Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

Сады, где текут реки
02.07.2012 : ДЕНИС КАРАСЕВ

 

 

Денис Карасев

САДЫ, ГДЕ ТЕКУТ РЕКИ


*

Тогда однажды летом мне приснилась Зухра. Это был короткий перерыв между приступами. Она подошла, обняла меня и погладила по лбу. Ее ладонь прошла сквозь мою голову. Я понял - она пожалела меня. Я проснулся с ощущением, что на улице – первый снег. Чистый и прозрачный воздух, слегка холодноватый. Но за окном – все та же зеленая трава, укороченная ножом газонокосилки. Я долго сидел на диване и вспоминал, что еще было во сне. Я понял – она жива, и она приходила.
Вспоминались какие-то обрывки студенчества, но во сне она была старше того возраста, когда ее полоснул ножом по горлу третьекурсник философского факультета. Наверное, там, в прошлом и в иностороннем есть время. И жизнь.
Я пошел в храм и поставил свечку на канун. Обратно возвращался через лес. И по дороге увидел в лесу дерево, которого никогда раньше не замечал. Большое сухое раскидистое дерево с тонким стволом и еще более тонкими ветвями. На нем сидели птицы. Огромные синие птицы с золотистыми хвостами. На каждой ветке, и вся картинка была какой-то плоской, двумерной. Казалось, вокруг разливался необычный, теплый свет. Я воочию увидел старую исламскую гравюру – дерево с райскими птицами на ветвях. Что это было? Привет оттуда или приглашение? С тех пор я ходил там много раз, но никогда больше не видел этого дерева.
Тогда я всерьез стал относиться к исламу.

*

Тогда я всерьез стал относиться к исламу. Я читал Коран в переводе академика Крачковского. Это было зимой, я грипповал и мог только лежать на диване и читать. Когда я пошел закрывать больничный, я взял Коран с собой. Сидел в поликлинике в очереди и читал. Направляясь в кабинет врача, я не убрал Коран, а так и зашел с захлопнутой на палец книгой. На лице врача отразился ужас. Кажется, она подумала, что я пришел ее взрывать.
Коран в переводе Кулиева с комментариями Ас-Саади, огромные три тома, я прочел в больнице. Мой сосед по палате – азербайджанец – рассказывал мне, как правильно совершать намазы, как правильно обращаться с Кораном, и сказал, что Иса обязательно придет, в этом Коран не противоречит Библии. После я читал книгу «Основы веры». Когда я так же читал Библию, меня не покидало чувство внутреннего противоречия, какой-то трещины, проходящей через мое сердце. Просто какое-то внутреннее несовпадение. Или слишком много евреев. Каждый раз, когда я беру в руки Коран, мое сердце наполняется гармонией и надеждой. Я всерьез думал после о том, чтобы принять Ислам. Но для этого надо бросить пить пиво.

*

Надо бросить пить пиво. Я пил пиво 18 лет. Не с 18 лет, а 18 лет. По 6-8 бутылок в день. Сейчас почти перестал. Постепенно слезаю с пивной зависимости. Пара бутылок перед сном – моя суточная норма. Думаю, вскоре и этого не надо будет.
Как это случилось? Аллах приводит к себе того, кого пожелает. Ирина сказала мне, что ей не нравятся пьяные, что это может стать серьезным препятствием в нашем общении дальше. На следующий день я понял, что просто не хочу пить пиво. Что оно мне не нужно. Что у меня нет алкоголизма. Появилась внутренняя потребность обходиться без него. Пожалуй, это был самый сложный шаг.
Меня не покидает ощущение, что все в моей жизни складывается не случайно. Когда я поставил последнюю точку в поэме «Облака обнаженные», я лег спать и проснулся от собственного голоса, стоя в ночном коридоре квартиры. Я спрашивал: «Ирина, ты где?». Было три часа ночи. На следующий день начался приступ. Но это другая история.

*

Но это другая история. Я единственный с курса, кто ушел из-за ее смерти. Зухре было 19 лет, когда философ-третьекурсник взял нож и зарезал ее в фойе первого гуманитарного корпуса. Отморозку удалось сбежать от охраны, из университета он поехал на вокзал, купил билет на поезд и уехал – куда-то в тверскую область. Обратился там монастырь и попросился трудником.
Его быстро нашли, но во всем этом есть какая-то достоевщина. В его комнате были записки, где он излагал целую теорию мирового зла, исходящего от женщин.
После гибели Зухры мне стало просто неуютно на факультете. Тогда же мы разошлись с Амазонкой, вернее, даже не разошлись, она меня просто цинично бросила. Что-то сошлось, заклинило в жизни и в душе. Тогда же появились первые наброски поэмы «Кромка». Ее высоко ценил Игорь Голубев, и я стал просто прогуливать занятия, общаться с ним. Голубев тогда заканчивал перевод Омара Хайяма, этого поэта вообще невозможно понять без Корана, и мы много говорили о восточных культурах. Он меня в чем-то убедил. Сам без образования, Голубев приучал меня к тому, что занятие поэзией – дело интимное, полуподпольное, и требует огромных жертв со стороны того, кто хочет стать поэтом. Потому что нужно все время слушать свое сердце, а сердцу не прикажешь.
Мое сердце отказывалось принять смерть подруги. Отказывалось принять человеческую измену и предательство моей девушки. К ноябрю я перешел на 9-градусное пиво, приезжал в университет пьяным, и, кажется, на пьяную голову написал заявление об отчислении. Мне сказала инспектор курса: может, вам лучше попасть в больницу? Оформим академический отпуск, потом восстановитесь. Я не хотел ни в какую больницу. Мне нужна была просто свобода – свобода времени, жизни, творчества. Я не знал, что в эту больницу я еще не раз попаду.

*

Я не знал, что в эту больницу я еще не раз попаду. Первый приступ случился осенью 2002 года. Все лето я почти ничего не ел, только пил. Пиво, вино, водку. И писал книгу «Двое у двери» в Ростове. Раз в неделю туда приезжала Вика и готовила поесть. Когда я заканчивал «Двое у двери», меня не покидало чувство, что кто-то наблюдает за моей работой моими же глазами. Я вернулся в Зеленоград. Отец хотел купить машину, чтобы я ее водил и катал его и маму. Я записался в автошколу. Сдал все экзамены, но до экзаменов в ГАИ дело не дошло.
Мне вдруг стало казаться, что прохожие на улицах подают мне какие-то странные знаки. Как будто угрожают. Вот идет человек, у него рука сжата в кулак. Мне казалось, что это угроза. Другой человек идет какой-то странной походкой. Мне казалось, он меня высмеивает. Третий человек держит в руках пакет с надписью на иностранном языке. Мне казалось, что это приказ. Именно тогда я заметил странности в поведении людей на улицах. Прохожие шли мимо меня и что-то бормотали себе под нос. До меня доносились обрывки фраз, в них мне слышались угрозы.
Обратились к врачу. Госпитализировать не стали, прописали какие-то лекарства, и к декабрю все прошло. Но впереди были вещи пострашнее.
Аллах если хочет – карает, если хочет – оставляет, если хочет – приводит к себе, но в целом творит благо. Благо – потому что испытывает и не убивает, убивают только люди.

*

Убивают только люди. Если непонятно, почему нельзя налагать на себя руки, если неочевидна ценность единственной жизни и духовного опыта, который приходит с возрастом, объясню на языке уголовного кодекса.
В УК РФ есть статья «доведение до самоубийства». Это значит, что при каждом факте самоубийства – удачного или неудачного, заводится уголовное дело по этой статье. И всех родственников, близких начинают таскать на допросы к следователю, который единственный решит, кто из них сядет. Или, если захочет, закроет дело за отсутствием состава преступления.
В московской неформальной среде 90-х был культ суицида. Было модно глотать таблетки, резать вены. Я не резал. У меня есть какое-то внутреннее противоречие, когда возникают мысли покалечить себя. Нельзя калечить тело. Это противоестественно. Если не верите в творение – верьте в эволюцию, имейте к ней уважение.
Все же, если бы природа дала нам возможность свободного выхода из смертной камеры жизни, такая возможность не предполагала бы членовредительства. Я даже не научился открывать пивные бутылки зажигалкой – мне казалось, от этого может сломаться большой палец.
Каждый порез, каждый ожог для меня – трагедия. Они очень долго заживают. Иногда мне кажется, что ткани моих мускулов – это совершенные сады, тенистые кущи, а круги кровообращения – полноводные реки, реки забвения. Разве можно нанести вред человеку, совершенно созданному, родившемуся и выросшему трудом и стараниями родных и близких, научившемуся мыслить и чувствовать непостижимым путем? Разве можно покалечить грубым лезвием упругое, нежное, тонкое горло юной девушки – эти прекрасные сады плоти? Сады, в которых текут реки.

*

Сады, в которых текут реки. Мир одухотворенной плоти. Мысль материальна, слово – тем более. Слово – плоть.
Коран очень поэтичен. Но в нем есть прямые указания на греховность занятий поэтическим ремеслом. Это отдаляет от Аллаха. Это не более чем развлечение. Мохаммеда злые языки называли поэтом, а не пророком.
Все же русская поэзия сформировала свою профетическую традицию. «Восстань, пророк, и виждь, и внемли…». В юности все поэты пророчествуют, не отдавая себе отчет в том, что пишут письмена своей жизни. Надрыв свойственен юности. Как работает эта небесная механика? Подчинена ли она разуму или воле? Профетизм – уподобление творцу, а значит грех.
Поэтическая молодежь в Зеленограде в 90-х была редким явлением. Нас было всего трое – молодых поэтов. Тарас Романцов, Алексей Морозов, и я. И Тарас, и Леша погибли. Я иду по записной книжке как по кладбищу. Тарас хотел прочесть Коран.

*

Тарас хотел прочесть Коран. Но 21 года его жизни хватило только на Алистера Кроули. Он хотел стать кинорежиссером, но никуда не поступил и нигде не работал. Его содержали бабушка с дедушкой. Он был проще и понятнее публике, чем я или рокер Леша. Вспоминая его образ, его манеру общения, на ум приходит одно – пацан. Хороший пацан, с духовным поиском.
Его любили пенсионеры-писатели стихов. Потому что он был прост и эмоционален. В 15 лет он получил серьезную травму черепа – отморозки дали ему кастетом по башке и проломили голову. Врачи спасли жизнь Тараса. Но удар по голове шесть лет спустя оказался роковым.
Его книжка вообще могла не увидеть свет. Просто бабушке приснился сон, будто бы Тарас просит отдать весь свой архив Голубеву. Суеверная бабушка собрала все бумажки, оставшиеся от юного поэта, и отдала Игорю Андреевичу. Вместе с издателем они издали книжку Тараса Романцова. Читает ли кто ее? Помнит ли кто о нем спустя восемь лет?
Память материальна, она находится в подкорке головного мозга. Диалектика учит нас, что материя никуда не исчезает, а только претерпевает преобразования формы. Буду считать, что форма памяти о Тарасе, которая осталась у меня – не последнее слово о нем. Хрупкое тело не выдержало сотрясений. Родник иссяк, реки крови остановились.

*

Реки крови остановились и вытекли в ванну. Так покончил с собой Алексей Морозов. Он ушел в запой, я думаю, его самоубийство было на алкогольной почве. Его бросили друзья, никто не хотел общаться с ним в неадеквате. Труп пролежал невостребованным в морге больше месяца. Только стараниями его подруги, искавшей его, Лешу не похоронили в общей могиле.
Морозов был одним из первых слушателей моей книги «Холод и запад». Тогда я приехал из Ростова с рукописью и собрал друзей и знакомых, чтобы почитать новые стихи. Приготовил напиток «медовун», который изобрел в Ростове. Смешать пополам мед с водой и еще раз пополам с водкой. Выжать лимончик. Совершенно не жжет, но здорово забирает.
Леша после чтения книги сказал: «У тебя… Да у тебя храм на ладошке!». Позже я узнал, что так изображают княгиню Ольгу, ту, что строила город и чертила купола.
Тогда еще мы жили с Викой в старом тараканнике в 3-м районе. По ночам у нас шевелился пол. За мусорным ведром жила мышь, мы кормили ее картошкой. Соседи считали, что наша квартира – притон. Хотя у нас не было ни музыки, ни наркотиков. Постоянно кто-то приходил и читал стихи. Стихи соседей достали. Еще мы громко трахались.

*

Еще мы громко трахались. В 2002 году я провел себе интернет по телефонной линии и первое, что посмотрел в интернете – порнуху. Вика молча терпела мои сеансы, но потом не выдержала и спросила: «Ты там увидел что-то новое?» У нашего старого дивана вылезали металлические ребра наружу, однажды Вика серьезно поранила ногу о торчащую пружину.
«Я тебя люблю и хочу быть с тобой долго-долго!» - сказала она мне через два месяца после нашего знакомства. К моей книжке стихов «На голос» художник нарисовал иллюстрацию: лось, стоящий на лесной поляне, залитой лунным светом. Вика вышила разноцветным бисером эту картинку аппликацией на сумке и ходила с ней по городу. Это был ее футуристический самолетик, который один поэт однажды нарисовал на щеке.
Я ей напоминал мамонта. Лохматого, шерстистого, большого и доброго зверя. Совсем не хищника. Исчезновение мамонтов с лица планеты Вика переживала как личную трагедию. Она не могла долго без меня оставаться. Она старалась сделать все, чтобы я пережил и забыл все свои прошлые неудачи и ошибки. Она налаживала быт в нашем доме, но природная хрупкость сопротивлялась домашнему хозяйству. Кажется, она бы всю жизнь провела с книгой какого-нибудь французского поэта на диване. Она переводила английскую, американскую и французскую поэзию.
Мы были вместе шесть лет. В те годы я уезжал в Ростов писать книги стихов, и Вика приезжала ко мне каждые выходные, ей очень не хватало моего присутствия. Привозила продукты, жарила мясо – у меня совсем не было времени готовить себе еду, забирала грязную одежду.
Зеленовато-карие глаза. Когда-то я пересчитал поштучно все ее ресницы. Крючковатый совиный профиль. Казалось, сквозь нее просвечивает лунный свет – хрупкая худоба напоминала хрустальное стекло бокала, наполненного терпким гранатовым соком. Она не замечала моих отрицательных черт, и чтобы чувствовать себя счастливой, ей просто нужно было оставаться со мной рядом.
Она не ожидала того, что в жизни что-то может случиться. Она была рядом со мной во время первого приступа и до конца верила, что я делаю все правильно. Когда приступы начались регулярно, ей все объяснили врачи. Тогда Вика ушла.

*

Тогда Вика ушла. Я не хотел лечиться, и она не справилась с ситуацией. Приходила, только когда надо было дождаться «скорой помощи». Первый раз меня увозили в наручниках. Я просил Вику доехать до больницы вместе со мной. Она отказалась.
Была бы она в моей жизни, если бы я не ушел из университета? Иногда жизнь дает счастливые повороты, но диалектика – единство противоположностей, и за каждым счастливым изгибом стоит трагедия, и только от нас зависит, как мы оцениваем изменения. История не имеет сослагательного наклонения – однако вся моя история сослагательное наклонение. Вся моя жизнь – «если бы». Формально, поставить на себе крест, остаться без диплома, без профессионального образования – страшная ошибка. Но страшнее пойти поперек воле своего сердца.
Вика возникла как мимолетное видение в моей жизни. Мы были едва знакомы – я писал стихи, она переводила поэзию. Мы пересекались на каких-то литературных тусовках, литературных конкурсах, и почти не общались. Только коротко здоровались. Она носила длинную зеленую бархатную юбку и закалывала волосы черной пластмассовой заколкой. На носу – характерная цветаевская горбинка. Однажды она сама позвонила мне и предложила встретиться. После этого я случайно снова встретил ее на улице и пригласил к себе. Я читал стихи, она плакала. Мы стали общаться.
Мы познакомились в библиотеке.

*

Мы познакомились в библиотеке. Так я могу сказать обо всем хорошем, что было в моей жизни. В библиотеке мы познакомились с Амазонкой. В библиотеке мы познакомились с Викой. В библиотеке мы четыре года общались с Ириной. «Всех женщин, с которыми я встречался, я нашел в библиотеках» - сказал в интервью Рэй Бредбери.
Библиотека в Нескучном саду – тихая пристань пенсионеров. Однако и в тихом омуте черти водятся. Мы вместе поступали в МГУ, я поступил, она нет. Ее приняли в православный Свято-Тихоновский университет, она ходила на занятия в солнцезащитных очках, черном берете и с крысой на плече. На следующий год она поступила на исторический факультет. Амазонка хотела делать карьеру, и сразу, еще на первом курсе, устроилась лаборанткой на кафедру. На кафедре была комнатка, она запиралась на ключ. За дверью стояли стеллажи с вывезенной после войны из какого-то немецкого университета библиотекой и стол посередине комнаты. Там мы громко трахались.
Но московская жизнь закончилась, и пришло время других библиотек. Так появилась в жизни Вика. Со мной она много плакала. Не потому, что я ее как-то особенно расстраивал, она плакала над стихами. Она могла разрыдаться над строчкой, над образом, могла сходу запомнить понравившиеся стихи. Она не отходила от меня ни на шаг. Даже когда я хотел развернуться и уйти, она шла за мной следом, ничего не говоря и не обижаясь. Но в «Скорую помощь», увозившую меня в ночную неизвестность, она со мной не села. Думаю, она была права. Слишком тяжело ей дались изменения, случившиеся в нашей жизни с началом моей болезни. Хрусталь дал трещину.
Мой последний подарок зеленоградской библиотеке – издание Корана с факсимильными иллюстрациями. Я отдал его Ирине. Книгу «Женщина в исламе» она читала очень долго. Она вообще больше любит не читать книги, а перелистывать их, надписывать библиотечные индексы на обложках, раскладывать по стеллажам. В библиотеке есть Коран.

*

В библиотеке есть Коран. А в Зеленограде нет ни исламской книжной лавки, ни мечети. Принять ислам очень просто – достаточно лишь сказать «Нет никакого бога кроме Аллаха, и Мохаммед – пророк его».
Не каждый это способен произнести. Не способен пока и я. Полигамность ислама глубоко верна. У человека четырехкамерное сердце. В каждую камеру можно посадить по женщине – ислам анатомичен. Древние персидские корабли находили путь в океане по звездам. Астрономия, математика, другие науки – все развивалось в исламском мире. Туда был вывезен корпус Аристотеля и других греков, в средние века среди арабов распространилась исламская перипатетическая школа в философии, объединившая воззрения Аристотеля и Плотина. Ислам до сих пор подтверждается научной картиной мира. Конец мира, по исламским представлениям, настанет, когда солнце взойдет не на востоке, а на западе. Это вполне реально. В космосе есть такой эффект, он назван в честь русского космонавта с грузинской фамилией, когда карандаш или шариковая ручка, крутящиеся вокруг своей оси, вдруг начинают вращаться против нее. То же может произойти и с орбитами планет, и с осью вращения. Мохаммед донес до нас это знание еще в 6 веке, не летая в космос.
Выслушайте мое доказательство бытия бога. Современная физика утверждает, что Вселенная конечна. Значит, есть конец пространства, конец времени, конец материи. Вообще конец всего, что вмещает человеческий разум, и конец человеческого разума тоже. Но где находится Вселенная? Она не может находиться в небытии, ее бы тогда просто не было. Следовательно, есть онтологическая субстанция, причина существования Вселенной, вмещающая ее. И материю, и пространство, и время, и разум. Это и есть бог.

*

Это и есть бог. Есть ли у него сын? Кого Иса звал на кресте? Люди слышали, что Илию. «Или, или, лама савахфани!». Может, люди правы? Для того, чтобы выкинуть из головы все мысли о том, что он - сын божий, понадобился крест. И, осознав свою принадлежность роду человеческому, Иса, умирая, стал взывать к Илии. Так Аллах и его привел к себе.
Мы все умрем. Все, все, все. Мертвых в истории мира больше, чем живых. Не будет земной плоти, не будет протяженности, не будет ни конца, ни начала. Мы усваиваем опыт поколений, живших до нас, и, сбрасывая с себя оковы прошлого, творим будущее. Будущее немыслимо без смерти. Сама мысль о ней приводит в ужас, как приехавшая ночью машина «Скорой помощи», которая увезет в неизвестность. Человек рождается один и уходит один. Фантом здоровья пребывает с ним лишь в юности. Нет ни одного, кому жизнь стелила бы красную дорожку.
Человек умирает в мучениях. Смерть никогда не дается легко. Рождение – тоже не радость, но ужас. Появившись на свет, младенец плачет. Страдания младенца сильнее страданий взрослого человека, поскольку младенец беззащитен даже перед сквозняком. В сущности, взрослый человек также беззащитен, как и младенец. В мире много материалов прочнее человеческой плоти, синяков и ран не избежал ни один живущий на свете. Медицина чаще всего бессильна перед человеческими страданиями.
В больнице я видел человека. Ему было 37 лет. Он не умел ходить. Он не умел сидеть. Он не умел говорить. Он не держал руками ничего. Даже голову он держал с трудом. Он лежал на постели и мычал, а его кормили с ложечки. Такие рождаются. Аллах не открывает нам своих замыслов и причин, кто эти люди и почему они приходят на свет. Они так же рождаются, живут и умирают.
Будем милосердны к человеческому телу, несовершенному, подверженному изменениям времени, тлену, старению, гибели, порокам плоти по рождению. Человек устроен сложнее автомата Калашникова, но сильнее оказывается простота. Человечество живет в плену у простоты, и упрощается по ее подобию. Кто проще – Иблис или Аллах? Что сложнее – творение или акт творчества, осуществляемый в разуме? Так и путь человеческих страданий сложен. А простых путей нет. Аллах милосерден. Он всего лишь готовит к смерти.
Я пишу это по просьбе мертвых. Эта рукопись – с того света.

*

С того света возвращаются. Меня везли в госпиталь своим ходом, и я сбежал от конвоя. Просто задержался перед выходом у дверей вагона метро, двери захлопнулись, и я остался в вагоне. Поезд поехал дальше. Старая московская хитрость, когда надо избавиться от ненужной компании.
В больницу я не поехал, домой тоже. После нескольких дней скитаний по Москве я нашел в Медведково пустой гараж-ракушку, принес туда матрас с помойки и стал там жить. Был сентябрь, с каждым днем холодало.
Птицы приносили мне дикие груши и оставляли у входа в гараж. Воду брал из Яузы. Дети набирали камни на стройплощадке и бросались ими в меня сквозь приоткрытую крышку «ракушки». Дразнили бомжом.
Так шли дни, недели, прошел месяц. Меня никто не трогал, местные пытались знакомиться со мной, но я аккуратно избегал общения. Однажды принесли в гараж пакет печенья.
Я просил возле ларька четыре рубля в день на сигареты, покупал «Приму», пачки хватало до вечера. Милиция меня не трогала. Это был цейтнот. От воды из Яузы расстроился желудок. Начались постоянные рези в животе от голода. Пошли дожди. Из гаража надо было уходить. Ясно, что дальше жить в неизвестности завтрашнего дня невозможно. Хотя я уже договорился с рабочим теплопункта, что он пустит меня в ЦТП на зиму.
У меня не было ни денег, ни документов. Я пошел пешком в сторону Алтуфьево, оттуда в Марьину рощу, там до Ленинградского проспекта и вдоль по Ленинградке, через Химки, пешком пришел в аэропорт Шереметьево. В здании аэропорта я потребовал себе самолет в Германию. Охрана нисколько не удивилась и просто выставила меня из зала. Тогда я, шатаясь от голода, пошел в ближайший дачный поселок и залез там на пустую дачу. Через три дня приехала милиция, и меня отправили в больницу.
Это я автор зловещей московской пословицы: «В Москве от голода не умрет ни человек, ни птица».

*

Ни человек, ни птица ничего не знают о своем будущем. Когда я жил в гараже, однажды утром нашел в саду за ним мертвую ворону. Я взял у дворника-таджика лопату и похоронил ее.
Люди научились гадать по ладони, на картах, на воске, на кофейной гуще. Это мои увлечения юности. Хиромантия похожа на шифр, я научился расшифровывать эти линии и холмы. Я знал, что меня ждет, и знал, что могу не вернуться из Москвы той осенью.
В юности я гадал по ладони своим друзьям. Ивану сказал, что его жена заболеет краснухой во время беременности и родит больного ребенка. Иван не поверил. Однако через восемь лет именно так и произошло. Так я потерял друга. Он стал меня опасаться и перестал общаться со мной.
Последний раз я попробовал погадать Ирине. Она очень не хотела слушать о будущем, но я все же что-то сказал. Так мы впервые поссорились.
Как работает предсказание? Предсказание ли это будущего или его предопределение? Именно поэтому я не стал заниматься астрологией. Мне она показалась слишком мрачной механикой судеб.
К черной магии у меня антипатия. Вряд ли кто-то в здравом уме будет мучать черных кошек или варить лягушачью печень. За начерченный на стене пантакль, думаю, можно сесть. Однако у Амазонки я во сне отстриг локон золотистых кудрей и хранил его в записной книжке. Так, на всякий случай.
Я его уничтожил во время приступа. Тогда я исповедовал православие и ходил еженедельно в храм. Каждый месяц причащался. Читал утреннее и вечернее правило. Но после я прочел Библию и Коран. Коран меня поразил своей высотой духа и гармонией слога. Библия оттолкнула реками крови. Коран – наоборот, открыл путь к оазису в моем сердце, где текут реки. Где растут сады, в которых текут реки.

*

Сады, где текут реки. Я помню, я ничего не сказал о них в докладе о Коране на семинаре по религиоведению в университете. И доклад этот я перехватил.
«Тема нашего следующего занятия – ислам, посмотрите в планах семинарских занятий литературу. Кто сделает доклад?» - спросил преподаватель, краснощекий дородный красавец, похожий на сельского попика. И внимательно посмотрел на Зухру. Аудитория притихла. Только что рухнули дома в Москве. Шла вторая чеченская война. Зухра медлила. Я поднял руку и спросил: «Можно я сделаю?» Никогда не любил тянуть с докладами до сессии.
Когда я готовил доклад, у меня сломался компьютер. Я исписал пять листов бумаги с обеих сторон от руки. Там было обо всем – о Мусе, об Исе, о воле Аллаха, о грехе, о столпах веры, но не было ничего о садах.
Представьте пустыню, по которой идет караван верблюдов. Потные лбы бедуинов, мокрые подмышки. Тюки с холстами, пряностями и прочими товарами. Омовение перед намазом приходится совершать в песке барханов, песок прилипает к щекам и ладоням, сыплется за воротник. Жаркое солнце печет затылки. И вдруг впереди – цветущие деревья и искры на поверхности прохладной воды. Форсируешь силы, идешь туда, гонишь верблюдов и слуг, приходишь – и мираж исчезает. Так можно в жару увидеть лужу на асфальте по дороге впереди, когда едешь на скорости 120 км/час по трассе София-Пловдив. Так в холодном московском октябре пустые брошенные бутылки из-под пива мне казались наполненными горьковатым пенным напитком. Приходишь туда – и нет ни деревьев, ни рек. Хотя они были вроде бы обещаны органами зрительных ощущений. Обман познания. Поэтому умолчал.

*

Поэтому я умолчал о ранней юности, об иллюзиях и ошибках, тень которых преследует меня по сей день. Я был отличником в школе, но в старших классах связался с московскими неформалами, и отличные оценки у меня остались только по гуманитарным предметам. Мой аттестат – семь пятерок и восемь троек. И запись о том, что я углубленно изучал английский язык. И освобождение от физкультуры.
В университете все равно пришлось осваивать и физику, и математику, и биологию. Когда я сдавал курс физики, который в технических вузах читают четыре года, а нам его прочитали за год, преподаватель, принимавший экзамен, сказал: «Зря вы на себе ставите крест. Вполне могли бы учиться на физфаке». Высшую математику я прогуливал, экзамен сдавал преподавателю, которая видела меня в первый раз, но сдал. Биология, с особым уклоном в физиологию высшей нервной деятельности, мне в университетском изложении показалась крайне интересным предметом. Я даже понял, почему некоторые выбирают биологию или медицину своей профессией.
Например, моя сестра. По первому образованию она биолог. Сейчас выращивает сады цветов в своей пражской квартире на берегу реки Влтавы. Все же в ее жизни сады, где текут реки – не мираж.
В юности мы совершаем много ошибок, нам кажется, что мы уже пришли ко всему, что может оказаться важным, и совершенно не думаем о том, что когда-то прошлое станет миражом, фальшивкой, тупиковым путем в небытие. Что такое небытие? Небытия просто нет, сказал Парменид. Борьба с небытием – бог, высказал мысль в своем известном трактате русский философ А.Чанышев. Наше настоящее уходит от прошлого и пожирает будущее, мы движемся во времени, даже оставаясь на месте в пространстве. Это объективный закон бытия. Свойство бытия – движение.
В памяти тоже есть движение. Что-то с годами становится четче и светлее, что-то забывается напрочь. Память о прошлом имеет статус бытия, поэтому прошлое есть, оно так же реально, как остров на линии сердца под холмом Юпитера. Оно живо в нашем смертном сознании. Прошлое – умершая плоть, вживившаяся в наше тело и воскресшая в нем. Прошлое течет в капиллярах пальцев, в сонной артерии реками пульсирующей крови, не задерживается в валлизиевом круге и, наконец, прорывает аневризмы сосудов головного мозга, разливаясь по садам аксонно-дендритных цепочек.
Именно это произошло с Голубевым.

*

Именно это произошло с Голубевым. Он лежал без сознания на полу в своей новой квартире, где только настелил ламинат, среди стеллажей с книгами от пола до потолка. Дужка очков сползла с уха на подбородок. Он жил один, к нему приходила бывшая жена Елена. Она нашла его в таком положении.
Сколько он так пролежал? Час? Сутки? Его не захотели везти в реанимацию. Потому что рядом стоял недопитый пакет сухого красного вина. «Скорая помощь» уехала порожняком.
Елена прибралась в квартире и снова вызвала врачей. В реанимации он оказался слишком поздно. Его перевели в палату через две недели, с жуткими пролежнями на боках. Правая сторона тела была парализована. Он чуть двигал левой рукой и заново учился говорить.
Спустя несколько месяцев он освоил речь, и мы снова стали общаться. Говорил медленно, иногда неразборчиво, но был в ясном сознании и твердой памяти. Рядом со здоровой рукой всегда лежали блокнот и ручка, но он ничего не записывал, потому что не мог приподняться на матрасе для лежачих больных.
Я навещал его, но в квартире пахло больницей. Поэтому я приходил редко. Однажды привел журналистку, согласившуюся сделать с ним интервью. Это интервью оказалось последним в его жизни, и опубликовано оно было после его смерти.
Он до конца верил, что оправится после инсульта, снова засядет за компьютер и напишет еще несколько книг. Две, или три. Полка над компьютерным столом была заставлена изданиями его переводов Омара Хайяма. Рядом была полка со словарями. Чуть выше – все переводы Корана на русский язык.
Я приходил и читал ему стихи. Ему понравился ранний Тихонов – он его не читал. Ранние стихи Тихонова были переизданы только в 2003 году, книга вышла за счет составителя. Игорь Голубев тоже пережил это унижение 90-х годов – издание книг за свой счет.
Однажды ему позвонила служба соцопросов. «Что бы вы купили, если бы у вас был миллион?» Голубев ответил: «Издал бы свои книги». На том конце помолчали и повесили трубку.
Наш последний разговор состоялся поздним декабрьским вечером. Игорь Андреевич смотрел телевизор, новости, я пришел, и мы вместе с его племянником Сергеем, который жил с ним и ухаживал за больным, переложили его на кровать. Я сказал, что прочел Коран.
Игорь Голубев ответил: «Ну, слава богу!».

*

«Ну, слава богу!» - таких слов я никогда не слышал от своего отца. Не знаю, верил ли он в бога. Вряд ли физики XX века могут верить во что-то кроме законов материальной природы. Но у него в библиотеке была и Библия, и еще несколько религиозных книжек. Его отпевали. Поэтому, когда мне перечислили деньги на ритуальные услуги, я заказал ритуалы – на сколько хватило, сорокоусты в Спасо-Яковлевском монастыре.
Я нищий. Отец оставил меня без наследства. Последние годы он жил в своей новой квартире с новой женщиной. Он завещал ей квартиру и перевел все свои деньги на ее счета. После этого она сдала его в хоспис.
Метастазы шли по всему телу. Он не мог подняться с кровати. Чуть раньше ему отрезали горло – все началось оттуда. Ему было больно лежать, кололи обезболивающее. За два месяца он высох и напоминал скелет.
Он никогда не разговаривал со мной. Не помню ни одного случая, чтобы мы о чем-то говорили. Однажды в середине 90-х я сидел на кухне и читал книгу. Отец под хмельком, в семейных трусах пришел на кухню и сел напротив меня. «Денис, я скоро умру, - сказал он, - давай пообщаемся». Я сказал ему, что он пьяный, и чтобы шел спать.
Через десять лет я пришел к нему в комнату, тогда он еще жил в семье. «Давай поговорим?» - попросил я. «Иди отсюда, мне с тобой не о чем разговаривать». Что это было? Эхо того разговора десятилетней давности? После он ушел от нас.
Все свое наследство я обнаружил в фарфоровой копилке, которую случайно разбил мой кот Зигфрид. Там было 200 рублей пятаками.
Людей на похоронах и соболезнований было больше.

*

Соболезнований было больше, чем я мог принять. Электронная почта висела от писем. Я перестал отвечать на сообщения. Смерть пришлась на период безденежья, и мне нечем было даже помянуть родителя.
Тогда мы о чем-то договаривались с Лесей по электронной почте, по-моему, о моем визите в Киев. Я не ответил на ее письмо. Через несколько дней снова получил письмо от Леси. Снова не ответил. В конце концов, она прямо спросила, в чем дело. Я ответил: «Умер отец».
Леся прислала мне очень теплое и грустное письмо с соболезнованиями. Повеяло чем-то человеческим среди прочих официальных и деловых строчек. Не помню конкретно, что она мне сказала, но что-то очень важное, пробравшееся куда-то глубоко в память, утратившее вербальный облик и живущее там светлым и теплым неостывающим островком среди общей энтропии вселенной моих воспоминаний.
Когда я написал цикл «Пять лирических отступлений из поэмы «Облака обнаженные»», я послал его друзьям, в том числе и Лесе. Вечером в ленте фэйсбука от нее появилась картинка: поле ромашек, а на нем стоит Эйфелева башня. Не знаю, специально она ее туда запостила, или это просто совпадение. Но еще раз повеяло тонким изяществом и теплой киевской погодой.

*

О теплой киевской погоде я только слышал. Я всегда приезжал туда либо ранней весной, либо зимой. Почему-то так складывалось.
Юра давно живет в Киеве. Когда-то мы вместе учились в университете, правда в разных группах и на разных кафедрах. Он занимался логикой, я – историей философии. Он был первым, с кем я познакомился на факультете. Мы странно смотрелись вместе – я, с волосами до лопаток, и он, с короткой пацанской стрижечкой и сведенной татуировкой на правом запястье.
Однако мы сразу нашли общий язык, и все время, пока я учился в университете, постоянно общались с ним, обсуждая самые разные темы – от украинского сала до критики гегелевской философии права. Сало ему присылали из Ивано-Франковска с поездом, он всегда угощал. Это было настоящее деревенское сало, нашпигованное чесночинами.
Позже мы потерялись. Я ушел с факультета, он тоже куда-то пропал из моей жизни. Однажды раздался звонок. «Это Юра. Приезжай ко мне в общагу, сало прислали».
Я обрадовался – не столько салу, сколько Юре, и поехал с бутылкой «Пшеничной» к нему в общежитие. Мы сидели до вечера, трепались о том, о сем, закусывали водку салом, он рассказывал об изменениях на факультете, о новом декане, об усилении милицейских кордонов в первом гуманитарном корпусе, о том, как регулярно звонят в деканат и сообщают, что кафедра логики заминирована (логика – самый сложный предмет на первом курсе).
Когда мы прощались, он пожал мне руку и внимательно посмотрел в глаза. «Зухру помнишь? Сегодня год».
Он знал, что я ушел не только из-за Амазонки.

*

Не только из-за Амазонки моя жизнь дала странный московский зигзаг. Она жила в Чертаново. Мы познакомились еще одиннадцатиклассниками. После школы я ездил к ней, иногда оставался ночевать на выходных. Она тоже бывала в Зеленограде.
Украинская дива, где ее корни – в Харькове? В Донецке? – придерживалась крайне праворадикальных взглядов на историю взаимоотношений своей исторической родины с Россией. Часто надевала национальную одежду. Голубоглазая, светловолосая, ласковая и очень искренняя. В компании всегда верховодила. Прекрасно готовила. Когда она делала что-нибудь с мясом, отрезала кусок сырой плоти и ела его. Ей нравилось сырое мясо с кровью.
Любимое животное – волк. Немного знала украинский язык и любила вворачивать украинские словечки в разговор. Очень бережно относилась к моим стихам.
Я искал ее, когда написал поэму «Облака обнаженные». Хотел послать ей. «Хочешь уесть Амазонку? Послать ей поэму, посвященную другой женщине?» - спросила Вика. – «Зачем уесть? Я просто знаю, что она хранит все мои стихи и письма».
Я не могу ей звонить, да и не знаю, куда. Мы слишком плохо расстались, и с тех пор все поменялось. Мертвая страница в ЖЖ. Мертвая страница в фэйсбуке. У нее довольно редкая фамилия, и по фамилии я нашел ее последнее место работы – PR-директор компании Йота. Не в Йоту же писать, в самом деле.
После университета мы хотели уехать на Украину. Но магнит Москвы одним полюсом удержал ее в пределах кольцевой автомобильной дороги, а другим полюсом вытолкнул меня обратно в Зеленоград. «Тебя устроит 10 лет? Через 10 лет встретимся и поговорим», - сказала она, когда ставила последнюю точку над «i» в наших отношениях.
Правда, мы встретились через 10 лет. Это было в районе Курского вокзала. Она подъехала на зеленом «Мерседесе», я сел на переднее сиденье рядом с ней. «Можешь не пристегиваться» - сказала она. Очень похудела и вытянулась. Кожа на лице загрубела и приобрела оттенок рассветного облака в день летнего солнцестояния. Мы поехали в какое-то кафе, и полчаса сидели, пили чай, разговаривали ни о чем. Ни слова о прошлом. Ни слова о личном. «Замуж не вышла? – Нет». Я вышел курить, она расплатилась.
В памяти она осталась тенью Нескучного сада на берегу Москва-реки.

*

На берегу Москва-реки, за метромостом, шумят Воробьевы горы. Рыбаки удят рыбу. Парочки уходят вдоль по набережной и растворяются в призрачной перспективе осеннего речного пейзажа. Плывут катера.
Ветер гонит по асфальту обертку из-под чипсов, на лавочке белеет оставленный для бомжей порезанный батон. Обычная октябрьская картинка. Чуть выше, где уходят в туман шпили высотки университета, шуршат верхушки деревьев. Сонно плещется вода.
На эндотелиальных клетках сонной артерии города, лиственных зарослях прибрежных холмов, рецепторы близлежащих жилых кварталов принимают белковые молекулы проносящихся наверху джипов и фольксвагенов, которые выделяет злокачественная ткань точечной застройки. Сосуды тупиков и проездов разрастаются с каждым днем, пуская метастазы по всему телу Москвы. Увеличение кровотока движущихся автомобилей только ускоряет рост опухоли. Поражен головной мозг.
Я медленно поднимаюсь по холмам Нескучного сада в город, выхожу на Ленинский проспект и не встречаю там ни одного прохожего. Четыре часа, утро.
На мне рубашка в полоску – темно-зеленые вертикальные полосы чередуются со светло-зелеными. Живот в ней похож на арбуз. Говорят, Мохаммед тоже любил полосатую одежду. Здесь прошла моя юность, но не осталось ни следа, ни пылинки, ни листика, которые помнили бы о пронзительных закатах девяностых.
Чуть дальше – храм Иоанна Воина. Первый придел Димитрия Ростовского в нем. Там же частица мощей Анны Кашинской на иконе. Здесь я просил, чтобы Вика вернулась.

*

Вика вернулась. С рождением Ольги все переменилось. Быт наполнился смесями для кормления, сосками, пеленками, памперсами, бессонными ночами и прогулками в темноте зимнего леса с коляской. Она очень уставала и все время хотела спать – просыпалась и хотела спать, днем дремала от усталости, вечером не могла подняться с дивана. Медленно заживал шрам от кесарева сечения. Пришла моя очередь ограждать ее от быта.
Жизнь стала напоминать конвейер. Детского пособия хватило на месяц. Надо было искать денежную работу. Я устроился переводчиком в кинокомпанию документальных фильмов, приходилось сидеть в офисе с утра до вечера и рано утром ездить в Москву. Фильмы кинокомпании регулярно занимали призовые места на исламских фестивалях. Генеральный директор компании, татарка, продюсировала сценарии с национальным оттенком. О Габдулле Тукае, о Рудольфе Нуриеве и других татарских героях. Я проработал недолго - в кризис мою должность сократили и меня выставили на улицу, не расплатившись.
Через год мне выплатили задолженность. Все же Коран запрещает обманывать наемного работника, а к Корану татары относятся всерьез. Два года мы спокойно жили и Ольга занимала все наше время.
Странно вспоминать эту жизнь. Я был зомби с коляской. Шел по земле и почти не чувствовал земли. В наушниках играла третья симфония Малера, и я был где-то там, средь альпийских гор, меж вершинами которых проплывают облака из Швейцарии в Италию. Я все забыл – университет, стихи, философию, московскую уличную осень, детский быт психиатрической больницы, телефоны в записной книжке стали напоминать незнакомые криптограммы, расшифровывать которые не было никакого желания. Жизнь, похожая на сумеречное сновидение.
Я проснулся в больнице.

*

Я проснулся в больнице. Приехала Василина. Растрепанный, в полосатой пижаме, я вышел в холл и увидел ее. Спичечная фигурка с головкой подсолнуха. Чтобы увидеть меня, она выдала себя за мою двоюродную сестру. Когда-то мы вместе учились в университете, но не были близкими друзьями. Несколько позже нас сблизило литературное творчество, и мы стали больше общаться.
Повспоминали наши посиделки возле университетской обсерватории, дешевый студенческий портвейн и громкие разговоры о каких-то философских принципах, которые каждый из нас хотел провести в жизнь. Посмеялись над собственной наивностью. Василина привезла блинчиков, это было очень кстати, в больнице обеденные порции рассчитаны на птицу, а не на человека.
Василина первая заметила, что у меня почти прозрачные, водянистые глаза, и написала об этом. Немного неуютно себя чувствовать под ее профессиональным пристальным взглядом. Взглядом писателя. Ловит каждое движение скул, напряжение каждой черточки век. Запоминает все, даже оговорки.
Тонкие волосы цвета бенгальского огня, узкие пальцы, покрытые сеткой кровеносных сосудиков, хрипловатый низкий голос - что-то выдает богемное прошлое.
Уходя, она пожелала мне не стать трапезой богомола. Сдвинутый вправо красный вязаный берет исчез за высокой деревянной дверью, ведущей на морозную свободу.

*

Морозная свобода слепит светом январского снега. Искорки холодного солнца переливаются во впадинах сугробов и рассыпаются бисером по пространству зимней белизны.
Когда выпадает первый снег, меня всегда наполняет ощущение чего-то несбыточного, что уже не сбылось, и никогда больше не сбудется. Как больше не сбудется то, что однажды уже отошло в прошлое. Как не сбудутся мысли и желания, оставшиеся где-то позади, за пределами границ настоящего, сиюминутного – а то, что сбылось – вот, перед глазами, можно взять на ладошку, обожжет холодом.
Снежинки – чудо, нерукотворное, без единого гвоздя! - оставаясь на ногтях, медленно тают, и в памяти остаются только формы, способные вместить любое содержание. Бог – это форма, совершенная, идеальная форма, которую мы наполняем своим существованием, своими чувствами, мыслями, словами, желаниями. Своей жизнью.
Внизу течет Сходня. Мы идем по вершине крутого берега небольшой речушки, даже не речушки – ручейка, петляющего по изрезанному ландшафту зеленоградского лесопарка. В моем кармане бутылка вина «Южная ночь». Маша делает последний глоток, и на донышке остается сахарный песок.
Уже темнеет. В детстве мы вместе учились в музыкальной школе и играли ансамблем. Машу я помню с девятилетнего возраста. Свое пианино она отдала в тюрьму. Однажды зеленоградская тюрьма напечатала объявление: «Примем в дар пианино для организации кружка художественной самодеятельности». Маша позвонила по объявлению, приехала машина ФСИН, и крепкие ребята вынесли инструмент по лестнице с десятого этажа. В комнате освободилось место для детской кроватки.
Мне кажется, мне было все равно, с кем гулять той зимой девяносто девятого года. Университет далеко, студенческий сдал, читательский сдал, первый гуманитарный корпус живет дальше своей неугомонной жизнью, как будто ничего и не произошло. МГУ – река людей. Дважды в нее не войти. Не та река.
В детстве Мохаммеду явились два ангела. Они взяли его на руки, приподняли и вскрыли грудную клетку. В руках одного из ангелов был снег. Он наполнил грудь пророка снегом и растер его по внутренностям. Чистота и свежесть рассыпчатого снега наполняет строки Корана, как глоток прозрачного лесного воздуха после загазованных московских улиц.
Река млечного пути разливается в ночном небе. Сады звезд знакомым с детства рисунком чертят земные пути на небесах. В лунном свете тени веток серебристой паутиной ложатся на лица. Смерть никогда не придет.

*

Смерть никогда не придет. Сады, где текут реки – изобилие света, зелени, солнца, любви – пребудут с нами вечно. Материя плоти претворяется там, за пределом Вселенной, и ничто не уходит бесследно. У каждой клетки, у каждой молекулы есть онтологический субстрат, у каждого смертного органа есть причина существования, находящаяся за пределами пространства и разума.
Чайная заварка карих глаз Зухры Саитовой смотрит на меня из чашки, стоящей рядом с клавиатурой компьютера. Воздух пульсирует, как кожа, затянувшая дырку в черепе Тараса Романцова. Горизонтальный след самолета в прозрачном небе – шов на порванной вене Алексея Морозова. Отец идет в магазин и приносит оттуда три пакета виноградного сока – мне, себе и маме. Игорь Голубев звонит по телефону и приглашает в гости.
Звонок. Это звонок оттуда. Люди слишком несовершенны в земной жизни, чтобы жить счастливо на своей земле. Землю увидят все, земля примет каждого. Но никто не останется в ней навечно. В исламе есть учение о посмертном искуплении ошибок. Никто не будет мучиться всегда. Все, все увидят ад. А потом – райские сады, где на деревьях сидят синие птицы с золотистыми хвостами. Где встречают радостным приветствием, и провожают полной чашей парного козьего молока. Где каждое утро слышно прекрасное пение воды и шум спелой листвы в садах.
В садах, где текут реки.

июнь 2012

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса