Органон : Литературный журнал
 

поэзия
Блогосфера Органона

 

ЧЕЛОВЕК БЕЗ ПАЛЬТО И ЕГО СОБАКА
25.04.2008 :
ЮЛИЯ ЛЕБЕДЕВА

 

 


***

Человек, и вечер, и море на букву «ч».

Только чай зелёный из пресной воды в ручье.

Треуголки палаток, чьи двери не ждут ключа.

Можжевельника ветви сильней твоего плеча.

 

Каждый лист, и камешек каждый, и каждый куст

занимают память. И, клятву срывая с уст,

desiderium patriae приходит (она же – грусть),

образ мест неродных вытесняя избытком чувств.

 

Летний сон проходит без ночи, а ночь – без тьмы.

И напомнит солнце навязчивый вкус хурмы.

И увянет звезда, так и не озарив холмы,

где начало зимы означает конец зимы.

 

Обрывая речь, оставляя от речи часть,

нам покажет время, что может еще украсть.

Как волна, коктебельской пещере заглянет в пасть,

сосчитает все зубы и ношу свою отдаст.

 

Предколыбельная

Ноябрьский день вечереет с утра.

Не мохом, но костью оделась кора,

под землю спускаются воды.

В чулане вино за вареньем бредет.

Кувшин разобьется – и ночь настает.

И ляжет собака у входа.

 

Страницы прямой не разделит пробор.

Захлопнется книга и выйдет во двор.

И так за собою поманит,

что будет, покуда дорога темна,

казаться, расти и катиться луна

монеткой в оконном кармане.

 

Кто знает, как падает тень от свечи,

как песня поется, а птица молчит,

и двери от ветра закрыли?

Кто видит тебя? Ты не видишь его.

Но смотришь так долго и так далеко,

и дальше, чем сказано было.

 

Колыбельная

В кроватке по росту и в месяц, и в год

усталость быстрее, чем ночь, настает.

Время выходит и дальше идет

по небу, волнам, земле.

 

Где можно речную нащупывать глубь,

Луна как молочный качается зуб

в царстве коралловых рыб, а не губ.

Цертент цикнис улюле.

 

На пальце моем истончится кольцо,

пока колыбельная лепит лицо.

Стрелки стучат, словно палки слепцов,

зная окружность одну.

 

Твое изголовье – заглавие снам.

Не бойся, что тьма подступает к глазам.

Лебедь плывет по волне, ибо сам

напоминает волну.

 

Собака в углу повернется, зевнет.

Не плачь, а то бука тебя заберет,

лебедю шею вопросом свернет:

«он» бука или «она»?

 

Расскажет окно, что увидит оно,

и то, что тебе увидать суждено:

всякое дерево ночью черно,

всякая птица черна.

 

И веки смыкая, как створки – моллюск,

строку колыбельной мотая на ус,

ты засыпаешь, а я остаюсь

в доме тревожно-большом.

 

В начале какого-то года и дня

проснешься, чтоб здравствовать после меня.

Станешь огнем, а я – эхом огня.

Дымом. Забвением. Сном.

 

Post naenia

Ребенок спит, а детская растет.

Часы идут, и ночь идет снаружи.

Начало тишины – в уменье слушать:

ребенок спит, и сон внутри идет.

Ребенок спит, все стулья на местах.

Свеча горит, и светит лунный камень.

И тьма вокруг расходится кругами.

И, темноты осиливая страх,

 

растет фитиль на кончике свечи.

Как колыбель, качается и снится

гнездо, и в нем грядущее. У птицы

растет перо и песня, что молчит.

Она молчит, но чувствуют и ждут,

и помнят дождь невысохшие крыши.

Во сне, что ни попросишь – все услышат.

Во сне, что ни расскажешь – все поймут.

 

Ребенок спит, он под присмотром сна.

Что нравится ему – то повторится.

Уместится на кончике ресницы

вся жизнь его, отважна и нужна.

Ей горизонт – почти что край земли.

Она не смотрит в зеркало с вопросом:

«Который год? Какое время? Осень?»

Так некогда и мы с тобой могли.

 

Последний поклон в сторону Петербурга

1.

Мне хватало стола, половицы, стула

и окна, из которого сильно дуло

декабрем, твоего отраженья, почти

примерзавшего к зеркалу после пяти,

чтобы строки, всходящие до посева,

обрели, высыхая, бесцветность сена,

но в суровую пору отнюдь не коза

поедала их, а твои глаза.

 

2.

Мне хватило стола, половицы, стула,

чтоб на сырости вод, из каналов гула

вырос каменный город, и в нем зима

начала заселяться во все дома.

Только к вечеру свет подходил к парадной,

не нащупав ступенек, спешил обратно.

Подзеркальные лампы росли, как грибы,

но никто не срывал их, сойдя с тропы,

 

3.

и поленьев чужих не сжигал в камине.

Но завален бумагой был стол фамильный.

Ввечеру прикрывая оконный квадрат,

занавеска быстрей поедала закат,

чем мохнатая моль занавеску грызла.

Изменялись в ту пору не дни, но числа.

Поглядев на часы, моль спешила прочь,

и морозная вязь прорастала в ночь.

 

4.

На Казанскую площадь был вид с балкона,

где пространство топтала ничья подкова,

поднимая над городом Млечную пыль.

И, ссутулившись, месяц в канале плыл.

Он не видел, как в мусорном рылись баке

человек без пальто и его собака,

чьи глаза в темноте выражали крик

обо всем, что сказать не умел старик.

 

5.

Мне хватало стола, половицы, стула,

чтоб забыть о зиме. И рука тянулась

к словарю, надевая перчатку тьмы.

И строка под строкой на манер тесьмы

подшивалась штрихами пера к бумаге.

Это было счастливое время. Всякий,

кто биенье строки ощущал во рту,

повторил бы последнюю фразу ту.

 

6.

Не зима находилась повсюду – всюду

ты была. И на кухне под плеск посуды,

под шуршанье манжеты о край стола

отступала зима. Там, где ты была,

половица скрипела под ножкой стула,

и укачивал почерк почти округлый.

И, пока ты владела моим пером,

волны строк на листе создавали шторм,

 

7.

где ходило перо, как плавник акулий.

Очертанья домов, площадей и улиц,

не умея войти в освещенный круг,

выпадали из виду, из глаз, из рук.

Раскрывалось от ветра окно. Из мрака

снег слетался на свет. На полу от страха

с мягкотелых журналов сползала пыль:

стол, похожий на остров, по небу плыл.

 

8.

Тень его не скользила поверх сугробов.

Становились различны дома напротив.

Занимался рассвет на втором этаже.

Но быстрее темнело в моей душе.

Замедляя строку, удлиняя тело,

ты сидела потом у моей постели,

и, смахнуть не давая себя, слеза

люстры в спальне мешала закрыть глаза.

 

9.

Синий снег продлевал высоту заборов.

Шпиль собора, похожий на трость слепого,

шарил в небе и, как утверждала река,

натыкался на ватные сплошь облака.

И смотрели апостолы Петр и Павел,

Как над прахом и памятью тех, кто правил,

золотая  гудела его голова,

заглушая написанные слова.

 

10.

Из окна было видно другие окна.

Тишину нарушающий лай в окольных

переулках, с собачьих срываясь губ,

измерял высоту водосточных труб.

Мне хватало тебя. Но умели строки

укорачивать данные жизни сроки.

Ты ли бросила взгляд на себя в конце?

Нет, чужие глаза на чужом лице.

 

11.

Не хватило стола, половицы, стула!

Потому что зеркало мне не вернуло

твоего отраженья. И вглубь стекла

уплыло отраженье. И ты ушла.

И январь подменил половицу камнем.

И в камине, на стул забираясь, пламя

вспоминало, что значит глагол «гореть»,

но уже никого не могло согреть.

 

12.

Мех-вода-ли-сто-лап…  Провалитесь, стоны!

От лица остается лицо на фоне

лиц других! И другие – на фоне лица.

Лишь лицо-циферблат не имеет конца.

И прошедшее время, где стол и стул, и

половица, и тень от пера тонули

не в чернилах, а в сумерках цвета чернил.

И, строку удлиняя, светильник светил.

 

Триптих трех каналов

1.


Наполовину полон рюкзак и пуст.

Слышен в нем чей-то топот, и всхлип, и хруст.

И, торопясь узнать впереди места,

взгляд переходит реку быстрей моста.


Каждый проспект – прямая, а двор – квадрат.

Частый прохожий редко бывает рад.

Всюду могли найти мы себе приют.

Здесь, где кусочки хлеба не нам дают,


линия жизни делает резкий крюк,

зная, что сломан компас в кармане брюк.

Спереди ветер, сзади не спит сурок,

чуя, как бродит эхо по краю строк.


2.

Утки плывут в каналах. Для них река

то же, что людям – улица. Знать, легка

речь у реки; в нее и впадут скорей

взгляды балконов, окон, витрин, дверей.


(Издалека вода – натуральный шелк.)

Каждый второй утонет, ведь так тяжел

взгляд у того, кто в городе долго жил,

звезды ища за сетью трамвайных жил.


Кто не приносит свет и не светит сам,

к свету не дал привыкнуть своим глазам,

видит сначала тьму, и во тьме потом

шепчет: «звезда», но думает о другом.


3.

Встань на мосту, кривом, как твое ребро.

Годы пройдут, и каждый возьмет перо

с птицы в реке. Но разве ей жаль пера?

Ты же лишиться можешь всего добра.


А посему желай у порога так:

в каждой ладони хлеб, каждый дом – очаг.

В каждой строке прямая для новых строк.

В свитере ветер, и в рюкзаке – сурок.


Будущее и предбудущее

Futurum I

Взгляд перекладывает птицу

на ветку с ветки, как вину.

Здесь крыша крыше - черепица,

и солнцу негде закатиться,

и выйти некуда окну.


Все реже варишь суп из мидий,

все утомительней тебе

Набоков, Кьеркегор, Овидий.

Глаза, привыкшие не видеть,

не различают ни "ШБ",


ни "МНК". Над Третьим Римом

и туча движется, и ночь.

А здесь июль. Здесь книги Крыма.

И две у человека рифмы

помимо века: сын и дочь.


Futurum II

Здесь нет зимы, и не сугробы,

а юбка приглушает шаг.

Дорогу зеброй не заштопать.

И, если вяз как ферзь, а тополь -

король, то первым ходом - шах.


К утру у сквера вид вчерашний.

Что билось, пенилось, плыло,

прибито к берегам бумажным.

Календула. Над нею бражник.

И нет детей отнять крыло.


Улыбка требует условий.

Дома - отсутствия углов.

Но если слово сдержит слово,

исполнится тот, самый новый

и самый мятый из стихов.

 
 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса