А.

А зачем же мы зимой вышли с тобой?
Белый свет истлел, осыпается снежной трухой,
Тленом, пеплом, прахом, золой.
Да и мы ветшаем, точимся, скрадываемся, стираемся пургой.

О, сегодня ты молод, и молод будешь завтра.
Снег - не седина, снег, а не старость вяжет ноги.
На языке привкус ворса шарфа,
Запотели очки, в носу - лед, в остальном же мы боги.

Только что весны все нет, и снег все глубже и холоднее.
Разве ты не закутался в шарф поплотнее?
Да он тлеет на твоей шее,
Горит ледяным пламенем, все редея.

Это ветер зимний выдувает из сукна шерстинки,
Это сугробы протирают, проедают ботинки.
Пробиваются к горлу льдинки,
И растут как плесень снежинки.

Снежинки-то - паутины белые с пауками,
Оплетают лицо - не отдерешь руками.
Холодные - а в коже прожигают морщины
Снежные паутины...

А снег въедается в кудри сединой - не вывести,
А сугроб горбом на хребет ложится - не вынести,

Зубы заледенели, льдинами стали, тают -
Вот и десны уже язык ласкают.

А ведь мы шли с тобой со свадьбы, к постели.
Только вот, не успели....

А давай-ка приляжем тут, ведь и кожа уже тоньше папиросной бумаги -
Мы с тобой наги...

Видишь сердце мое - уголек? Я вздыхаю, затягиваюсь в последний раз -
Раз - и сердца огонь погас,
И осыпался пеплом сухим
К белоснежным костям твоим.

САПФО
А.М.

Где душа твоя, когда ты спишь?
Хоть бы раз слеза забрезжила сквозь ресницы.
Как крутое тесто лежишь,
И живот вздымается. Ничего, говоришь, не снится?

А подушку душишь. Меня бы так обнимал.
И не знаешь: я твой пот ночной, как жемчуг, сбираю.
Преешь в куле маминых одеял.
А я словно карту луны твою пятнистую спину читаю.

Морем Спокойствия поворачиваешься ко мне.
Вижу гряду позвонков как барханов пустыни.
Напрасно тянусь как ребенок к низкой луне,
Напрасно тянусь к мужчине.

Да любовь мне твоя не нужна.
Близко ты слишком. Другое бы надо:
Я на ложе одна.
А надо мной - Плеяды.

***
Т. Х.

Вот и ты, девочка, вышла замуж.
Почему - не знаю. Беременна ль ты? Влюблена ль? Со скуки ль?
Гостьей нынче заснешь, проснешься хозяйкой. А там уж -
Руки покроет кора, лицо - паутина, живота поднимется купол.

Как белый атлас холодом отливает вдовьим, синим. Обод золотой искорежит девичий палец как стебель.
Гости пляшут. Дрожит винегрет в тарелках.
Каблуки стучат, заглушая стук зубов твоих. Слеза падает на кусок хлеба.
Хлеб впитывает словно губка. Как мелко
Болото Стигийское по сравнению с хлябями хлеба насущного - затянет всех.
Рыхлый, как земля, ржаной, замешенный на поте.
Нож затем всегда и взрезает хлеб, чтобы поле всегда взрезал лемех,
Для того чтобы хлеб ножом взрезался. И смерти нет работе.

Вот и ты, девочка, стала землей.
Пирожок свадебный отдает кутьей.
Гости пляшут хороводами, вприсядку, вприпрыжку.
Слушай стук их подошв - комья почвы стучат, точно так стучат в гробовую крышку.

СТАРАЯ СОБАКА

Состарившись, собака приобрела черты игрушки и человека.
Стала религиозно относиться к хозяину - в какую сторону он ушел, в той у нее и Мекка.

Стала бояться темноты и толпы. Как в кашле трясется в лае.
Седая на брыльях, не добрая и не злая,
С глазами, мутно светящимися, как мясо перламутровой селедки.
Стала неловкая - смахивает хвостом сапожные щетки,
И, как совесть ниспосланная, напоминает хозяину о разорванном мишке плюшевом и разбитой лошадке,
О ребенке ударенном, о жене не прощенной, о выброшенной иконе и умерших деде и бабке.

***

Т.

Кольчатый шнур телефонной трубки,
Кольчатый червь, не точи мне душу...
На карнизе голуби и голубки -
Живая лепнина, которую я нарушу,
Окно раскрыв, как прозрачную книгу.
Были строки на небе - но кляксами облаков расползлись чернила -
Это я уже плакала, когда умер Сигурд
И Гудрун красоту с лица слезами смыла.

Трубка курительная - подбородок тяжелый Германии.
Муза немецкая в сапогах Бисмарка и бальном платье.
Шпилей Кельна носы журавлиные ранее
Тянулись ко мне, как римские копья к Распятью.

Но теперь вместо Кельна я вижу игольницу -
Гретхен и Марта утыкали иглами.
Взять бы хотела - да до крови колется,
Хоть и оставлена пальцами милыми.

Скоро увидишь - словно в термометре падает ртуть,
Алые стрелы по шпилям кельнским ползут -
Это ведь кровь моя, я укололась о Кельн,
Словно Царевна Шиповничек о веретенный терн.

Пусть же Рейна волна - золотой воды позвонок -
Напомнит тебе про телефонный звонок.

***
Т.

Я хочу увидеть наяву
Путешествие Петербурга в Москву.

Хочу увидеть: Нева, гранит ломая, как лед,
Сокращает волны как мышцы -
Гусеницей в Москву ползет,
Обгоняя Медного Всадника, безумного, как Ницше.

Я хочу увидеть жало Адмиралтейской осы
И Васильевский остров в линий кителе.
Гирю Исаакия бросьте на наши весы,
Чтобы выправить чашу Христа Спасителя.

Я хочу увидеть колонны растреллиевские, худые, как мощи,
И Петропавловской крепости ладью,
Чтобы она, выглаживая Красную Площадь,
Шах поставила нашему Кремлю.

Деревья (в зеленой одежде мавры),
С драгоценностями затейливые ларцы -
Дворцы
И сервизные церкви и лавры

Я хочу увидеть в гостях у Москвы,
Держащейся за кольцевой дороги швы.

После этого переезда
Выйдешь утром ты из питерского парадного подъезда
И окажешься в моем московском дворике.
Тогда я скажу тебе без риторики:

Чтобы этого впредь не случалось,
Нужна одна малая малость:

Приехал - и позвонил мне,
Так как голос твой - нож в горло тишине.

Звони же, а то кислота тишины
Пожирает пространство от столицы до Петербурга
Так же нелепо, как зрителей рваные сны
Зажевывают пьесу бездарного драматурга.

И теперь: куда мне девать Петроград?
Он обрушился на Москву, как град.
Забери-ка его назад.

Но оставь-ка мне только Финский залив -
Он темный и сжуренный, как чернослив,

К тому же твоих отражений полн.
Я буду листать картотеку волн.

***
Т.

Костер,
как всадник,
из тумана
Скакал, не двигаясь, ко мне,
В траве железной.
Чингисхана
Я видел скулы на луне.

Я знаю: звезды - пепелища
Стоянок, бывших до моей,
И кто-нибудь мою отыщет
В одной из ледяных степей.

И как луна, мой череп будет
Свет отражать чужих костров.
И правнук мой меня осудит -
Строитель новых городов.

ТЮЛЬПАН

Я так изучала историю искусств:

Луковица тюльпана была первобытным издельем.
Соразмерный мраморный бутон - античностью.
Бутон, скованный лентой, как поясом целомудрия, - Средними Веками.
Распустившийся тюльпан был Возрождением.
Отцветающий, с прихотливо извернувшимися лепестками - барокко, затем рококо.
Отцветший, с торчащими фаллическими пестиками - сюрреализм.
А то, что уже на тюльпан не похоже и тлеет, сливаясь с землею - абстракционизм.

***
Тане З.

Слеза течет по тени от ресницы
И капнет с ее кончика у губы.
Заглядывают в окно синицы,
Наклоняют раскрашенные лбы,
Утешают тебя.
Глазки у них черные, как жучки.
Если даже мы с тобой не можем жить, не любя,
То как же ты говоришь: Бог не любит тебя?
Как вместительны твои зрачки:
Окно, желток берез, желтушные пичуги на ветках.

Воротник влажный от слез.
Слезы в тенях от ресниц как рыбки в сетках.
Ты говоришь, не представляешь души без тела?
Посмотри в зеркало: твое отражение - это тело, а ты - душа, которая отлетела!
Разве ты не видишь, что синиц глупых -
Грудки у них выпуклые, как лупы -
Послал к нашему окну Бог,
Чтобы я тебя утешить смог,
Чтобы ты, сидящая в кресле, ссутулясь,
Улыбнулась.

Вспорхнула синичка,
Ветка закачалась налегке.
Поплыла ресничка
В слезном ручейке.

***
М.А.

Темный поезд промчался, и только в окне
Белый локоть мелькнул и запомнился мне.
Я подумал: "Не ты ли, Марина,
Проезжала,
От мужа бежала?
Как заснули соседи-мужчины,
Ты ль в плацкарте постель расстилала?"
Мне казалось, я локоть любимой узнал,
Что на фоне казенных мелькнул одеял.
Как же я тебя в эту ночь ревновал,
О, когда бы ты знала!
Почему же такое бывает со мной:
Как чужая судьба черный поезд ночной,
И как смерть не чужая - моя.
В нем любовь моя и чужая жена
Расстилает постель у окна.
И курю у насыпи я.

***
Л.А.

Неужто будет это -
Рука моя легка:
Плывет парное лето,
Свернули с большака,
Прошли ничейным садом.
Два дома и река.
Мой Бог! Два дома рядом,
Июль, река мелка.
И в доме я хозяйка,
Хозяйка в доме ты,
А у домов лужайка,
Дремучие цветы.
Играют наши дети,
И брат придет к пяти.
Все это есть на свете,
Но к свету нет пути.

СОН ПЛАТОНА

К.А.

Веял подземный бриз,
Мы разминулись в метро:
Ты ехал вверх, я вниз.
Это уж было с нами.
Это подтверждено
Твоими, философ, снами.

Души одни тогда
Словно пакеты из целлофана
В высшие сферы вздымались.
Походя, опустошались:
То, что копили года,
Сыпали из карманов
Памяти. Как тяжелы
О жизни воспоминанья!
И как иголки малы
Страстные их желанья.

Всё подымаясь ввысь,
Мелкое и тяжелое
Души бросали вниз,
Чтобы явиться голыми
В парадиз.

Души тогда другие,
И среди них моя,
К земле спускались, нагие,
Прозрачности не тая.

То, что, поднимаясь, другие бросали,
Мы, опускающиеся, подбирали:
Мелкие иглы страстей,
Комья грязи, осколки камней,
Обрывки, ошметки, бинты.
Я взяла то, что выбросил ты.

Мы все ниже и ниже спускались,
И вещи в руках изменялись.
Тупая игла в мою душу вошла
И любовь мою жизнь навсегда проняла.
Мусор, с неба снесенный,
Теперь у меня не отнять:
Грязь обернулась родной землёй,
Камни - богатством земным,
Погремушка - законом.
Души чужие стали роднёй,
Бинт в чужой заскорузлой крови -
Стал уменьем этим моим.
Это ты меня отравил
Растворенным в твоей крови
Умением понимать:

"Все, что в жизни считаешь дарами,
Все, чем благословили душу боги,
Есть только грязь, твоими же башмаками
Нанесенная в дом с проезжей дороги".