Органон : Литературный журнал
 

поэзия
Блогосфера Органона

 

Вечеря на холмах
12.09.2012 :
ВИТАЛИЙ ЛЕОНЕНКО

 

Виталий Леоненко

ВЕЧЕРЯ НА ХОЛМАХ



БЕГЛЕЦ-РАССТРИГА

И снова идешь, на лице вытирая тряпицей липкую кровь.
Уходишь туда, где солнце струится между стволов, пересекает тропки, заметенные снежною стружкой, зажигает светильники в прелой листве.
В золотой синеве качаются хвойные облака, то ликуя парчой, то темно-бархатный опуская полог; гулок древесных горл рокочущий говор.
Глядишь, куда солнце стремится, куда по влажным листам, по плетям ежевики, по стылым пням скачут лучи, уползают тени. Застывают в небе молочные струи – березы, пар от ветвей поднимается розов.
Шишка сосны нераскрытая, словно лежит грановитая главка церковная – вот-вот наступить сапогу. Ты замираешь в тревоге. Птичьи кресты на снегу. Блещет перьями папоротник. Речка глиною моет осоки русую гриву: Иону за корабельной кормою море уносит, внезапно утихнув:
«И повеле морю, и ста въ тишину, и умолкоша волны…»
Иону к холодному дну реки уносят безмолвно.

Церковный тать под двойным клеймом – ереси и разврата – гонимый пестрою ложью, гонимый сокрытою правдой, что много страшней, чем ложь – глухо скрипишь – не поешь – потерянным голосом, лицо преклоняя над трепетом вод, над русой гривою водорослей, и кто-то из мрака внимает, из-под камней и колод:

«Пловый Iона въ мутехъ морскихъ, прїити моляшеся и бурю утолити…»

Это место рождественского канона, помнишь, предчувствием волновало тогда. Сбыться сему надлежит неуклонно. Канешь на дно. Над головою, словно года, волны сомкнутся небесной пучины. Взгляни: под сводами сосняка бежит по стрельчатым мостам паутинок солнце, радуясь издалека.




БЕРЕГА В НОЯБРЕ

К этой земле между явью и сном
стылым течением нас отнесло:
древней ветлы перекрученный ствол
в почву впивается словно сверло.
Здесь коренятся высокие реки,
здесь прорастают великие воды;
вдоль по волокнам, где годы, где веки
коробьями выгибает кора,
в руслах незримые веют ветра,
и, словно гусли, гудят времена,
и влекут племена кораблей,
вверх по протокам ветвей.
По берегам, по причалам ракит
острой листвой паруса шелестят,
темною бронзой звенят – и звенит
ткань, где основу серебряных струй
стаей утиной нижет уток,
и, как челнок, улетает листок
в волны ныряя на полном ветру.
Влажные капли в глубинах глазниц –
как ноздреватые камни легки! –
по-над телами полых цевниц
струны натягивают колки.
Грубую песню осень поет
елям вечерним, хмурым утрам –

О, эти плавания вдвоем
по нашим переплетенным мирам…




ВОСПОМИНАНЬЕ О РАДУГЕ

Когда отступила оттепель,
и полетели над ветреной синевою
воздушные саламандры, синие
облачные тела с розово-золотым подбоем,
когда над рекой от ветра пальцы онемевают,
их согревая дыханием, вспоминаю,
как в сентябре по городу, под непроглядностью серой,
сеял, мелко сеял унылый дождик осенний.
И в пустоте окраинной улицы, что уходила на запад,
малый лоскут показался синего неба.
И небо, за руку взяв, меня за собой повело,
словно воды веслом, разводя тополя и дома.
И с холма я глядел на овраги, ельники, березняки,
осинники, косые пески, на излучину милой Оки,
Дождевая туча в спину сопела еще, и передо мной
синева лоскутки сшивала в великое полотно.
Я глядел, как на золоте дивно сияла лазорь,
словно зорь пренебесных капли точила икона.
Навстречу мне шли глинистой скользкой тропой
трое рабочих, Востока сыны, что моей бороды седину,
мир возвестив, почтили степенным поклоном.
И свет наших лиц, блеск наших глаз отражал
жар укрощенный тысячи солнц, изобильно текущих,
ликующих в предвечерней земле, и в траве, и в воде.
И долго затем я вперялся на запад глазами, без устали их насыщая
счастьем безбрежным: золотом, синевою, бегущими облаками,
стоя на склоне, один. И мир оставался со мною;
и наконец, обведя взглядом росистые заросли вянущих трав,
опасливо, чтоб не расплескать золотого настоя,
вспять обернулся: там, на востоке, от края до края холма,
радуги чудной возвысилась арка: хрустальный
изысканный полукруг. И пока
я вспоминал Велимира мечтательно-звонкие города,
в блеске перекликаясь, словно утиная стая,
в пролет величаво-прозрачный неслись облака,
яко искры по стеблию, в дальней дали исчезая.
А под ними, внизу, сбитый, как стадо овечье,
теснился мой город, следом желая войти
в царствие, запредельное утлым путям человечьим.
И те, что по реке, что по небу в кораблях пролагали пути,
все, что от работы дневной устало домой возвращались,
все, чьи ноги давно за прилавками застоялись,
все, что копеечное вино пили на дворовых площадках –
сгрудились под самоцветной небесной дугой.
И дома, будто детские кубики, разбросанные в беспорядке,
ждали, когда их в подол соберут заботливой женской рукой.
Словно кошка, ловящая звуки шагов за хозяйкиной дверью,
притаился мой мир, внимая звенящим разливам огней –
Невесты и Агнца восславить приход в радостных криках «Гряди!»,
коленопреклонно испить от капель пречистой реки,
льющейся от престола, блестящей в пролетах священных ворот,
где, шелестя изумрудной листвою, предвечное древо растет…

Но над холмами сдвинулось небо свинцовой грядой,
за горизонтом во мраке зарокотали грома,
щелью непроницаемых глаз молнии целил восток,
косматых степных лошадей седлала ненастная тьма.
«Здесь и сейчас. И иного не жди. Подходи и бери,
пей без сребра и цены, рви, если хочешь, бессмертия плод.
грудь распахни, и сокрой мои блага внутри,
к самому сердцу, и, препоясавшись, стань и смотри,
как во мгновении ока весь почернел небосвод.
Скройся от юрт кочевых, от пахучих растянутых кож,
скройся под кожу земли, в пазуху скал, и в нее
не проскользнет солнечный луч, блеснет лишь дамасковый нож,
пламя от спички сырой отразит вороное цевье...»

…И на овечьих холмах вновь нарастут города,
и василевсов святых паки возвысится рог,
и потекут, велегласно ликуя, спасенных языков стада
под благовестные звоны, как море, плеща о церковный порог –
Невесты и Агнца восславить приход в радостных криках «Гряди!»,
коленопреклонно испить от капель пречистой реки,
льющейся от престола, блестящей в пролетах священных ворот…




В ПЛЕСКЕ КРОМКИ БЕРЕГОВОЙ

в плеске кромки береговой набегающим буруном
красные глины омыты серый суглинок пески
желтыми косами косами косами и под волной
кремней колышутся россыпи моет волосы водоросль
глазницами блещут известняки
искрами блёстки блёстки блёстки
ракиты ракиты ракиты вётлы вётлы вётлы
светлые облаки в небе текут над протокой тропинки
скользкой землею полны тёмные буераки крапивные
глиной запачканы ноги идешь идешь и на плечи
солнечных капель дождь каплют мокрые ивы
справа и слева стебли в сочной зелени крепки
справа и слева желтые крестоцветы сурепки
между кудрями ольхи река между вётел выгибает налево
в ветках слышится «крева» или то русь призывает литва
и откликается русь дивьим кличем от древа
и подымает берёзовый глас ветровая листва
сотнями глаз отголосками солнца взирая на запад
в струях бобровых строит древесных заводей замок
на горизонте на сизые крепости облак
солнце сходя наливается огненным соком и словно
радостной битвой между ракит разгорается пенье
из птичьего лука летит тонкими стрелами звук
вслед перещелк пересвист перестук
трели летели летели звенели и вдруг
синица в ракитнике тенькнула имя «никитин»
солнце хлынуло в воду канула капля с листа
чьи-то уста траве прошептали ответное слово
именем племени рода иного
выдохнув «левитан»
и полетел в стрекоте ласточек ветер с запада на восток
зашелестел каждый кустик каждый листок
владимирских и жемайтийских дорог
сосны гудели на языке колокольном
в трубы кремлей пели смоленск менск вильна и ковна
вечер скакнул через ночь в ветреный день голубой
стану высоко на холмах и передо мной
родины вечной облачный парус выплывает огромный
в даль бесконечную по небывалым просторам
по синим озерам
воздушным озерам




ВЕЧЕРЯ НА ХОЛМАХ

Вечеря на холмах, в потаенной светлице:
приобщение плоти и крови – с полевою клубникой пречистого хлеба,
восковою свечою сочится
внизу, разливаясь, река.
голубиные крылья простерли в полнеба
облака, пернатые облака.
А у Сударя Батюшки трапеза устлана льнами, шелками,
блещет неба начищенный медный кумган.
Над Тарусой, над Серпуховым, над берегами,
над борами-лесами туман
скоро даль заколотит синими досками,
чтоб не заглядывал в щелку
алый сторожкий глаз…
В струях шелковых плещут огнистые блестки.
Над Окой корабельный ударил колокол.
Гулко на воду пал двенадцатый час,
час торжественный, величальный:
понеже богатого гостя
перезвонами встречает земля –
батюшку Саваофа, пренебесного Господа,
с Богородицей голубиного корабля.
Темный бархат кареты, шестеркою белые кони.
Половицами теней скрипя, Царь восходит в соборы лугов:
ставьте ж, верные други, медовыми чашами донник,
блюда ситника, подносы овсяничных пирогов,
самовары красные жаркого иван-чаю,
леденцы тимофеевки, с жженым сахаром рыжей хвои,
сливки таволги белой с парным молочаем,
мятны пряники, с маковыми калачами –
пусть до пота насытятся, напьются бояре мои.
А когда, как полночные стекла, угаснут остылые воды,
зашумят, словно ветер меж яблоневых ветвей,
зазвенят метелью белой Божии хороводы
в запрокинутых к небу глазницах земли моей.


(Ноябрь 2011 – июнь 2012)

__________________________________________________________

В стихотворении «Вечеря на холмах» использованы образы и мотивы из песен секты «Людей Божиих» (в просторечии – хлыстов). Лучшее собрание этих песен XVIII – XIX вв. опубликовано П. И. Мельниковым (Печерским) в «Чтениях императорского общества истории и древностей российских» за 1870-е годы.





 
 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса