Органон : Литературный журнал
 

поэзия
Василина Орлова

 

У истоков большого стиля
17.11.2007 :
ДМИТРИЙ МЕЛЬНИКОВ

 

*   *   *

Солнце моё, ты для себя темно,
только вовне испускаешь лучи, а так,
что для других – огненное пятно,
то для тебя – абсолютный внутренний мрак.

Так же и я – корпускула и волна,
тьма для себя, для кого-то – рдяной рассвет;
круг описав во Вселенной, сбегает на
крест надо мной мой же реликтовый свет.


*   *   *

Нарисуй, дружок, голубое небо,
там, где пасха мёртвых под снегом белым,
где свернулся ёжиком деда Глеба,
и бабуля Маша совсем истлела.

Нарисуй, дружок, на заборе горе,
на заборе горе в пределах стужи,
это ничего, что слеза во взоре,
если не заплакать – гораздо хуже.

Напиши, дружок, на своей печали,
как они живые тебя встречали,
как они на солнышке летнем грелись
под широколиственный мерный шелест,

как он гладил ей бронзовые руки,
как он говорил ей: "Моя Маруся",
как всё пела бабушка: "Летят утки..."
Будь оно всё проклято, и два гуся.
   

*   *   *

Радуга-елабуга, Ло,
всё, что с нами было, прошло
и уже давно не болит,
стали мы с тобой как гранит.

Между нами ходят суда,
ржавая клокочет вода,
нас обременяют орлы,
ангелы, грифоны и львы,

но, к крылу приставив крыло,
мы с тобой не сходимся, Ло...
лишь по Чёрной речке течёт,
радуга-елабуга, лёд.


*   *   *    

При свете маяка ты видел, сын мой,
Биенье скал о волны? Слушал море?
Так голоса разгорячённых пиром
Сливаются в бездонный гул... А звёзды
Меж тем глядятся в синие глаза
Грустнеющей любимой... Или это
Всего лишь море – море – и над ним
Кружится ветер синий, подгоняя,
Кораблики – так стайка ясных лилий
Сбегает по ручью, так цвет вишнёвый
Летит при вздохах Снежной Kopoлeвы.
Так мы пройдём, мой сын, под парусами
Весь круг морей... Мы выстрадаем их.
Мы будем плыть упорно, и Нептун
Нам ниспошлёт из глубины последней
Тунца, или акулу, или ската,
Или кита. И кровь добычи знатной
Оплатит наш многоусердный труд.
Мы будем плыть – и южные широты,
Ревущие – утихнут перед нами.
И в этой тишине многоречивой
Мы будем слышать сердце – лишь оно
Напомнит нам о времени безнежном,
Напомнит нам о матери твоей,
О той, что вечно ждёт на берегу,
Угадывая счастье возвращенья
Бесстрашно – в каждом парусе далеком.


*   *   *

Двести по новой риге, и снова ты
едешь в своей квадриге среди простых
и понятных тебе вещей
живой,
ничей.

Тихо,
предельно тихо
она водит рукою по стёклам и будит лихо,
прижигая пальцами звёзды,
на воздух
ложится свет её лика.

Двести по новой риге – туда, где она
гребешок на столе оставляет – и вот стена
из берёз и сосен вырастает каждое утро
в дымке из перламутра,

и торф горит,
и в реке вода – молоко,
и до смерти в лучах зари
вам ещё далеко,
далеко.


*   *   *

Я говорю: огонь, огонь
в простор, избыточный до дрожи,
и снег, холодный и нагой
горит на раскалённой коже.
 
Я говорю: печаль, печаль,
что Волги-матушки так много,
что вот она, река-Грааль,
и молоко единорога

течёт между холмов нагих
туда, на север, через грязи,
где точно Китежа двойник
лежит затопленный Калязин.
 
Я говорю, что нет, не больно,
а лишь печаль, что жизнь прошла,
и под водой на колокольнях
вибрируют колокола...


*   *   *

По пустынному берегу тенью разлита любовь.
Ангел смерти над морем прозрачные крылья зажёг.
Среброликий Гомер, превращённый богами в прибой,
Ветви тёмного лавра приносит на мягкий песок...


*   *   *

Ничего не дано, кроме
этих дней до Его гнева,
пахнут яблоками ладони,
поцелуи твои, Ева,

пахнут тёмным вином пьяным,
и ещё не течет время,
лишь сверкает поток праны
над фруктовым садом в Эдеме.

Будет после гранитный шарик,
над которым кружит вьюга,
где, как в битве при Ангиари,
люди-кони грызут друг друга,

будут после Москва, лето,
расставанье и страх смерти,
ясный холод эдемского света,
проникающий под сердце.

Изогнёшься на смертном одре  
меч стальной изо рта выйдет,
но в глазах, что вперёд смотрят,
ничего никто не увидит.


*   *   *

Война была делом жизни, поэзия – дело смерти,
юность осталась за кадром – гореть в кювете,
как бэтэр, набитый мясом. Матерные слова
отхрипела гвардия в небо, не помнящее родства.
 
Война была делом жизни – тогда, в кишлаке горелом,
ты видел во сне берёзы – оранжевые на белом,
теперь тебе снятся камни, дороги, босые дети,
лёд на стволах орудий – поэзия дело смерти.

Вскакивая с постели, вглядываясь во тьму,
ты слышишь смешки и кашель, не слышные никому,
это как будто в горы, гружёная тяжело,
уходит в забвение рота, вставшая на крыло.


*   *   *
  
Осенняя даль,
осиновый лес,
рябиновый жар.
Я тлел, как руда,
но вышел не весь
на дым и угар.
  
Я полз, как металл
открытым лучом
по сонной зиме.
Я не уступал
в движеньи своём
ни боли, ни тьме.
 
Был только накал.
Был только полёт.
Рябина в окне.
И вкус языка,
которым народ
сказался во мне.
  
И ясные дни,
и разность миров,
и музыка тел.
Я ездил в метро.
Я жил, как они.
Я был, кем хотел.
  
 
*   *   *
 
У истоков большого стиля война, тюрьма,
с трупа сухой паёк – для того, кто жив,
кто ещё смотрит кино, где горит зима,
и машины горят, и жар идёт от машин.

У истоков большого стиля – удар, омнопон,
резиновый жгут на рану – дыши, дыши –
белые тополя, чёрные гнёзда ворон,
и те, кто меня донёс, кто меня зашил.

У истоков большого стиля – сказать: я здесь,
отвечаю за всё, другие тут ни причём,
вот Тебе моя жизнь – вся – от команды "цельсь!"
до толчка в плечо.
 
Вот моя жизнь, вся как железный рельс
на стальной цепи, закинутой в небеса,
вот вам мои стихи – командирский цейс
и вот вам ворованный воздух, теперь king size.

 

 
 
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса