Органон : Литературный журнал
 

поэзия
Блогосфера Органона

 

МЫ ДИЧЬ В КОРОЛЕВСКОЙ ОХОТЕ
20.12.2007 :
СЕРГЕЙ АРУТЮНОВ

 

 

***
За то, что даль еще светла,
И свет созвучен янтарю,
За то, что боль нас развела,
Благодарю, благодарю.

Еще, в безмолвии сомлев,
На торге подло-озорном,
Благодарю тебя за хлеб,
Сожженным пахнущий зерном,

За дождь, распятый на штырях,
И пятихатник лихачу,
Спасибо, Господи, что я
Еще дышать тобой хочу.

И потому – расплавь, развей
И те гроши, и тот алтын,
За то, что я еще не зверь,
Каким меня задумал Ты.

***
Лишь кафель сколот, краска чуть облезла
Здесь кот сидел, а тут хрипел майор, -
Всё тот же запах около подъезда
Как в детстве одураченном моём.
Я вырос, я иду домой с работы
Усталым от сиденья взаперти.
О, как вы, дни взросленья, быстроходны!
О Господи, дышать мне запрети!
Я знаю, знаю –  никаких гарантий,
Тебе я нужен погремушкой сфер,
И ты, мой страж, судьбы моей каратель,
Вплотную мной заняться не успел.
Я одинок в глуши твоих волхонок,
Дороже мне и злата, и камней
Чириканье на офисных балконах,
Кондишенов жемчужная капель
И буйный куст ирги за подворотней,
Багровый штапик слепнущих окон,
Но, Боже мой, что может быть огромней
Колоколов, звонящих ни по ком?

***
Когда июлем весь мир окутан,
Сосновой хвоей усыпан день,
Тоска приходит из ниоткуда
И рвет на части моих людей.

Но что бы мог я для них содеять,
Не страстотерпец и не сексот?
Их было трое. Теперь их десять,
А мне бы надо шестьсот-семьсот.

Тогда бы, может, я что-то понял
О тех, кем пашня обагрена,
Но жар июля так липко зноен,
Что лучше на хрен, чем ни хрена.

***
Не спрашивай – не отвечу.
Я чалиться не могу
За то, что мечта - лишь венчур,
А будущее – манкурт,
За то, что на этом поле
Я часто бываю бит,
И кровь на твоем тампоне
Просвечивает сквозь бинт.
Серебряные созвездья,
Пурпурные матюги…
Ты строилась на асбесте,
Я сдался за медяки.
Почем же твои святыни,
Нажитые от приблуд?
Грядут времена слепые,
Немые вослед грядут.
О белый плейбойский зайчик!
От прежнего не отвадь.
Ему ничего не значит,
А третьему – не бывать.

14 июля

***
Гроза прошла. С деревьев капли бьют.
Всё ясно мне, но солнце не спешит.
Усни. Пусть это будет мой дебют.
Пускай трещит бамбук или самшит.
Аукался, но никого не звал,
Не принял ни одну из двух культур.
Забудь меня и не попомни зла.
Я очень постараюсь и уйду.
Ты родилась на стыке тех эпох,
Которым если кто и угодил,
То некромант или, возможно, Бог,
Статс-секретарь иль шустрый бригадир.
Темно-то как… Ликует костровой,
Плеснув на угли свой гемоглобин,
И вся ты выгибаешься струной,
Дорвавшись до высот или глубин,
А мне плевать, я славно погостил
И ничего понять не захотел,
И что мне твой Блаженный Августин,
Когда над ним навис Аменхотеп?
Кто на рассвете слышит стук арбы,
Того зовет крикливый караван.
Прости меня. Возьми свои дары.
Я лишь слегка пакеты надорвал.

15 июля
***
Мы служили мирским богам,
Соскребая с небес коросту,
Потребляли портвейн «Агдам»
И рассчитывались по росту,
Гнули пряжки и козырьки,
Экономили на объедках,
Асфальтируя пустыри
На конях вороных и бледных…
И фильтруй базар, не фильтруй,
Навсегда ты, не навсегда ты,
Нас на кичу сажал патруль
За подковки и аксельбанты,
И, пока лютовал конвой,
Раскурочивая погоны,
Мы впадали в сон вековой,
Никаким богам не угодны.
И теперь не поверить нам
Ни в Отчизну, ни в долг священный,
В опостылевший рай пещерный
И в круженье веретена.
Мы полжизни молились им
И остались беднее нищих.
Оттого-то и не блестим
И давно ничего не ищем.

***
Кто вернулся оттуда,
Мечен гарью, лучами пробит.
Посмеялась Фортуна,
Перепутала цепи орбит.
Были сыты, обуты.
Каждый нёс на груди медальон,
И распалось на буквы
Шелестящее имя твоё.
Над раздавленной плотью
Равнодушные звёзды горят,
И никто не проглотит
За тебя твоего стопаря.
Вот и все твои льготы –
Быть забытым, как ветер и снег,
Чтоб не знали, ни кто ты,
Ни зачем народился на свет.

***
Хватит, накланялся вволю колодезному манку.
Сыт потогонным усердьем заветрившихся интриг,
Я не спешу домой, потому что еще могу
Быть отраженным в десятках и сотнях чумных витрин.
Сколько столпилось их тут – «Ёлки-Палки», «Му-Му», «Связной»…
Жри, человече, и помни, кто манной тебя облил!
Гноище торга питается вакуумной слезой,
Комом встает в каждой глотке раззявленной скользкий блин.
Что бы я тут балакал о розе и соловье,
Если давно уже сам себя заживо хороню,
Здесь, где твой взгляд равнодушной гадюкой скользит по мне,
Здесь, где с утра долдонят о верности королю?
Морщится он, потому что другого не ожидал.
Образ правленья меняется медленно. Спят века.
Я привыкаю к роли отъявленного шута,
Недопривыкнув к доле выжиги-массовика.
Хватит, прошу тебя, хватит навеки всего и вся!
Там, где мы значим гораздо больше, я славный царь.
Пусть набивается подлое время ко мне в князья,
Можешь не замечать меня, только не отрицай.

***
Если вдруг ты когда-нибудь вспомнишь меня,
Постарайся забыть, и как можно скорей.
Ведь не я же в тебя документы швырял
И не я на тебя натравил сыскарей?

Просто мне ненавистен твой образ и нрав.
Этим вечером поздним, упит в лоскуты,
Забываю тебя, никого не предав,
Кроме страха обычной земной высоты.

Ведь не я тебя бил и не я твой холоп
И не я Лоэнгрин, и не я Парсифаль?
Если вдруг, по ошибке, столкнемся лоб в лоб,
Лучше крепко подумай, чем пасть разевай.

***
И век погиб, и память обрусела.
В ней каждый бугорок тебе знаком.
Еще сквозь веки видишь – небо серо.
Пора вставать, казнить себя станком.
Но долго-долго длится пантомима,
И тяжек снам искусственный отбор,
Когда в упор глядишь на карту мира,
И карта смотрит на тебя в упор.
Как сноп смертей, скопытившийся навзничь,
Земля кричит: «За что вы так со мной?»
И ярь пустынь, и зелень горных пастбищ
Твердят в ответ – «Утешься, аксолотль!»
И ты встаешь, как тысячи сограждан,
Как мириады сонных сиромах,
Но синевою так обезображен,
Что только солнце видишь в зеркалах.

15 августа

***
Хороший полдень, чтоб сойти с ума
И снова захотеть обратно в лагерь.
Я грежу, брат. Мне снится Сусуман.
Тропа к баракам. Траурные флаги.

И пьяный марш, меж сопками мечась,
Хрипит мне вслед, амнистию целуя,
Что все свободны… Я иду в медчасть
И фельдшера прошу о процедуре.

…И просыпаюсь плотью на ветру,
И судорожно сон с глазниц смываю,
Пока меня дежурный не вернул
Туда, где снег и шахта пусковая.

***
Никогда я сполна по счетам не платил,
И, быть может, всю жизнь от себя убегал,
Потому что всегда оставался один,
Потому что приятен лишь первый бокал.

В этом августе воздух дождями прошит,
И, пилотку сдвигая на левую бровь,
Лопоухое лето легонько дрожит,
Выбивая клыком барабанную дробь.

Так обнимемся, что ли? Прощаться пора.
В общем, я ненадолго, на пару минут.
Ведь калитка по-прежнему не заперта,
И по ставням прозрачные капли бегут.

Если станешь искать, не ищи меня там,
Где полуночный светоч туманы клубил
И стелилась в полях кутерьма-маята,
Достигая каких-то извечных глубин.

Ухожу. Не держи. Не хватай за рукав.
Я потом напишу тебе, что там и как,
Хлебный мякиш пайка на сургуч своровав,
Напишу, как томился и недомогал,

И катился куда-то в ревущих стадах,
И подстреленным падал в бурьян-лебеду,
И назвали меня неизвестный солдат,
Потому что ты знала, куда я иду.

***
Как поедешь, милок, на окраину, в Балашиху,
Станут спрашивать, кто, мол, откуда, - мычи да плюй.
Оставаясь в живых, будешь веровать лишь в ошибку.
В январе и не вспомнишь, какой бушевал июль.

Там по-прежнему носят футболки и олимпийки.
Там штаны мешковаты, глаза на миру красны
И усадьбы тонут в щебенке и повилике,
Тишина обступает и голос идет в распыл.

Это, бэйби, Россия-мамка, родная Рашка.
Ты давно не бывал тут, забегался, - так поедь,
В придорожных кафе кипятошное быстробрашно
Оставляя нетронутым, дабы не отупеть

От воды-забывайки, нарекшей поэта poet,
Чтоб на каждый окрик ты лыбился, косорыл,
Ибо что с нее взять, если даже себя не помнит
И не хочет помнить о тех, кто ее забыл.

***
Пусть новые травы опять взойдут –
Я помню лишь пепел зим.
Светильник рассвета во мне задут,
И нечем поджечь бензин.

Когда бы во вверенных секторах
Не пёрло из всех щелей,
Огню бы я предал весь этот мрак
И холод грядущих дней.

Оплавленным рухнет Иерихон -
Явись мне среди олив,
Казни меня правдой моих грехов
И ложью моих молитв.

Чтоб ужас, волосы шевеля,
Повеял над пустотой.
Но хочет ли Света душа моя,
Неведомо ей самой.

Ей только чудится иногда,
Что некуда деть себя.
Куда б ни ступала нога моя,
Раскалывается земля.

Поэтому я бы не продолжал,
А двигался поживей.
Ведь то, чего хочет моя душа,
Неведомо даже ей.

***
Это не было счастьем, несчастьем, ничем из того, что есть.
Просто жизнь провела по лицу окровавленным ноябрем.
Расхотелось дышать и зачем-то куда-то лезть,
И не верится больше, что мы никогда не умрём.
Это юность ушла, не оставив на память ключей.
Это серые полдни выдавливают глаза.
Это ложь во спасенье петляет среди вечерь.
Это шепчет Спаситель: «Вокзал-чемодан-вокзал…»
Он проходит контроль, заворачивает рукав.
Ходкий сканер бежит по венозной руке Христа.
Он повинен и в том, что прожил, ничего не украв,
И горит его память, как черная береста.
Это время само выдирает закисший хребет
Из безвольно подставленной, спящей еще спины.
Это горн пионерский сегодня с устра хрипел,
Что распятые осенью будут весной спасены.

***
Я изведал похмельную скуку
В тишине покаянной зимы,
Не надеясь на пиршество звука:
Были звуки упразднены…
Тщетно стрелки меня тормошили –
Никуда я не успевал.
Только видел черты дорогие
Там, где дом обступали снега.
Мне друзья помахали печально,
Помахали – и прочь разошлись,
И дымящими жирно печами
Приняла их блаженная жизнь.
Были тени у них темно-сини.
И по следу их шёл кривошип…
И нельзя было мне вместе с ними,
Потому что я был еще жив.

***
По чужим постелям, как по коврам из лавра,
Я вернулся к какой-то дурацкой заветной цели,
Только ты меня, слава Господу, не узнала,
Каждый день поминая в кроваво-кирпичной церкви.

Никогда еще небо не было так суконно.
Чем длинней бесснежье, тем дольше зрачок расширен.
Я теперь понимаю, кому здесь нужна свобода, -
Тем, кто хочет иметь весь мир при любом режиме.

Ну а мне-то она зачем, для какой потребы?
Ничего не нужно, себя б забыть на секунду.
Я бы мог создать галерею автопортретов,
Но намного привычней стыдливо глотать цикуту.

Посмотри на себя, тоже мне, мадам капелланша.
Разве можешь ты зваться как-нибудь – мисс Лабискви?
По ночам лицо твое особенно тупо и влажно.
Неужели затем, чтобы я, наконец, влюбился

И на волю выпустил хрипы из саммертайма?
Неужели на небе хоть кто-то такого хочет?
Никогда еще время так в точке не замирало,
Словно правофланговый, который «расчет окончен».

Если б к этим годам я не был так искорежен,
Нарожал бы с тобой ублюдков, растил бы смену.
Только всё это ложь, дорогая, фэйк und офишел вёршен.
Я уже отвернулся туда, где белеют стены.

***
Небосвод загустевший, как тесто, слоён,
В декабре омертвелом поблекнул…
Этим утром ты нежишься в теле своем.
Я, наверное, всё-таки еду

То по выси самой, то по самому дну,
И лицо мое бледно, как морок.
И когда я всю землю насквозь обогну,
Упокоясь в одной из каморок,

Ты спроси, отчего я тебя не любил
И себя не щадил ни минуты,
Порываясь бежать с золотых Филиппин
На какие-то сучьи Бермуды.

И смиренен ли парус того рыбаря,
Веселы ли бега тараканьи,
Наплевать мне совсем, дорогая моя,
Наплевать мне, моя дорогая.

***
Что касается счастья, надежды ложны,
И об этом прощелкал вам соловей.
От отцов остаются пустые ножны,
Если дело касается сыновей.

Я бы мог расписать вам, где что лежало
И какая всходила над кем звезда,
Но, по всем законам немого жанра,
Предпосылка страдания мне ясна.

Это выгодней делать с такою рожей,
Словно нет за спиной никаких эпох,
И вопрос, что можно считать хорошим,
Рушит храмы и сеет чертополох.

Но откуда, скажите, все эти люди,
Что от камер не прячут отъетых щек
И о смерти судачат, как об этюде
Иль теракте, что вовремя предотвращен?

Что касается нас, воевать уставших,
В горло братьев загнавших последний штык,
Может, кто-то из правнуков землю вспашет
И найдёт нашу веру одной из самых смешных.

22 декабря

***
Шапочное знакомство, танцы, роддом номер сорок,
Вопли сестры-хозяйки, пеленок мокрая скорлупа,
Теменью зимней – родительский шепот спросонок.
Так ты советское детство свое скоротал.
Кафель, бетон, линолеум, лозунги, телевизор,
Грохот кастрюль столовских, сводки вестей с полей.
В тощих тетрадках клетчатых путь едва серебрился.
Усики, галстук, винишко – расти скорей.
Пары, аудитории, вечер в гремучем клубе,
Радуга светомузыки, отблеск электрогитар,
Взгляд из-под век и страшок, что сейчас отлупят.
Проводы на окраину, где меж плит салют рокотал.
Свадьба, разъезды, распределения, вонь общаги,
Соцобязательства, рост производства, аврал, потом –
Дети болели… а в школе пропусков не прощали.
Треснуло что-то – назвал парторга «говном».
Так и не ездил в Болгарию. Прогрессивки лишили.
Дали зато квартиру – очередь подошла.
За унитазом ходил на уцелевший рынок блошиный.
Перся по снежной пустыне, отведав январского батожка.
Так и катилось – обои, диски, пила, участок.
В лапу давал месткому, декана улещивал коньяком.
К ночи весь мир, казалось, перед глазами качался.
Ел макароны, чувствуя, что жует комбикорм.
Пахарь послевоенья! Где ты покоишься ныне?
Может, на койке больничной штудируешь свой «МК»?
Лист отпадает от древа, и пажити спят седые,
Льдом покрываясь, словно накипью молока.

***
это кто же, кто же, кто же так над нами простебался?
Ты – пиарщица-пустышка, я – грошовый репортёр…
Совокупного дохода – триста восемьдесят баксов
Плюс еще от гонораров кое-что перепадёт…
Мы не ходим на концерты: там везде дороговизна,
Ужимаемся, как можем, арам комнату сдаём…
Нам не снятся даже ночью сны бухой отроковицы,
Потому что пиво хлещем, пресыщаемся старьём.
Мы мечатем о халяве, о говенных миллионах,
Что пылятся где-то в сейфах за альпийским ледником…
Надевай скорее каску и чулки цветов лимонных.
Мы их всех перестреляем, не заплачем ни по ком,
Мы отмстим им за лишенья нашей молодости дикой,
За стерильные аборты и латентный отходняк.
Слышишь, сучка? Одевайся и будильником не тикай.
Это мёртвые секунды постсоветского хамья.
…И сбивается дыханье, тонких шей синеют вены,
И забрызган кровью кафель, и в окошко бьётся крик,
Словно кто-то вдруг коснулся нашей участи мгновенной,
И от брызжущей сирены тишина в ушах царит.

***
Поднимается ветер, и зубы стынут,
Сходит снег, и ручьев звенит серпентарий…
Был я жалким солдатом, паскудным сыном…
Как теперь оправдаться пред всеми вами?

Вас так много, ждущих чего-то вроде
Забубенных жалоб на мирозданье…
Только если кричал вам порой «откройте!»,
Лишь затем, чтобы вы, наконец, отстали.

И в загашник сунув гнилые скетчи,
Не марали ими денёк погожий,
Оставляя право грошовой свечке
Догорать, как на душу Бог положит.

 

***
Как мечется, взыскуя островка,
Накатом волн раздолбанный заморыш,
Так между тридцатью и сорока
Ты ни на год в себя прийти не можешь…

Влюбился бы, но столько был один,
Что лучше самому на крестовину
Ты верен ей, треклятый паладин,
Иная жизнь уже непредставима.

И всё ж сюртук ее коротковат,
И путь стыдлив, и облик малохолен.
Так осенью молчат колокола,
Обрушивая своды колоколен.

***
Я убит в Диснейленде начала пятидесятых
Терпким августом Алабамы и Аризоны.
При стечении толп, суперменах и обезьянах,
На асфальте мой абрис был прорисован.

Парк закрыли, конечно, детей развезли по ранчо.
Щелкал магний и пончик мешался с пончо.
Кто-то ленту тянул и ругался, что день потрачен
На какого-то русского. Значит, вконец испорчен.

Я лежал и стыдился нахальных глаз репортёров,
По инерции думал, что сладится, оклемаюсь…
Но из тысячи замков, песчаной пургой протёртых,
Черно-белый, как свастика, лыбился Микки-Маус.

Раздраженно дымились сигары-кабриолеты.
Комиссар хроникёру врал, будто я бродяжил,
И никто никак не мог найти револьвера,
Но завыла собака, и вой её был протяжен.

Это Гуффи, узнал я приятеля-дуролома,
Это он говорит им о том, что было и будет,
И земля изнывает от крашеного поролона,
Содрогаясь от зноя на карусельном пульте.

***
Мы в юности часто бывали совсем безыдейны,
Но вряд ли хоть в чём-то давали такой слабины.
Нас просто разрушили эти проклятые деньги.
Вернуться ль туда, где мы были так сыто бедны?

И что там? Плакаты, знамена и прочая гадость.
Того и гляди, что мизинцем сухим погрозят…
Чего же ты плачешь, чего ты опять испугалась?
Опять начиталась об участи трёх поросят?

Так это же сказка… Но волком шуршит в дымоходе
Тоска по тому, чего не было, быть не могло…
Мы делаем деньги. Мы дичь в королевской охоте.
И ветер предчувствий дробит ледяное окно.

 
 
: Органон
: Литературный журнал

©
Василина Орлова
Василина Орлова

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
размещение сайта: Центр Исследования Хаоса