Органон : Литературный журнал
 

проза
Блогосфера Органона

 

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ФЕДОРА НИКОЛАЕВИЧА
04.08.2008 : ЕКАТЕРИНА БАСМАНОВА

 


"Тридцать два, тридцать три... тридцать пять, а всего должно быть сорок две", - как нелегко давался Федору Николаевичу этот подъем два года назад, когда он только-только перенес инфаркт. Но в то время с ним была его Валентина Степановна, и этот трудный путь по лестнице до дверей своей квартиры они преодолевали вместе. Теперь Валентины Степановны уже не было рядом, а Федор Николаевич шагал уверенно, но по старой привычке все еще считал ступеньки.

Федор Николаевич вошел в квартиру. Обычные тишина и мрачная неподвижность царили повсюду. Не медля, Федор Николаевич разулся, повесил пальто в шкаф. Подумать только, ведь недавно здесь было светло и уютно, с кухни слышался звонкий голос Валентины Степановны, пахло котлетами, запеканкой или другой вкусной едой. И как так могло получиться, что она, всегда здоровая и крепкая женщина, к тому же, на три года младше его, ушла из жизни раньше своего больного семидесятилетнего супруга? - Федор Николаевич не мог понять. Он только знал, что вот уже год, как ее не было, и с этим ничего нельзя было поделать.

Федор Николаевич включил свет и прошел на кухню. Сегодня день был не совсем обычный - сегодня должен прийти сын. Не то что бы в гости, скорее - по делу, но имело ли это значение? Появление в доме Федора Николаевича сына было событием, нарушающим привычный распорядок вещей, и не только сам визит, но и ожидание визита было приятно старику.

Федор Николаевич поставил на плиту чайник, затем достал из шкафа баранки, карамель, сахар-рафинад и насыпал все в конфетницу. Было нестерпимо тихо - и радио не включишь. Старое, оно сломалось три месяца назад. Тогда Федор Николаевич хотел было недорого купить другое, но сын отговорил его, пообещав отдать свое, которое все равно не слушает, и Федор Николаевич терпеливо ждал с тех пор. Вчера сын позвонил и сказал, что покупает новую машину, а старую хочет поставить к отцу в гараж. Он также вспомнил про радио и обещал принести. В последнее время отец и сын с сожалением замечали, что отношения между ними из близких, родственных постепенно превращаются в какие-то практичные, официально-деловые.

В дверь позвонили, и Федор Николаевич пошел открывать.

- А, Саша? Заходи!

Высокий, сутуловатый мужчина снял шапку, стряхнул с нее капли дождя и широко шагнул через порог квартиры.

- Вот, принес! - даже слишком торжественно сказал он и положил на комод сверток с радиоприемником.

- Спасибо! Спасибо! - искренне благодарил отец.

Они были и похожи, и нет друг на друга. Крупные и простые, довольно грубые к старости, черты лица отца, соединившись с тонкими материнскими чертами, в лице Александра приобрели остроту и даже некоторое изящество. Но родственное сходство все равно не сложно было усмотреть. Федор Николаевич был белоснежно сед; седина в волосах его сорока двух летнего сына была едва заметна, но тот уже начинал лысеть. Александр был высок, узкоплеч, астеничен, в то время как отец его был приземист, а в молодости - еще и крепок и плечист.

- Как ты себя чувствуешь? - как того требовалось спросил отца сын.

- Нормально... все в порядке, - кратко ответил отец, не желая заводить неприятный разговор о своем здоровье.

- А я вот на прошлой неделе приболел, простудился где-то, кашляю до сих пор, - сказал сын.

- Я чай согрел, - предложил отец, и Александр понял, что от чая нельзя отказаться.

Они сидели вместе, в мрачной, темной комнате за большим круглым столом, накрытым матерчатой скатертью, а поверх нее - клеенкой. Федор Николаевич наливал чай в блюдце, затем брал кусок сахара и раскалывал его щипчиками. Александр ждал, пока его чай остынет в чашке. Они уже не удивлялись, что в разговоре между ними возникла пауза, и, не смущаясь, ждали ее окончания. А ведь таких перерывов не случалось, когда была жива Валентина Степановна, умевшая с непринужденностью заполнять свободное пространство в любой беседе. Только после смерти матери в отношениях между отцом и сыном стали возникать натянутость и напряженность.

Александр знал, что молчание как обычно прервет отец, причем прервет его теми неудобными, прямыми вопросами, на которые непременно нужно будет отвечать. "И зачем только он колет сахар щипцами?", - подумал Александр раздраженно.

- Ну, как дела? Как работа? - спросил отец обыкновенно.

- Да все в порядке, отец... Ты же знаешь, я работаю... - пространно, словно бы оправдываясь, ответил сын.

Федору Николаевичу не понравился такой ответ. Работа в его понимании была вопросом первостепенной важности. Именно на работе зиждилась жизнь честная и простая, и нельзя было говорить о ней так, как только что сказал его сын.

Дело же было в том, что несколько месяцев назад Александр оставил свою привычную, "как у всех" работу, и занялся тем, что загадочно именовалось им "бизнесом" или "делами". Это была работа нерегулярная, всегда разная, с участием друзей и людей совсем незнакомых: кто-то кому-то что-то продавал, отвозил, отгружал, строил... Вся эта непонятная суета казалась Федору Николаевичу сомнительной, и он желал бы, чтобы его сын поскорее прекратил ее и нашел себе работу, какая была у него прежде. Но Александр уже вошел во вкус. Его новая, неразмеренная жизнь была на удивление вольной, свободной от всяких окладов и трудовых распорядков. На первый взгляд Александр рисковал не найти себе занятия на завтрашний день, на деле же работа почти всегда находилась. Более того, от "бизнеса" он получал доход больший, чем от брошенной им работы. Так что жизнь как никогда лучше устраивала Александра, и он ничего не хотел в ней менять.

- А ты все-таки подыскал бы себе работу... постоянную, - сказал отец с несвойственной ему осторожностью.

- Ты же знаешь, у меня есть работа, - нервно возразил Александр; нестройные, истеричные нотки зазвучали в его голосе.

- Что это за работа: купи-продай, - проворчал отец.

- И вовсе не купи-продай, не только это, - нескладно начал сын. - Это бизнес, тебе не понять, но сейчас многие занимаются этим. Между прочим, так можно реально больше заработать, чем вкалывая на других. Времена изменились, неужели это не ясно?! - довершил Александр, как ему показалось, удачно.

"Времена изменились? - задумался старик. - Врешь!" Ему время давно уже казалось расколотым надвое. Первый временной отрезок включал в себя его молодость, силы и здоровье, семейное благополучие и спокойную жизнь, второй - старость и болезнь, бедность, одиночество. Это случилось в девяностые, когда одно время сменило другое и тогда всем было одинаково тяжело. Чья-то жизнь и изменилась с тех пор, но для таких как Федор Николаевич все осталось по-прежнему, и даже надежды они не могли себе позволить. Потому Федор Николаевич полагал, что именно он, чье сознание не затуманено пустыми мечтаниями, может объективно оценивать теперешнее время. И он судил свой век и осуждал его. Всякие же надежды сына на ближайшее благополучие казались ему обманчивыми и несбыточными.

- Ну, поступай, как знаешь... - коротко ответил Федор Николаевич сыну.

Это в последнее время он взял манеру отвечать так. Александр знал, что этот ответ - лишь отказ от обсуждения, отец остался при своем мнении, а взгляд, которым он теперь смотрит в блюдце, это, наверняка, недовольный, осуждающий Александра взгляд.

Сама собою, вновь воцарилась пауза.

"И чего это он стал таким сердитым? - размышлял Александр. - Наверное, это старость, - попросту заключил он". Старость ассоциировалась у Александра с умиранием, но он не имел привычки думать о смерти.

- Четыре часа - давай новости посмотрим? - предложил Федор Николаевич и включил телевизор.

Телевизор у него был старый, с фанерным корпусом и подсевшей трубкой. Да и вся мебель в квартире была отслужившей: шкафы имели вид потертый и облупившийся, из дивана пружины торчали так, что на нем неудобно было сидеть; даже шторам на окнах было лет двадцать. Многие из этих вещей были хорошо знакомы Александру, ведь когда-то, новые и красивые, они составляли часть его светлого детского мира, а теперь вот, старые и угрюмые, доживали свой век с его отцом.

"Да, старики сами стары и все вокруг них старое", - подумал Александр и удивился лаконичности этой случайной, оправдательной мысли.

А по телевизору тем временем шел один репортаж за другим: снова изменились цены на нефть, из США прилетела делегация с официальным визитом; несколько высокопоставленных чиновников, с видом щедрых благотворителей, выделяли мизерные суммы на социальные нужды. Все передаваемое было небезразлично Федору Николаевичу, казалось, все это касается лично его, Александр же, напротив, смотрел новости без интереса. Он заметил на лице отца выражение настороженного, опасливого недоверия, видел, как точно струны, попеременно напрягаются морщинки на его лбу.

- Все развалили... и работать не хотят! - так прокомментировал Федор Николаевич репортаж о банкротстве завода в Брянской области, но Александр отнес это замечание и на свой счет.

"Ну, вот опять: кто развалил? Кто не хочет работать? Да наконец, что в этом постыдного? - спрашивал он себя. - И многие теперь не хотят работать, что же, всех осуждать? Вы вот вкалывали, надрывались, ну и что из этого вышло?" - тут Александр осекся, так как далее следовали мысли, явно оскорбительные для отца. Они и ранее без стеснения формулировались им, но здесь, в присутствии отца, в его доме, он счел их неуместными. Однако приятное чувство детской победы уже согревало его.

Отец же не уставал комментировать:

- Вот толстая морда! - эта грубая характеристика причиталась, кажется, какому-то депутату.

Александр с любопытством посмотрел на экран: у обруганного политика и правда было круглое, пухлое лицо, впрочем, такое могло оказаться и у самого обычного человека. "Но и что он так обозлился? Что вот этот конкретный человек ему сделал?" - недоумевал Александр. Но и это имело свое объяснение.

Когда распался СССР и известные несчастья произошли со страной, сокрушенный Федор Николаевич задался вопросом: в чем причина этих бед? Объяснения через ошибки в идеологии или несовершенства планового хозяйства он отвергал: по его мнению, виновным всегда оказывался человек. Но определенно, виноваты не были люди, с которыми Федор Николаевич жил и работал, честные и простые, пострадавшие не менее чем он. Преступниками казались другие - сытые люди с экрана, получившие от чужого несчастья только выгоду. Федор Николаевич не знал всех имен этих людей, но это было и не важно - он за одни лица уже ненавидел их.

- Был бы Сталин жив, он бы их всех к стенке поставил! - довершил отец. Лицо его передернулось, словно под кожей пробежал электрический ток.

"И откуда такая эмоциональность в его возрасте? К чему весь этот негатив?" - удивлялся сын. Родной отец был абсолютно непонятен ему. Непонятны были его взгляды, его чувства, переживания, непонятна была сама его старость. Александр с ужасом подумал, что между ним и отцом связь теперь только какая-то примитивная, биологическая, духовной же связи нет никакой. Биологическая связь проявлялась в том, что Федор Николаевич был отец, а Александр - сын. Федор Николаевич был очень стар, старо было его тело. Александр знал, что в случае болезни отца ему, как человеку близкому, надо будет ухаживать за отцом, его телом, а в случае смерти отца - его похоронить.

- Куда мы катимся? Как будем жить? - сокрушался у телевизора Федор Николаевич.

Апокалипсические прогнозы отца только раздражали Александра. Если слушать отца, то все кругом плохо, а будет - еще хуже. С этим Александр никак не мог согласиться, ведь пусть не на далекое будущее, но на самые ближайшие дни, у него были планы с надеждой на успех. "Ему-то что - ему семьдесят лет, а мне жить еще", - банально - эгоистично подумал сын.

Последним передавали прогноз погоды.

- О, завтра холодно будет, и ветер, - сказал отец, зажег свет и выключил телевизор.

"Вот, даже погода у него плохая!", - подметил Александр. В кармане у него зазвонил мобильный телефон.

- О, привет, - ответил Александр, - а ты чего звонишь? ... во вторник в десять?.. а чего хочет?..

Разговор шел как будто бы по делу, хотя по обрывкам речи содержание его трудно было разобрать. Сын, согнувшись над телефоном, расхаживал по комнате взад-вперед расхлябанной, качающейся походкой, какую Федор Николаевич ранее за ним не замечал. Александр с показной уверенностью бросал в телефон скупые, убогие фразы, только самые необходимые для разговора. Да и говорил он необычно - неровно, в интонациях подростка, у которого ломается голос.

- Ну, ты там сразу не соглашайся... узнай, что они предлагают... Да ну... не надо этого... Все гораздо проще... Ну все, давай, пока... - и Александр закончил разговор.

"И это его дела?", - усомнился отец. Сын же после телефонного разговора ощутил себя увереннее: "Пусть видит, что я работаю", - подумал он.

При свете лампы комната не казалась такой мрачной, как несколько минут назад.

- А что, ты полки перевесил? - спросил Александр безо всякой причины.

- Да, еще несколько месяцев назад, - ответил отец.

Александр смутился: неужели он так давно не был у отца? Да нет же, был в прошлом месяце, просто полок не замечал.

- А я раньше и не видел. Да, так лучше стало. А что, водонагреватель-то тебе починили?

- Нет, сказали, уже нельзя отремонтировать - нужно менять, - вздохнул отец.

- Ну, если нужно купить, я, собственно, могу, - неуверенно начал Александр.

- Да нет, не нужно. В конце концов, они мне должны как ветерану труда и инвалиду бесплатно предоставить - я узнавал, - сказал отец твердо, но озабочено.

* * *

Мрачная, убогая квартира закономерно стала для Федора Николаевича местом его постоянного пребывания, его кельей, почти - местом заточения, но также и убежищем. Невзирая на аскетизм и неудобство, в этих стенах Федор Николаевич чувствовал себя много увереннее и комфортнее, чем за их пределами, где окружающее день ото дня становилось все более и более враждебным ему. Враждебна была лестница в подъезде и крыльцо без поручней; машины, припаркованные на тротуаре, которые приходилось обходить; враждебен был ветер за поворотом дома, насквозь продувавший старое пальто; враждебны мальчишки во дворе, громко кричащие друг другу не всегда приличные слова; враждебны аляповатые сверкающие вывески магазинов, а также и цены в этих магазинах, враждебны были и многие другие вещи. Небольшой подмосковный город сильно изменился за последние годы, так что, выходя на улицу, Федор Николаевич не узнавал его. Полный магазинами, торговыми палатками, кафе, игровыми клубами, шумный и навязчивый, город казался Федору Николаевичу захваченным, оккупированным недругами, и едва ли возможно было возвратить ему прежний, привычный вид.

Поэтому покидал свой дом Федор Николаевич только по необходимости: за продуктами или лекарствами, в хорошую погоду - для прогулки в сквере. В этот вторник у него была особая забота - нужно было ехать в центр города, чтобы разрешить, наконец, один жизненно важный вопрос.

Придя в учреждение, Федор Николаевич занял очередь в сорок седьмой кабинет. Перед ним ожидали еще несколько пожилых женщин и мужчина, по виду из неблагополучных. Все посетители расположились на стульях по одну сторону узкого коридора, по другую же находилась затворенная сорок седьмая дверь. Крашенная белой краской, дверь была желтой от старости. Федор Николаевич не любил такие двери, в своих воспоминаниях не связывая с ними ничего хорошего. Таковыми были двери больниц и прочих небогатых учреждений; они обыкновенно стояли закрытыми и отворялись только по крайней надобности. Тяжелые, они быстро и плотно закрывались, не позволяя никому за себя заглянуть.

В сравнении с дверью коридор, с его ощутимым сквозняком, казался лишь местом безопасного ожидания. Но царившая в коридоре атмосфера томительной неопределенности была так нестерпима для сидящих здесь, что желанием попасть за заветную дверь наполнялась каждая их минута.

- Вы к Зинаиде Павловне или к Жанне Сергеевне? - спросила одна из пожилых женщин у Федора Николаевича с надеждой на более длинный разговор.

- Да я не знаю точно, мне сказали - в сорок седьмую комнату. А что, там их двое? - растерянно ответил Федор Николаевич.

- А как же, конечно двое, - удивилась женщина его неосведомленности. - Жанна Сергеевна с направлениями из пенсионного фонда принимает. А вы по какому вопросу?

- Да... по бытовому.

- Ну, тогда вам к Зинаиде Павловне надо...

Тут дверь отворилась, прервав говорящую:

- Что, уже все? Можно входить? - и пожилая женщина резво вскочила со стула и проскользнула в кабинет.

Очередь Федора Николаевича приближалась, но тут тревожная навязчивая мысль овладела им: а вдруг, ему откажут? Мысль эта возникла закономерно, ведь в жизни Федору Николаевичу было отказано практически во всем: в здоровой и спокойной старости, подобающем возрасту почтении, удобстве и уюте дома, хорошей еде. Причин для отказа Федор Николаевич теперь видел множество: возможно, заявление составлено не по форме (хотя и не было никакой обязательной формы для заявления), или собраны не все документы (хотя все возможные документы были собраны)... Об удовлетворении своих требований Федор Николаевич и не мечтал, а страшившей его мысли об отказе мог противопоставить только свое представление о том, как он возмутится ему. И сейчас, когда отказа еще не было, возмущение уже нарастало в нем. Федор Николаевич почувствовал, как участилось его сердцебиение, услышал шум в ушах, что означало повышение давления. Но подошла его очередь, и нельзя было уйти. Собравшись с силами, он направился к двери. "Зинаида Павловна, Зинаида Павловна...", - не надеясь на память, повторял про себя Федор Николаевич так, как школьник повторяет урок прежде, чем идти отвечать.

Зинаида Павловна оказалась полной, немолодой женщиной с лицом некрасивого выражения. Федор Николаевич поздоровался, ему вяло кивнули в ответ и как будто бы предложили сесть.

- Я проживаю в доме 26 по улице Ленина, звонил вам вчера по поводу поломки... - начал Федор Николаевич с положенной в таких обстоятельствах робостью.

- Постойте, как вас зовут? - достаточно резко перебили его.

- Федор Николаевич Кораблев.

Зинаида Павловна пробежала глазами по лежавшему перед ней листку.

- Да, вы записаны, - сухо сообщила она, проставив галочку напротив фамилии Федора Николаевича. Вероятно, запись имела здесь какое-то значение.

- Так вот, - заново начал Федор Николаевич. - У меня в квартире сломалась старая газовая колонка. У нее срок службы истек, починить нельзя - есть заключение. Так я бы хотел поменять ее на новую.

Зинаида Павловна как-то двусмысленно поморщилась.

- Когда вы подавали заявление? - громко и резко спросила она. Зинаида Павловна всегда разговаривала со стариками подобным образом, чтобы, на случай их глухоты, не утруждать себя повторением.

- Я его еще не подавал, сейчас принес - вот, - протянул Федор Николаевич исписанную крупным почерком бумагу.

И без того не слишком радушное выражение лица Зинаиды Павловны еще более изменилось к худшему.

- Хорошо, давайте - я посмотрю, - сказала она так, словно делала одолжение. Собственно, на ее взгляд, так оно и было. Ведь служба здесь во все времена представлялась не исполнением обязанностей, а совершением одолжений. И даже когда выходило постановление, предписывающее те или иные действия в качестве обязанностей, непременно придумывался и новый повод для одолжений. Устанавливались нерабочие дни или длительный обеденный перерыв, в которые, конечно, могли принять, но только из одолжения; придумывались сложные формы для заявлений, так что невозможно было при заполнении не допустить ошибки или помарки, и тогда написанные с огрехами документы принимались, конечно, но исключительно из одолжения; устанавливалась предварительная запись, без которой могли и не пустить, а могли и сделать одолжение...

- Так вы хотите, чтобы вам установили новый газовый водонагреватель? - уточнила Зинаида Павловна, прочитав заявление, словно бы оно в том и не состояло.

- Да, совершенно верно, - напряженно ответил Федор Николаевич.

- И что, у вас нет средств, чтобы приобрести его самостоятельно? - недоверчиво спросила она.

- Нет, конечно, - в недоумении, печально улыбнулся Федор Николаевич. - Я же все описал, и справки приложил - ниже прожиточного минимума...

- И что, дети вам не могут купить? - настойчиво продолжала Зинаида Павловна.

- Нет, но мне же по закону полагается! - возмутился Федор Николаевич. Он не знал точно, полагается или нет ему по закону, но твердо чувствовал, что по справедливости - должно полагаться, и этого, в его понимании, было вполне достаточно.

Лицо Зинаиды Павловны скривилось - ссылки на законодательство здесь не любили до ужаса, считая их сущей бестактностью или уж вовсе неприличием.

- Ну, если вы так хорошо законы знаете! - не без издевки сказала Зинаида Павловна. - Я вас, конечно, поставлю на очередь. Но имейте в виду, что перед вами сто с лишним человек. У нас по два года ждут.

"Вот оно!", - подумалось Федору Николаевичу. Он почувствовал, как горячая волна подступила к его лицу и обожгла его. В ушах зашумело сильнее. "Но как же так...", - возмущение быстро взрастало в нем, перехватывая дыхание. Говорить стало сложнее.

- Но я ведь инвалид, - попытался сказать он с расстановкой.

- Инвалид? Вы - инвалид третьей группы, а у нас инвалиды первой по полгода в очереди ждут, - ответили ему. - Вот, например, Ловцов, - Зинаида Павловна вытащила чужое заявление из лежавшей на столе пачки с бумагами, - Инвалид первой группы, ветеран войны - тоже на очереди. Что же, я должна ему не дать, а вам - дать? - как жестока была эта ее арифметическая беспристрастность.

"Что же это такое?" - в смятении думалось Федору Николаевичу.

- Но как же, мне же полагается... - выговорил он.

- Еще раз говорю, у нас в очереди инвалиды первой группы, - упрямо заявила Зинаида Павловна.

Федор Николаевич был в замешательстве: есть некий инвалид Ловцов, а Федор Николаевич, выходит, своим желанием получить новый нагреватель вредит ему? Федор Николаевич виноват? Но если Федор Николаевич окажется настойчивым, обратится к руководству Зинаиды Павловны, будет ссылаться на закон, и, в конце концов, обогреватель предоставят ему, то, выходит, он только отберет его у Ловцова, такого же несчастного старика, как и он сам? А Зинаида Павловна, неужели она не причем, и не берет на себя никакой ответственности, а все только на нем? Федор Николаевич оказался в нравственном замешательстве. "Нет, - подумалось ему, - не может быть так, тут не я, ни Ловцов не виноваты, но кто тогда? И отчего они никогда своей вины не признают, и, циничные, не проявляют участия?"

- Нет, вы не правы, вы должны мне колонку предоставить! - сказал Федор Николаевич с внезапной уверенностью.

Но Зинаида Павловна считала разговор оконченным и более слушать его не хотела:

- Я же вам сказала, я поставила вас на очередь - все!

- Нет, но я... - попытался продолжить Федор Николаевич.

- Вы всех задерживаете - там еще люди ждут! - сурово, даже грубо, сказала Зинаида Павловна.

И здесь-то Федор Николаевич оказался виноват, он опять кому-то мешал, претендовал на чужое.

За годы работы в учреждении Зинаида Павловна научилась равнодушно отказывать и этой совей способностью она гордилась как ценным профессиональным качеством. Так некоторые люди кичатся умением быть чрезвычайно строгими с детьми, полагая это особой доблестью.

- До свидания, - еще раз резко сказала Зинаида Павловна. И Федор Николаевич вышел из кабинета, потому что не имел более сил говорить. Он опустился на стул в коридоре ожидания, но здесь, среди людей, полных надежд, ему, потерявшему всякие, было тяжело. Теснясь в автобусе, он добрался до дома, с трудом преодолел лестницу. Легче Федор Николаевич почувствовал себя нескоро, только после того, как принял лекарство.

* * *

Несколько раз в неделю Федор Николаевич ходил к Лидии Егоровне. Лидия Егоровна была подругой его умершей жены, и не слишком-то любил ее Федор Николаевич при жизни Валентины Степановны. Лидия Егоровна жила одиноко и теперь была серьезно больна, так что Федор Николаевич взял за правило навещать ее и помогать по хозяйству. Федор Николаевич и Лидия Егоровна были людьми очень разными, но годы так уравняли их, что всякие различия: в характере, взглядах на жизнь, даже в поле, - не имели теперь никакого значения, общей же была скудная, безнадежная старость.

По пути к Лидии Егоровне Федор Николаевич покупал для нее продукты. Заходил он обычно в один и тот же магазин - ближайший к дому Лидии Егоровны. Это был супермаркет: новый, ярко оформленный, с неплохим ассортиментом. Проходя мимо высоких, красивых стеллажей с разнообразными продуктами, Федор Николаевич для себя и Лидии Егоровны брал всегда самые дешевые, из которых складывался его обычный, небогатый набор. У кассы Федор Николаевич терялся, медленно выкладывал товар из корзины, до последней копейки пересчитывал сдачу, в общем, задерживал стоявших позади него молодых, нетерпеливых людей, вызывая у них молчаливое раздражение.

На второй этаж магазина по скользкой, сделанной под мрамор лестнице, Федор Николаевич поднимался не часто. Здесь располагалась галерея из небольших, ярких павильонов, где торговали одеждой, косметикой, бытовой техникой, посудой, и прочими непродовольственными товарами. Все продаваемое имело претензионный, броский вид, а потому шло втридорога. Товары эти были Федору Николаевичу не по карману, да и не по вкусу, на них имелся свой покупатель - молодой, неразборчивый и падкий. Все эти легкомысленные двадцати-, тридцати-, сорокалетние люди одинаково казались Федору Николаевичу неразумными детьми. "Глупые, - думал о них Федор Николаевич. - Зачем все это - бессмыслица, пустая забава? Дали вам игрушку, а вы и рады! Вкусная еда, яркая одежда, подержанные машины, а кто из вас, скажите, может заработать на квартиру? А сколько нынче стоит вырастить и выучить детей? Думаете, будет лучше? Надеетесь? Что ж, играйте, пока дозволяют!" Так полагал Федор Николаевич, но дети не слушали его. Здесь, среди блестящих павильонов, жизнь начинала казаться им полной и как никогда яркой - а они всегда такую хотели! Их счастье было некрепким, приторным, почти ненастоящим, но, доступное каждому, достигалось без особого труда. "Не мешайте нам, мы счастливы! - могли бы ответить дети. - Отстаньте, наконец! Вы уже пожили свое, так дайте и нам! Что вы вечно жалуетесь, жалуетесь на все: на жизнь, здоровье, наше к вам отношение? Все юродствуете, одеваетесь так, что жалко смотреть! Так ли уж вы бедны, как говорите? Но даже если так, неужели, мы в этом виноваты? Ну, отойдите же, не мешайте нам развлекаться!"

Позвонив в дверь к Лидии Егоровне, Федор Николаевич ожидал с минуту, но, поняв, что, возможно, и не откроют, отыскал у себя ключ и сам отпер дверь.

- Это ты, Федор? - услыхал он дребезжащий, болезненно-слабый голос из комнаты, едва ступил в коридор.

- Да, - отозвался Федор Николаевич.

- А я думала, это соседка звонит. Плохо себя чувствую сегодня и не стала открывать, тяжело вставать... - не дожидаясь появления Федора Николаевича в комнате, сетовал голос с нетерпением одинокого человека.

Федор Николаевич занес на кухню сумки с продуктами. Воздух в квартире был кислый, спертый, пахло лекарствами.

- Что-то душно у тебя, я форточку открою?! - крикнул Федор Николаевич в комнату.

Лилия Егоровна вздохнула недовольно:

- Открой, только не ширко!

Зайдя в комнату, Федор Николаевич увидел Лидию Егоровну: одетая в домашний халат, она сидела на кровати, растрепанная и бледная. Приходя к Лидии Егоровне, Федор Николаевич замечал, что раз от разу ей не становится лучше; она казалась ему все более болезненной и осунувшейся, в лице ее виделось больше синевы. Была ли Лидия Егоровна действительно больна, или это старость приобрела такую болезненную форму? Врач советовал Лидии Егоровне чаще бывать на свежем воздухе, но она почти не выходила. Однако охотно принимала множество лекарств, которые, большей частью, были дешевы и бесполезны.

Лидия Егоровна была одинока, но не страдала от одиночества. Возможно, присутствие рядом молодых и здоровых только бы оттенило ее печаль, сделало ее несчастнее. В отличие от большинства стариков Лидия Егоровна плохо помнила прошедшее, вследствие чего не могла найти утешение в воспоминаниях. Она жила настоящим, безрадостным днем и чувство жалости к себе было сутью этой жизни.

- Как ты себя чувствуешь? Врач приходил на неделе? - спросил Федор Николаевич сочувственно, но без сентиментальности, со старинной мужской сдержанностью.

- Хуже я себя чувствую, особенно последние несколько дней. Погода меняется - давление скачет, - сказала Лидия Егоровна неровным, дрожащим голосом. - Да и спина у меня болит, и в руку отдает, голова кружится и в ушах звенит...

Федор Николаевич как всегда терпеливо выслушал ее жалобы, не прерывая и о своем здоровье не делая замечания.

- Ну, а врач что сказал? - спросил он.

- Да что он скажет? Все то же, ничего нового, - ответила Лидия Егоровна плаксиво. - Ни больно то мы кому нужны, такие старые, чтобы время тратить на нас. Были б молодые! А тут, скорую лишний раз вызовешь и ругаются на тебя - зря вызвала, не так уж тебе и плохо... - пошарив в кармане, Лидия Егоровна достала большой и мятый носовой платок.

- Да, никому мы теперь не нужны, - согласился Федор Николаевич сухо и коротко. - Но все равно, надо держаться, - помолчав, тихо добавил он.

- Держаться... Умру я скоро! - воскликнула Лидия Егоровна и уткнулась лицом в платок.

- Ты это брось! - строго сказал ей Федор Николаевич. - Кто знает, кому и когда... ты вот лучше скажи, дочь приходила к тебе? - поскорее сменил он предмет разговора, и Лидия Егоровна подчинилась.

- Приходила, - кивнула Лидия Егоровна, пряча платок обратно в карман. - Приносила продукты, спрашивала, не нужно ли чего, но только... только грубая она какая-то стала в последнее время. Разговаривает со мной резко, в повышенном тоне, слово не дает сказать, словно я дурочка какая! Все говорит, старые как дети, но разве мы дети? Ведь такую жизнь прожили!

- Нет, мы не дети, - подтвердил Федор Николаевич. - Да и дети теперь не то, что мы.

- Вот уж точно! - подхватила Лидия Егоровна. - Вон у меня за стенкой молодежь живет - все колобродят вечерами. То музыка у них, то визги, то смешки. Да разве мы так себя вели нескромно?!

- Да, - согласился Федор Николаевич, - но ведь тоже, не все. И здесь еще нужно присмотреться...

- А по мне, так и нечего тут смотреть! - отрезала Лидия Егоровна.

- Вот я и думаю, что же дальше будет? - вздохнул Федор Николаевич.

- Нам-то теперь что об этом задумываться? Пусть теперь другие думают - нам то не все ли равно? Мы свое прожили!

Но не тем человеком был Федор Николаевич, чтобы ему было все равно.

* * *

Диме, сыну Александра Кораблева и внуку Федора Николаевича, нравилось бывать у деда. И вовсе не казался ему Федор Николаевич упрямым, привередливым стариком, как, случалось, говаривал о нем отец. Диме льстило, что дед расположен к нему, как ни к кому другому в семье, нравилась его простая, безыскусная манера разговора. Ведь не взирая на разницу в возрасте, дед разговаривал с ним как с равным. Может быть от того, что у деда уже не было времени на церемонии? С отцом все было иначе. И хотя Александр Кораблев, которому едва минуло сорок, тоже начал заговаривать о старости, - его старость являла собой лишь ощущение первого физического увядания, а потому была ненастоящей, сильно преувеличенной. Александр вспоминал о ней, когда у него прихватывало спину или когда в споре с сыном не находил более веского аргумента. Так что старость Александра была для него самого, а Федора Николаевича - для других. Единственное, чего смущало Диму в его визиты к деду, это разговоры о политике - эмоциональные, нервоистощающие - без них, однако, не обходилась ни одна их встреча, как и в этот раз:

- Нет, ты посмотри, что делается в стране. Люди живут в общей массе бедно, кругом преступность, коррупция, даже в армии бардак... И что же, это нормально? Говорят, что стало лучше, но я убежден, это временное улучшение. Скоро будет опять как в девяностые! - тревожно говаривал старик.

- Да может, все в порядке будет, дед? - мягко успокаивал его внук.

Дима политикой не интересовался, полагая собственные заботы гораздо более важными. Он учился, работал, чтобы платить за обучение, и на развлечения ему хватало времени.

- А я вот размышляю, - продолжал дед расстроено. - Как только вы жить будете? Я-то не увижу, а вы! В какой тяжелый век вы родились!

Дмитрий обыкновенно не задумывался о тяготах своего века, будущее также не пугало его. Он размышлял, как по окончании обучения переехать в другой город и найти хорошую работу, как взять кредит на машину и квартиру, - он спокойно и рачительно думал о том, о чем его родители только бы вздыхали. Можно было бы назвать такое отношение к жизни стойкостью, но он ничем таким его не полагал и считал самым нормальным и обыкновенным. Старшие могли бы счесть это за юношескую романтику, которая непременно проходит с возрастом, но в нем не было ни грамма романтического, все его планы были глубоко практичными, согласованными со здравым смыслом.

- Но как у тебя в институте-то дела? - спросил дед.

- Да все в порядке, - ответил Дима. - Сессию сдал без троек.

- Ты, главное, учись! - настойчиво советовал дед.

- Хорошо, - отвечал Дима, с дедом ему нравилось соглашаться.

- Карьера, деньги - это не важное. Лучше вести жизнь небогатую, но честную! - говорил старик.

* * *

В пятницу к вечеру, окончив дома все дела, Федор Николаевич сел писать очередное прошение о замене колонки. С самого утра этого дня он чувствовал себя неважно, но, не имея привычки откладывать дела на завтра, с письмом не желал временить. Он начал правильно официально: в такое-то учреждение, такому-то лицу; написал, как положено: ветеран труда, инвалид, "проживаю в доме по улице Ленина с 1959 года..." К середине же письма, когда требовалось обозначить крайнюю нужду в нагревательном приборе, Федор Николаевич остановился и глубоко, тяжело задумался. А ведь всего-навсего надо было формально и кратко, через запятую, указать причины и жизненные обстоятельства, превратившие его в просителя. Но здесь Федор Николаевич отвлекся, вспоминая свою жизнь, не слишком легкую, вспомнил Валентину Степановну, свою недавнюю болезнь, всю тяжесть последних лет. Однако нужно было писать, и Федор Николаевич писал, много, не останавливаясь, а когда закончил и прочел - обнаружил, что написанное большей частью не относится к делу и в таком виде никак не может быть отправлено. Между тем Федор Николаевич сильно утомился, плохо себя чувствовал, а потому решил-таки отложить письмо до следующего дня. Но отложить тяжелые мысли он уже был не в силах. Взволнованный и растревоженный, он лег спать поздно и не приняв лекарств.

К утру Федора Николаевича не стало.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса