Органон : Литературный журнал
 

поэзия
Блогосфера Органона

 

Икар
12.03.2009 :
АНАСТАСИЯ САРКИСЯН

 

Икар

Фаэтон не чувствовал ни сверху ни снизу бездны

и в этом его отличие от Икара.

Бездна, как зрение, дается нам безвозмездно,

то есть – даром.

 

Бездна есть зрение, то есть, enfin, талант

не просить пофорсить у папаши Гелиоса лимузин,

а видеть в солнце свой Варшавский Канал

и захлебнуться в его золотой (черно-белой, то есть) грязи.

 

Фаэтон, превысив скорость, налетел на рекламный щит,

сулящий мегатусовку в клубе

«Горизонт», так что там его теперь по кускам собирай-ищи,

а Икар… он никогда девиц не целовал в губы….

 

Мой дорогой, Икар потому упал,

что человек в эйфории в принципе обиден для всех вокруг:

у него сердце и так разбухшее, как в кипятке крупа,

и не способно вместить ни сострадания предков, ни драм подруг.

 

А счастье Икра было так велико,

что вся Вселенная была им оскорблена….

Мой дорогой, всего через один миллион двести пять веков

та звезда, что сейчас вдребадан пьяна

 

от рождения своего тела, как школьница-выпускница,

погаснет. Икар был первым, кто ввел в обиход финиш!

Этот опыт – в теле моем и твоем, как скрипящая половица

и ее уже никаким долотом не вынешь.

 

Литл  таун

Маленький городок – камера хранения с пятиэтажными чемоданами.

В одном из них – корейковские миллионы.

Здесь поневоле увлечешься Шиллерами и Ростанами,

сидя по самые ухи в полыни. Ионы

 

рыбачьих лодок плывут в электронном облаке

монастырских озер. На берегу свободные радикалы

рыбацких жен говорят: это вобла! те

рыбы, кому сие пророчат, как нелегалы

 

спешат эмигрировать в ближайший заросший пруд,

что сильно отдает холстами второй половины века

позапрошлого. Шипит грязноватый «Брют»,

но ряска не рвется, а дергается, как веко,

 

подобьем которого затянуто небо над городком;

по Цельсию и Паскалю он близится к Чевенгуру,

по шкале же «Роза» - семь верст да лесом до «точка com»,

что и констатирует микрорайонный гуру –

продавщица Гастронома, ляпнув на мокрый прилавок куру

 

или рыбину. И граждане, взяв, что есть,

тащат по этажам-ячейкам – быстрее съесть.

 

Три окна

В этой маленькой комнате три окна:

на проспект, зеркало, ноутбук.

Из первого ультразвуком визжит вид на

шпиль ВВЦ – здание снов Вампук

африканских; по уровню архибреда

забившее рядом тусящую группу в дредах.

 

В объективе зеркала – абстракция из шкафов,

прочей мебели – этакий комнатный мой Кандинский.

Классик здесь впадет в градацию «инсайт офф»,

как пёс, нашедший в любимой миске

вместо мяса – кучу из банки «Чаппи».

Вася К. хихикает: «Дело в шляпе».

 

У компа в жидкой плазме плывет «Эскорт».

Этот аквариум не разбить.

Можно – вылить, открывши Word

и мчаться по клавишам во всю прыть.

Десять Лол, бегущих вслепую, вы

суть имитация содержимого головы.

 

Но можно дождаться, когда во всех

окнах трех будет одна заставка –

на черном и ватном глазу, как уху «Эх»

фоне – звездных осколков давка.

 

И душа, выбираясь из теплых ниш,

услышит тихую фразу: «Уже летишь»….  

 

***

Я не выхожу из пледа, из тканных его страниц.

Капля соленой воды не выдавливается из-под ресниц

и превращает слезник, в дельте его вися,

в Красное море, но его перейти нельзя!

 

Как в мокрый апреля снег, проваливаюсь в бумагу

по локоть. Вытащу пальцы – они, как мак у

наркомана или флориста, красны и мерзки.

 

Я не выхожу из жизни. Точней – из фрески

Кватроченто. Там и кровать и апостолы и осел

в той же плоскости, что и самаряне из дальних сел

существуют. И когда перспективы нет

лица перестают быть дубляжем золотых монет:

на них читаются краска, скорбь и, принятая за слезу,

сырость, реставратора вгоняющая в шизу.

 

Я не выхожу. На голову мою еще не нашелся Джотто.

Карандаша протез кожу мне подожжет, а

я все равно не выйду.

                                       Пусть бегает караван

бликов от фар по окну. Ведь не нарисует Ван

Гог, Рейн, Эйк или даже Дейк,

как я жевала собственных губ чизкейк,

как под обоями прощупывались суставы

бетона-подагрика, как «Куда вы?»

не крикнул мне с росписи  Иоанн с высоким челом сома.

 

Я не выхожу. Душа полетит сама.

 

I.

Четыре времени года. Как при покупке живых цветов в ларьке

заново узнавание слабого запаха влажной земли и меда.

Возьми себя в руки, и услышишь, как в год ровно 4 раза скрипит паркет,

испещренный царапинами от постоянно передвигаемого комода:

 

хотя мебель постоянна, как мужчина с Севера (в чьем монологе

много удвоенных К и Л – нежная тупость коровьих глаз).

Но как измотанные троном и орлом отдавали Палеологи

свою Софью варварам русским на посрамленье да на показ –

 

так и мебель отдается, прикрывшись лаком,

на изнасилование передвижением по квартире…

(грузчики шумят, как театральная клака,

как отцы, грызущие ногти, - жены все враз родили!)

 

И пианино начинает стесняться своего профиля

                                                          интеллигента с мясистым носом

(тонкость черт по сценам разбазарена казенным),

и пытается спрятаться за кресло – вальяжного матовой кожей босса

или за пять стульев – как пять казненных

 

декабристов – в белых чехлах, с бессильно вздернутыми плечами.

Все это обнажает, игнорируя свою функцию гризеткину, занавеска,

а прощелыга ветер, утоливший ея печали,

пишет тюлевыми складками эсэмэску

 

о погоде. Чуять смену времен года – как держать постоянно

                                                                            нажатым Enter. Enter.

Быть в пиковом состоянии террориста перед броском бомбы.

Это не просто смена в пишмашинке измочаленной, как много рожавшая

                                                                                             баба, ленты,

а сродни желанию карапуза рисовать ромбы

 

вместо предложенных детсадом квадратов – острей! лиловей!

больше похожи на волчок – игрушку-самоубийцу.

Дай, Господи, мне летом колени разбить до крови,

а зимой – сгрызать мерзлые катышки с вязаной рукавицы….

 

II.

Четыре времени года – четыре Сибиллы с мускулистого потолка

держат свои книги, как ручных леопардов на поводках,

чтобы людям было доступно не знанье, а узнаванье:

первое подобно с морской солью горячей ванне,

а второе – мороженое с его круговоротом воды (молока) в Природе

и количеством сортов – что моцартовых мелодий.

 

«Вот опять весна…» не опять, а - снова.

Просто, график функции строят по точке слома….

 

***

Мы столкнулись с ним на углу и картой

горной местности стали от внезапного понимания лоб и горло.

Встретились звезды галактик двух одного Декарта –

глаза. И время не то чтобы вспять поперло

или вперед помчалось буднями келейника или зэка,

а разделилось под надрезом силы Буонаротти стека

 

на кусочки  глины, которые, как листовки

раздали в каждые руки. Да нет – сердца….

Я молчала. Он руки грыз себе на манер хлыстовки.

К небу мы подошли с торца.

 

«Ежели я – не луна, о Боже,

то почему отражаю свет чужой типографской кожи?

 

Ежели я – бокал, призрачный, как кино,

то разве хрустальные стенки родят вино?

 

Ежели я – расплавленное железо,

то вливаться в форму бемоля или диеза?

 

И ежели мир с помощью пяти чувств транзита

внутрь хлещет, то как из марли души своей сделать сито?»

 

Жила одна девушка, ушла из дома родителей, своего не нашла,

зато – научилась открывать консервы с помощью перочинного ножа,

все блюда любила обильно сдабривать чесноком,

и позволяла себе роскошь – человека, который с ней не знаком

(а то и вовсе умер) называть по имени-отчеству –

(явно плохо отстиранные пятна отрочества).

Любила одного мужчину, который некоторым казался глупым,

потому что ему одновременно шли смокинги и тулупы,

но пальцы мужчины оказались куда как умней, чем он,

потому что приласкать были готовы любое чмо.

Мужчина приятельствовал с толстой женщиной-режиссершей,

всегда готовой броситься в атаку, как батальон под Оршей,

на штурм ТВ, потому что люстра личной жизни ей не сияла;

и с треском летели ленты пулеметные сериалов.

Этот сериал пробовал смотреть 15 минут в деревне

завкафедрой ВУЗа, но – отказали нервы,

ведь хэппи-энд надвигался как трактор, грозя пошатнуть аскезу

(иногда стоит случайно один волосок обрезать,

чтобы сложная прическа рухнула как Помпеи).

Преподаватель покупал в ларьке колбасу, уронил 50 копеек,

и их подняла барышня в фиолетовой куртке,

у нее эмоции внутри бурлили, как кофе в турке,

а иногда пена перекипала, пробивая телесный кокон –

и вился ее русый, как каппучино, локон.

И тогда она звала к себе на стишки и бутылку Кьянти

ту самую девушку, которая взрезать умела ножом жестянки…

 

… всю эту историю можно тянуть сколь угодно долго,

ведь это только в Каспий впадает Волга,

а у человека притоков столько,

сколько раз кровь стукнет в сердце – грейпфрута дольку.

И в канун Рождества если первая звезда и лучится силой,

то потому, что на ней взгляды все – хоть на момент! – скрестили.

 

 
 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса