Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

Граф
15.09.2009 : АНДРЕЙ ФЕФЕЛОВ

 

 

Как-то раз один старый графоман сидя у себя дома в своем маленьком игрушечном кабинете был занят сочинением удивительной, как ему казалось, повести. Поскольку бить пальцем по клавишам считалось в его среде «механистическим кошмаром» напрочь убивающим творческий процесс, да и вообще занятием недостойным «вышокого» литературного звания, то он подготовился к своему труду особенным образом: на дубовый стол под яркий луч зеленой лампы лег сиятельный бумажный лист, а тяжкая, литая чернильница была наполнена до краев черно-золотыми китайскими чернилами и в довершении увенчана царственно-белым гусиным пером. На зло клавиатурным гениям современности, всяческим «набивалам» и «тыкальщикам», наш герой был всецело погружен в магический процесс истекания из пустоты души  новорожденных стремительных строк.

Сладко шурша перышком по поверхности листа, он увлеченно заполнял затейными знаками звенящую белизну бумаги, занимаясь, в этом смысле подлинным писательством, а не «настукиванием», которое характерно для всякого рода «авторов текстов» из под пера которых, конечно, ничего толком не может выйти, поскольку у них и пера-то нет...

И вот уж дойдя до середины своей бесхитростной  повестушки старый граф. оказался в сумрачном лесу собственных вычурных, набрякших от лишних слов, метафор, и хрупких как сухие галеты, неустойчивых сюжетных конструкций. Попав в такое глупое и неловкое для себя положение наш литератор прекратил заполнять листы строчками, бросил на стол перо и взволнованно вскочил со своего удобного стула. Потирая нервно руки, он стал прохаживаться по комнате и ревниво поглядывать на стопку испорченных им страниц.

Ему бы следовало отправиться немедленно спать (ведь был-то уже третий час ночи!) или пойти освежиться, скажем, в душ. На худой же конец можно было  бы снова ринуться в пучину писательства и прострочить так до полного изнеможения литературных сил и заутреннего звона в ушах. Но черт же его дернул мнительно перечитать все то, что замерло на страницах, заполненных хорошим размашистым почерком!

Пока шел своим ходом аппетитный процесс писанины, то само время летело легко и незаметно — паровозик воображения тянул, так сказать, тяжелый состав повествования, в котором слова упоительно погромыхивали, как надежно сцепленные между собой почтовые вагончики. Но как только несчастный автор вообразил себя читателем, и будто бы со стороны попытался вникнуть в смысл и значение написанного, то произошла ужаснейшая катастрофа! Он увидел перед собой не поезд, и не вагончики, и даже не лес с буреломом. Это была чужая, нежилая, чудовищно захламленная комната. Если здесь были книги, то все они были вывалены на пол корешками вверх, отчего напоминали подстреленных куропаток. Среди этих оскорбленных книг лежали газеты — пожелтевшие и скомканные, давно уже устаревшие и совершенно выцветшие. На газетах лежали какие-то пыльные шмотки: скомканные рубашки, порванные халаты, дырявые непарные носки. Среди всего этого возвышался скелет облезлого велосипеда без педалей и со спущенными шинами. За велосипедом стояла кадка с умершим растением. За сухим растением был виден пустой аквариум с потемневшей болотной жижей на дне. За аквариумом стояла гипсовая скульптура - женщина с проломленной грудной клеткой. В дырку в скульптуре был виден — о Боже! – стоявший на попах открытый саркофаг с любезно оскаленной мумией. За мумией светился холодным металлическим блеском поджаренный вплоть до радужных разводов сбитый метеорологический спутник, из коего чрева неряшливо торчал обугленным передатчик... Весь это бессмысленный хаос озарял серый беспросветный день, царствующий за мутными стеклами большого зарешеченного окна. Откуда-то доносилось далекое не то карканье, не то хриплое мяуканье. Вот же тебе и литература! Вот и повесть!

- Но почему? За что? Неужели я мельче и пустозвоннее литератора Пупкина?!  

Сей отчаянный писк, вырвавшейся из уст уязвленного графомана, обозначил вопросы, которые в эту секунду встали на дыбы перед воспаленным, сумеречным его сознанием. 

Еще пять раз туда-сюда пробежавшись по кабинету, а за тем крест на крест перечитав снова написанное и посмотрев даже рукопись на просвет, наш литератор застонал от тоски бессилия: никаких водяных и прочих дополнительных знаков в тексте не обнаружено. А между тем, чего-то очень не хватало.

Графоман хоть был и прожженный или, как говорят, махровый, но человек умный и не без воображения. Поразмыслив, он как будто бы осознал отчего все так мертво и пыльно, понял почему вагончики не едут, а наскакивают друг на друга, образуя полное крушение надежд.

Дело было в словах! То есть не в самих, собственно, в словах, но в порядке их размещения. Слова, изначально глубокие, ясные, полные свежего морозного дыхания и звездного трепета, попав в определенный контекст — гасли, мутнели, опустошались, сохли, превращаясь в магазинную пирамидку сморщенных сухофруктов, в грустную кучку выпотрошенных шкурок промысловых кротов, в печальные ряды коек с парализованными гимнастами.

В иных угловатых сложноподчиненных предложениях словам явно было невыносимо тяжело, им было душно и страшно. Слова здесь страдали клаустрофобией и другими видами фобий. А в некоторых многоэтажных конструкциях словам было неудобно, и они чувствовали себя дико, как снесенные с крыши коты. Некоторые слова — и это было заметно! - тянули посуху, напрягаясь по части смысла, как приснопамятные бурлаки на Волге. Иные слова были лишены дара речи, отбывали свой срок с заклеенными ртами, или, превращенные в рыб, беззвучно шевелили прозрачными губами. Пребывание в тексте было для них и наказанием,  испытанием –  неудачным воплощением. Были среди слов и такие психопаты, которым существовать было больно и невыносимо. Они кричали, плакали, бились головой о стену.

Есть же виды растений, что не могут расти и развиваться по соседству друг с другом. Видно есть и слова, которым становится очень плохо от соприкосновения. Попав в такую переделку они загибаются и вянут, вянут и загибаются...

Коротко говоря, наш несчастный литератор ужаснулся делу рук своих: оказывается он пол-ночи занимался тем, что насиловал и умерщвлял слова. Выхватывая их кочергой из раскаленной лаковой тьмы живого великорусского жар-птичьего языка, он пытался заставить их плясать под свою казенную дудку, тщился принудить маршировать их под свой грубый и жестокий барабан.

Выстраивать слова в шеренги и циркули он умел виртуозно, при этом совсем почему-то не мог сохранить в них мельтешение жизни. На бумагу слова аккуратно ложились придушенными загубленными птенчиками.

Да-да, вместо порхающих мятущихся созданий возникала какая-то аптека, ей-Богу. Из пылающих, дрожащих, крутящихся флюидов получались порции твердых гранул, напоминающих не то стеклянные пилюли, не то бисер для вышивания кошельков.

- А ведь они должны жить! Они должны любить! Они должны летать! - в сердцах воскликнул графоман.

- О музы мира, тайные спутницы великих поэтов, ворошащие костры их рубиновых сердец, танцующие в темных глубинах их хрустальных душ, придите же вы сегодня ко мне! Оживите задубевшие слова, заставьте их снова реять и мчатся, нестись созвездиями среди снежных облаков снов моих!

Не успел наш графоман неосмотрительно произнести эту широкую фразу, как листки на его столе тревожно зашевелились, а лампа начала медленно, но неумолимо тускнеть, словно где-то на далекой подстанции упало напряжение электрического тока. 

И в этой янтарной полутьме, в этом странном рыжем сумраке к ужасу нашего героя с поверхности исписанных листов, словно какие-то переводные картинки, как нестойкие водянистые испарения, стали сползать и улетучиваться к потолку тонкие зыбкие начертания букв. Поначалу эти отсоединившиеся буквы были похожи на извивающихся летающих пиявок, потом на зловещий крутящийся черный пепел. Но вскоре в их хаотическом танце наметилась какая-то система, отчего разметавшиеся буквы стали походить на странствующий рой. Так, из первоначального броуновского беспорядка, по мере движения вверх, значки стали вновь тяготеть друг к другу, соединяться в некие сцепки, в новые слова, а затем даже в новые фразы. На (выпученных!) глазах нашего героя происходили странные превращения: строчки зависшие в воздухе слагались и рассыпались, подобно фантастическим соцветиям в призме калейдоскопа.  Будучи существом с избытком пишущим, наш герой сам составил некоторые заметки о той страшной ночи. Быть может, версия литератора покажется нам приукрашенной преувеличенным литературным вкусом, однако, для выяснения некоторых деталей будет нелишне ознакомится и с этими нестройными записями:

«И почерк мой начал портиться, и буквы стали приплясывать а потом будто устав, принялись клониться и валиться набок. Где же мой  верный мундирный строгий почерк? Где тонкое наслаждение от процесса тугого начертания гусиным пером старинных правильных букв? Верно руки стали мои непослушны от нервного напряжения! Или сами буквы сбесились и спятили, запрыгали будто блохи по шершавым страницам моей повести. Да, да! Буквы стали приплясывать а потом, перестав дрожать и клониться, принялись кувыркаться, прыгать одна через другую и вереницей спрыгивать с листа! Нет, этого не может быть! Целые строчки стали соскакивать с положенных мест и в единый миг сонм изломанных, растерзанных строк поднялся перед моими глазами как столб бестолковых насекомых. О, как занимательно было, поначалу, наблюдать за ними! Воспарившие строчки можно было разглядеть со всех сторон, ибо они  удивительно и разнообразно вращались у самых моих глаз, крутились даже вокруг моего носа, и некоторые осторожно присаживались на самый его кончик. Но не долго длился момент обольстительного кружения.  Облако рассыпанных слов и разбитых предложений начало странным образом редеть и разлетаться в виде отдельных букв... Разлетевшиеся вдребезги слова налету начали самопроизвольно соединяться в какие-то новые конструкции, что, безусловно, напоминало соитие стрекоз над темными водами пожарного пруда, явившегося из моих детских грез.

Очень-очень скоро в воздухе возникло нечто вроде темного клубка, который тут же стал со свистом разматываться, образовав на лету какой-то хаотический шифр. Вереница букв из разорванных слов начала бешено метался по помещению, в поисках выхода: исходить петлями, словно лохматый китайский дракон. Попытки поймать этого змея за хвост были безуспешны: чернильные нити скользили сквозь пальцы не оставляя никаких видимых следов. Наконец, извиваясь и струясь, дракон сей – нащупал значительную брешь: отворенная рама позволила истечь восставшему алфавиту в черное безликое пространство. «Они бегут! Бегут прочь! Они утекают от меня! О, да! О, нет! Догнать, изловить, заточить, застрочить, сосредоточить в бумажный лист!»

Я и сам сбежал на улицу. И видел здесь следы удравших слов повсеместно: в мимолетных отблесках фар, в колыханиях темной бульварной листвы, в загадочном сумраке спящих дворцов, в  незаметных трещинках на сухом асфальте… Они читались и в глубоких томно-зеленых озерах этих пламенеющих от рассветной страсти июньских небес.

Одно родное и забытое слово находилось где-то совсем уже рядом. Я чувствовал его незримое, но благое присутствие. Возможно, оно крутилось вокруг одинокого уличного светильника, принявши вид светящихся мошек. Или таилось чуть поодаль, в темной траве, откуда доносились тихий шелест и цоканье?

Пока я зачарованно прислушивался с загадочному пению непознанного мною слова – позади меня что-то заскрипело, застонало и зарокотало. Боже!  Это были буквы! Сбежавшая гвардия!

Невзирая на мой пристойный почерк — все мои буквы выглядели не важно. Они предстали передо мной в виде растопыренных сволочей, способных, кривляться, плакать, худеть и утолщаться, наматывать на себя странные шмотки и даже пускать через нос клубы перламутрового дыма. Буквенное стадо приближалось ко мне бочком, шатаясь, быстро перебирая лапками, как популяция хмельных пауков. Некоторые, правда, не имели для перебирания достаточного количества этих самых лапок... Такие, впрочем, совсем не терялись! Они целеустремленно подпрыгивали на одной ноге, что делало их похожими на торопливых инвалидов. Особенно преуспела в этом, заросшая шерстью, буква «Р», напоминавшая во время движения закаленного жизнью хромого матроса с тлеющей «цыгаркой» в углу кривого рта. За ним изгибаясь и ухмыляясь вальяжно прошествовала «Ч» – буква во фраке, с повадками интеллигента-извращенца. Буква «К» была зашита в безликий плащ, а раскрасневшаяся «О» обличена в открытое платье, которое ей шло. Буква «З» сверкала стеклами пенсне, «Ф» - хмурилась, а полупьяное «Х» развязно и нелепо кланялось во все стороны.

Как выяснилось, разбежались не только буквы, но и знаки препинания  - так, запятая лезла во все дыры своим крючковатым остреньким носиком.   Вопросительный и восклицательный знаки громко о чем-то спорили в соседнем сквере.

А огненные двоеточия катились с шипением по ночным проспектам, напоминая своим блеском сияние автомобильных фар.

Страдальчески морща свой широкий телескопический лоб распаренное, страдающее одышкой «Ш», бормотало, кряхтело и охало. Суетливо хлопая себя по несуществующим карманам, оно упорно протискивалась в первые ряды густеющей толпы офонаревших букв.

Серебряной каплей неслась в небесах заблудившаяся какая-то буква, какая –  понять было трудно...

А вот мохнатым членистоногим чудовищем размером с таз стала буква «Ж». Сладострастно прилепившись к розовому бутону остывающего фонаря, она, вернее «оно»,  гадко шевелилось, медленно устраиваясь где-то у меня над головой, роняя на асфальт зеленую тягучую слюну. Этого я никак не смог снести – я закричал и побежал прочь!

Я бежал, а за мной скакали на пришпоренных картонных лошадках –  тощие рыцари в развалившиеся ржавых доспехах. Ползли дымящиеся обезглавленные танки, волоча на веревочках свои закопченные сорванные башни.

Иные буквы напоминали унижено  ползущих пресмыкающихся, другие напротив гордо реяли победительными павлинами, расставив веером не то пальцы, не перья. Но никакая из них не вызывала во мне не малейшей симпатии. «Неужели эти буквы- зомби?»

Мир вокруг меня стал словно стекляннелым хрупким и затвердевшим. Все замерло и будто подверглось мгновенной заморозке. А потом вмиг снова оттаяло и я снова очутился в опасной близости от этих мелких оживших мертвецов, которые,  быстро действуя своими тонкими зазубренными лапками готовились окружить меня повалить и окончательно изгрызть.

Но я ошибался... Странной толпе, которая, то сгущалась, то редела, оказывается, было совсем не до меня. Каждый участник этого, несанкционированного митинга, очевидно, имел свою отдельную судьбу, хранил под грубой хитиновой оболочкой особую потаенную цель и, умело орудуя «низом» и «верхом», двигался, по своему личному маршруту.

Так буква «Щ» для того что бы влезть в  переполненный автобус изощренно втянула в себя хвостик и, согнувшись вширь и пополам, заскочила боком в тесный прогал между разболтанных дверей. Кстати, автобус сплошь был набит тоже буквами, которые, по всей видимости, активно пихались и царапались. За рулем сидела опять же буква, но более степенная и хитрая, презрительностью своей, в самом деле, напоминающая водителя городского автобуса.

Из-за этих моих сбежавших букв город весь наполнился роением и стрекотанием, рычанием, гудением и свистом.

Буквы-дворники, буквы-проститутки, буквы-школьники, буквы-собаки, буквы – слоны в зоопарке.  Букв стало вокруг так много, что я как-то среди них затерялся. В какой-тол момент я попытался остановить летящую к остановке миленькую буковку «Л». Но я осекся, поймав на себе ее надменный и холодный взгляд.

Да, следовало бы очень и очень потрудиться, что бы вернуть их всех обратно, на белый бумажный лист. Тем более все мои буквы перестали напоминать пляшущих жуков и разложившихся Дон Кихотов. Буквы изрядно подросли, окрепли, округлились, неплохо приоделись — стали передвигаться по городу с видом озабоченным и независимым, что, согласитесь, не располагает к каким-либо выяснениям. Но в чем же смысл этих буквенных маневров?

Я понял! Где-то в стороне, за невнятными дымами городских окраин, очевидно, ткался новый неведомый текст!

Не зря же к волнующимся буквам стали подходить автобусы забирая их куда-то крупными партиями! Не зря же значительная часть букв продолжала втягиваться  в отверстые пасти городских подземелий, над которыми царственно светилась рубиновое «М».

Как и прежде буквы передвигались не по одиночке, но неслись стадами, поэтому напрасно я пытался попридержать их. Зря тщился объяснить им, что спешить некуда, что они, видимо, забыли о том, кто они, что пора бы домой, и все в таком роде...

Пребывая среди кипящих толп, в самом центре проснувшегося города, я был ослеплен высоко воздетым разящим солнцем. Стоя на коленях, я умолял пробегавших мимо меня существ одуматься и вернуться на бумажный лист.
Вы, конечно, скажите, что я был не в себе! Что я был обдолбан, укурен, унюхан, ужран, сдвинут, свихнут или просто пущен по рельсам бреда? Но с того момента, как строчки сползли с моей рукописи, перелетели к открытому окну и ринулись в дремлющий город, с тех самых пор я и сам перестал верить в свою нормальность...»

Точность этого высокопарного повествования остается под большим-большим  вопросом. Скорее всего, наш герой, как только узрел разлетевшиеся буковки, принялся жадно преследовать беглецов, растопырив во всю ширь свои графоманские лапы. А поскольку затея изловить проказников провалилась, то наш борзописец плотно скрутил газету, и такой вот импровизированной мухобойкой мстительно переколошматил «мотыльков своих снов». Зная тугую натуру этого человека, я думаю — так оно и было... А потом уже возник сладкозвучный рассказ о человекоподобных буквицах, пред которыми наш автор, якобы, ползал на коленях. Впрочем, графоман он и есть графоман! Умерщвлять слова, припечатывая их к стене — таково его главное и любимейшее занятие.

К тому же, согласно последней моде литературные тексты нужны лишь затем, чтобы своим напряженным противоестественным существованием превозмочь неоспоримое ничтожество своих составителей. Ничего не поделаешь: пост, батюшка, модернизм!

«Проснулся я ночью, во тьме, совершенно разбитый с разбитым сердцем. Проснулся среди пыльных книг и пустых тетрадей.

Далекими недостижимыми садами эдема блестели огни окраин. А трагический чан медной луны зашел за черный шпиль ступенчатой сталинской  высотки.

Тайно колыхались в темной глубине города прозрачные невидимые сады и ступенями с небес нисходил таинственный свет –  тихо проникал в комнату, беззвучно искрился в моей старой медной чернильнице... »

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса