно: изображая гогочущим мужикам, как он полетит свататься «на крыльях безумной любви», Проня так размахался руками, что проломил череп подошедшему сзади участковому.

Из зоны он написал письмо:

«Уважаемая товарищ моя невеста, имени-отчества твово я не знаю, но хочу связать с тобою мою непутевую жызнь. Находясь в местах лишения, любовь твоя необходима мне весьма. Как поется в песне, жди меня и я вернусь (через год и восемь месяцев). Твой будущий супруг Прокопий Верин. Вышли мне, сердечно прошу тебя, чаю и махорки»

Спустя две недели Проня получил такой ответ:

«Уважаемый тов. Верин! Твоей женою быть согласная. Продукты и табак высылаю по запросу»

Освободившись, Проня отправился прямиком к суженой. По пути, правда, решил завернуть на рынок, поздороваться с мужиками. Встреча вышла столь щедрой и стремительной, что вскоре Проне стало трудно стоять, и он прислонился к хлебному ларьку.

Когда Проню попытались оторвать от прилавка и отвести к невесте, он потерял равновесие, неловко взмахнул руками, и пудовый кулак его впечатался в челюсть хлипкого старикашки Загоскина, торговавшего мочалом. Второй Пронин кулак обрушился на мотоцикл татарина Хабибуллина, на кожаном сиденье которого была разложена закуска.

Ни старикашка, ни мотоцикл от встречи с кулаками Прокопия Верина не оправились, а сам Проня, не поняв хорошенько что к чему, уже оказался на тех же самых нарах, где ногтем царапал крестики на масляной краске, считая дни до воли.

Заключенный Вахтанг, по прозвищу Кикабидзе, присел в ногах понурого Прони и, прижав руки к волосатой груди, широко вздымавшейся под черной робой, задушевно запел жестокий блатной романс. На строчке «неужели снова сяду, так и не увидев Вас» Проня всхлипнул и отвернулся к стене.

Рынок в Каслях – место совершенно особенное. Это средоточие всей здешней жизни, клуб и народное вече вместе взятые. На пустыре, с четырех сторон огороженном деревянными ларьками, вершатся дружба и вражда, решаются вопросы международной политики, складываются и распадаются заговоры против заводского начальства. Единственное, с чем здесь туго, так это с торговлей. Про нее как-то все забывают.

Проня всегда приходит на рынок в сопровождении своей беспородной Любимки, про которую говорят, что она спит не на коврике у порога, как это положено собакам, а между супругами на вышитой подушке.

Прохаживаясь по рынку, Проня выглядывает заезжих деревенских мужиков (свои-то все уже этот фокус знают). Дальше всё разыгрывается как по нотам: заключается пари на поллитру, спорщик покупает здоровый кус колбасы и кладет перед Любимкой. Проня тихо говорит ей: «Не трожь». И отправляется в обход рынка.

У каждого прилавка Проня останавливается: расспросить про жизнь и угоститься.

– Первая колОм! – кряхтит Проня, занюхивая рукавом тулупа. – А у нас со старухой, слыхали, подкидыш! Севкина девка дёру дала в Челябинск. А личинку свою – нам, нате пожалуйте!

– Ой-ёй! – краснолицая Маня колыхается над кадкой соленых огурцов. – А Севка-то чё?

– Да чё, – охотно откликается Проня. – Плесни-ка! Неделю гудел да вышел весь. В меня он, невезучий. А-а-ах! Вторая – соколОм!

– Это чё же, – наклоняется над заиндевелой тыквой старуха Загоскина, – замели чё ли Севку-то твово?

– А третья – мелкой пташечкой! – довольно облизывается Проня. – Да не-е-е. Но, чуется, скоро будет. В Челябинске видали его.

К Любимке он возвращается «веселыми ногами», как говорит местный дурачок Костян. Нетронутый кус колбасы припорошен снегом. Проспоривший мужик уже сбегал за поллитрой.

– Ах, ты моя сучечка! – треплет Проня дрожащую Любимку. – Ну, жри, милая, вольно, Господь с тобой!

Проня свою норму знает. Одной рукой – швыряет в сугроб пустую бутылку, другой – достает из-за пазухи паспорт и вручает его Любимке. Дальше можно ни о чем не беспокоиться.

Вот уже спешит на выручку маленькая Пронина жена в больших валенках. Скачут за ней по ухабам деревянные санки. Впереди мелькают желтые уши Любимки. Мужики завистливо оборачиваются им вслед. Все в Каслях знают, что за всю жизнь Пронина жена не сказала ему ни слова упрека.

Медленно, со скрипом, едут они домой. Огромный Проня лежит на санках, ноги волокутся по дороге, загребая грязный снег. Проня смотрит на звезды, счастливо улыбается и хрипит:

«Неужели снова сяду, так и не увидев Вас?»

В тот день, когда Пронину жену увезли в больницу, Проня даже на рынок не пошел. До сумерек дымил у окна самокрутками. Любимка тревожно дышала у двери и иногда тихонько поскуливала, как бы про себя. Одна только Ляля была весела: она играла в «баку»:

– На папот! – командовала Ляля, засовывая в пасть Любимке сплющенную дедову тапку.

Покрыв голову бабкиным серым платком, который был ей до пяток, Ляля громко вздыхала, забирала у Любимки «папот», терла его полотенцем. Проня оборачивался, смотрел на внучку и мучительно соображал, что же ей нужно.

«Наверно, надо ее искупать» – догадался Проня и отправился на общую кухню за кипятком.

Вернувшись в комнату с дымящимся чаном в руках, он вдруг спохватился, что забыл принести холодную воду.

«Куды ж теперь его девать? – размышлял Проня. – Спрячу на самую верхнюю полку – всё равно опрокинет себе на макушку. Скажу: не трожь – обязательно полезет! Это те не Любимка…»

Тут Проню осенило. Он поставил таз прямо посреди комнаты и пошел на кухню, радуясь своей педагогической выдумке.

Еще за две двери до своей Проня почуял неладное: надсадно выла Любимка. Вбежав в комнату, он увидел Лялю, стоящую в чане. Сквозь пар на Проню глядели два испуганных круглых глаза. Он выронил ведро и выдернул внучку из кипятка. Всхлипнув, упали на пол Лялины валенки.

– Ошпарилась? – выдохнул Проня в крошечное ушко.

– Не-а, – зачарованно протянула Ляля и облегченно разревелась.

На следующее утро Проня с Лялей шли в больницу к «баке».

«Чё с ней делать? – рассуждал про себя Проня. – Попросишь: не говори – обязательно расскажет. Не попросишь – хе-хе... Да, это те совсем не Любимка, нет уж!»

– Чё, мать, – бодро сказал Проня, увидев свою маленькую жену, лежавшую под куцым казенным одеялом. – Мой черёд к тебе на свиданку бегать?

– Бака! – Ляля тут же вскарабкалась на железную койку. – А Поня вчея…

На счастье в палату вошел татарин Хабибуллин, увидевший Проню из окна мужского отделения.

– Ой ты, капелька! – легко подхватил он Лялю и поднес к белесым смеющимся глазам.

– Я не каика! Я людь! – серьезно поправила Ляля и взялась за дужку очков.

– Когда мамка с папкой померли, – радостно заговорил Хабибуллин, оборачиваясь к Проне, – я с сестрой нянькался. Дашь ей хлеба – плакАет, дашь конфетку – плакАет, а покажешь палец – смеется!

На похороны Прониной жены пришли две древние скрюченные плакальщицы. Они стояли по обе стороны гроба, строго друг против друга, и по очереди всхлипывали. Постепенно в рыданиях нащупывался ритм, и тогда одна из них, закатив глаза, заводила пронзительным страшным голосом:

«Прилетить к те на могилку кукушечка-ааааа…
Да то будеть совсем не кукушечка-ааааа…
А твои малые детушки-ииииии…»

Ляля стояла на стуле, позади курящих взрослых, окружавших ящик с «бакой».

И угрюмо думала: «Я не ушика, я людь!»

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса