Органон : Литературный журнал
 

  осколки
Блогосфера Органона

 

  Донор 06.09.2009: ТАНЬО КЛИСУРОВ / ДЕНИС КАРАСЁВ (перевод с болгарского)
осколки

Донор

В каждом сокрыта частица вечного Бога,
в одних - чуть блестит, в других - светом сияет.
Могу лишь то, что могу, и это немного.
Жаль, что так беден в делах - скажу про себя я.

Но лишь склонится над листьями темный вечер -
вновь от меня что-то зависит в мире неладном,
что не сыграть с листа неразученной вещью,
и не продать за глоток чечевичной баланды.

Все, что хотел я - быть человечным в слове,
больным быть лекарством, зрением - тем, кто ослепли,
флагом - победе, любовью - раздору земному,
каждому быть ломтём сытного хлеба.

Не сомневаюсь, что в каждом сердце и доме
есть та частица божественная, даже более -
я со своею хотел бы стать просто донором
для тех, в ком она страдает от острой боли.


Монашки в городе

Толпа островитянок экзотичных,
укрытых виноградною листвой,
не выглядела бы так непривычно
в пейзаже современном городском.
И говорят на нашем языке,
хоть с монастырской тишиной сдружились,
и, вздрогнув, мы помыслим налегке:
что, в сущности, мы ждем от нашей жизни?
Какой на этот странный путь ведёт мятеж
рождённых, как и все - в цветущий день,
они всю жизнь проводят в черноте одежд,
они всю жизнь не знают радости надежд
делить и плоть, и радость близких тел
с любимым мужем и детей укладывать
с любовью материнских нежных слов -
направили в пустое небо взгляды,
и шлют молитвенный смиренный зов.
А, может, правда с ними - если чётко
идее или Богу верен ты,
достойнее ходить в одеждах чёрных
среди дешёвой этой пестроты.


Аквариум

Мы здесь живём. И наш аквариум даёт возможность
доплыть до противоположной стенки и до дна,
где обитают два округлых камня, мхом поросших
и тишиной глухой, что не слышна и не видна.
Когда наверх мы поплывём, пересекая бездну,
достигнем неба нашего - поверхности воды.
И это вся свобода. Да, она в пределах тесных,
но в тех пределах столько замечательной еды,
питательных кормов, всегда доступных для любого,
и пресная вода есть всякий день наперечёт.
И каждый здесь живёт с такой счастливою любовью,
что смерть во имя многих никогда не предпочтёт.
Мы счастливы, хотя и за стеклянной стенкой кружим,
и жизнь идёт заученной игрой, пока не выключили свет,
и рады мы, когда хозяин смотрит, если нужно,
и это, в сущности, задача наших долгих лет.
Разводят нас для красоты и в нас души не чают,
нам не страшны ни сети, ни садки, ни рыбаки.
Не знаю, почему, но снится иногда случайно
другая жизнь - в пучине моря, в холоде реки.


Репетиция

Актёр опять на сцене умирает.
Над телом остывающим, склонившись к залу,
рыдает так, что слышно в кущах Рая,
та, что, согласно тексту, с ним всю жизнь связала.
Но недоволен режиссёр актёром.
И повторяется опять сначала дело:
герой влюбляется - калач, наверно, тёртый,
и… снова плачут над холодным телом.
Вот каждому бы десять репетиций -
тогда б могли ошибки прекратиться
в поступках и словах, что совершаем.
Пока умом поймёшь ошибки эти,
накопишь опыт - жизнь пройдёт чужая.
Как просто было б жить на белом свете!
И как бы мы спокойствие стяжали!
А то как? Жизнь опять не подсказала -
сюжет без репетиции, без толка -
и ошибёшься… и молчанье в зале.
А может быть, и свист жестокий, долгий.


Запах клея

Пакет, в который голову засунул мальчуган,
напоминает мне воздушный шарик в детстве,
мне купленный, когда просил я со слезами на щеках,
но шарик мой пропал в изгибах поднебесья тесных.
Пакет с ядрёным клеем тоже помогает полететь,
хотя недолго и хотя жестоко.
Когда вдохнёшь, то видишь, как внизу маячат сотни тел -
на улице, среди деревьев, в белых новостройках.
Но всё закончится чудовищным кошмаром
на лезвии стальном, в жестоком жаре.
И чувствуешь, как больно, больно, больно…
Подросток грязный жадно нюхает свой клей,
пакет в руках сжимая хваткой плотной.
Он знает, как летать - но в силу лет
не знает, как вернуться из полёта.
А людям всё равно. Идут себе своим путём,
чураются заразы, а вокруг пестреет осень,
и на плечах отца сидит усталое дитё,
и держит шарик, что его уносит…


Вечер памяти поэта

Зал полупуст. Хоть ждали, не приехал
маститый критик книжечку представить.
Посмертно отпечатаны успехи.
Зачем же приезжать? Поэт не может
ответить, ведь из гроба он не встанет
и критику работу не предложит.
Ну что ж, вдове достался труд нелёгкий
вступительное слово молвить тихо.
И травят анекдоты на галёрке
какие-то распущенные типы.
И вереница пишущих собратьев
покойного по очереди к сцене
проходит восхвалять его заслуги -
хоть не другого, пусть вдова оценит,
пусть малая надежда для супруги.
И всё… И книг лежит у входа стопка.
Продали только две. Но в кризис этот
грешить на покупателей - жестоко,
раз денег на духовность больше нету.
А под конец оставшаяся с ними
уборщица - ухватистая тётка -
увидев это всё, ворчит: "Хоть сыну
не дай Господь такую работёнку!"


Встреча с Евтушенко

У русских поэтов одна есть дурная манера -
читать с поэтической сцены стихи как артисты.
И вот Евтушенко, хоть он в этом деле не первый, -
рад поразить нас не только чувством и мыслью,
но и построить находчиво всю мизансцену,
чтоб развернуться вовсю перед смолкнувшим залом.
Шаг.
Жест.
Боль - движеньем прицельным.
После - кипенье волны, что чуть показалась.
Помню поэтов других - помню Герова, Матева,
но выступали они без волнения внешнего
и достигали умов и сердец и читателей
в общем, иначе, усильем смиренья нездешнего
перед идеей высокой поэзии чистой,
перед таинственным словом священным.
Однако
не одобряю, поймите, поэтов-артистов,
что выступают, как будто играют в спектакле.
Пусть и печальны стихи будут, пусть и лиричны,
грубым сукном пусть слова будут их, нежным шёлком,
пусть в эту ткань проплетаются струны привычно -
струны от сердца к сердцам, где огонь бы прошёлся.


Телезрительницы сериалов

Вязанье в сторону. Адреналин в крови играет.
Мечты девические, всё, что вычитано в книгах
они в сегодняшней найдут телепрограмме,
и жизнь проснется в них единым мигом.

Фиеста крутится на голубых экранах.
Прощайте, будни, кухня, стирка, спальня.
Сердца смеются, плачут, радостью играют -
Освальдо Риос безошибочно попал в них.

И мысленно они сплетают судьбы
с героем, видят расставанья, встречи,
и так живут - не уследя за супом,
как героини сериала вечного.


Стихи

Приятель мой послал все рифмы полем.
Любимый сын неизлечимо болен.
Когда стряслась такая катастрофа,
как думать о поэзии, о строфах?
Сын умирает. И диагноз беспощаден.
И жизнь уже как будто попрощалась,
украшенная пёстрыми цветами,
и лишь Голгофа мрачная осталась,
которой стала тайная надежда
отца, что ныне в горе безутешен.
Надежда видеть молодого сына
берущим хлеб, под небосводом синим
любовь познавшим, и детей родившим,
что счастливо живут… Но тише, тише.

Молчит приятель. Плачет он в подушку.
Плач, переполнивший больную душу,
стихами изливается устало.
Стихами не для книги, не для славы -
отдушиной скопившемуся в сердце.
Однако он стесняется усердий,
и омут острой совести маячит:
"Как можешь ты сейчас?.." И он их прячет
в библиотеке среди классиков суровых,
с Шекспиром, с Данте, с гоголевским словом.
Не знает он, насколько там на месте
его трагичная, прекрасная поэзия.


К шестидесятилетию

Записная книжка много телефонов сохранила,
только кто захочет слушать, как ворчит седой старик?
Надо просто подтянуться, улыбнуться через силу,
разогнать весь пессимизм - что-то ты сегодня сник.

С сединой на подбородке снова юноша ты дерзкий,
посмотри - твоя дорога залита грибным дождём.
Если ты отступишь в малом, обратишься сразу в бегство,
и не хвастай мне при этом, что поэтом ты рождён.

Кто рождён поэтом, знает, что ему всегда прилично
гордо голову возвысив, дар не прятать под засов.
Он не стонет, что к поэту край родной так безразличен,
а страну преображает он огнем кипящих слов.

Как всё дорого, однако - всё же ты возьмись за трубку,
пусть счета за разговоры кружат голову, как высь.
Позвони подруге детства, а потом - другому другу,
и любимой бывшей тоже, и до Бога доберись.

Там, на небе, в тех чертогах, где Всевышний обитает,
прозвонит звонок внезапный и разбудит дом тот весь.
Разозлится старикашка: "Извините, я вас знаю?
Нам пока таких парней, навроде вас, не надо здесь!"


Летающий коврик

Как верил я в тебя тогда,
мираж из детства.
А ты - обман. И никуда
теперь не деться.

Умом холодным я постиг
всю суть обмана.
Не вкладываю страсти в стих.
Мечтаю мало.

Да, я такой: перемудрил
о всяком сложном.
На сказки - плюнь и разотри.
На это - тоже.

Мне не лететь - мне б на два дня
прийти, проститься.
Но ты - лишь коврик для меня
в моей гостиной.

Я выношу тебя во двор,
как на прощанье,
и, как другие, свой ковёр
я бью нещадно.

Я мщу тебе, я не забыл,
как ни противно.
А в сущности, глотаю пыль
своих ботинок.


Предварительное следствие

- Так кто ты?
- Я молод, немного мне лет,
во мне расцветают надежды узоры.
Я гнал свой зеленый велосипед
к заманчивому горизонту.

- Зачем же ты гнал?
- Сначала был бзик и ошибки мои.
Пристрастие - после, и верность дороге.
Надежда светила мне все мои дни,
играла в крови молодой одиноко.

- Ты с возрастом понял все это?
- Не смог. С материнской заботой мой бред
лечили давно и родня, и соседи.
Когда-то зеленый, мой велосипед
теперь побелел. Но все едет и едет.

- Когда остановишься ты на пути?
- Не знаю. Во сне горизонт углядишь -
и снова педали до вечера крутишь.
Быть может, как сгинет в далекую тишь
надежда - тогда я вздохну полной грудью.

- За все ты ответишь перед судом.
- Имел бы я просьбу к суду лишь одну:
пусть в будущем, пусть без надежд неуместных,
я смог искупить бы такую вину
с поэтами нашей Болгарии вместе!


Топ 10

Я вне классификации. Одиннадцатый, в общем.
Не говорю: кто этим судьям платит,
тот в победителях и ходит - так ведь проще
в горячий список въехать на откате.
Не говорю, что фаворит - любовник
супруги председателя столичный,
и даже не пытаюсь я припомнить,
кто с кем в жюри знакомы лично.
Зачем мне надо! Знаю, после драки
не машут кулаками. Снова то же:
я из десятки выпихнут однако -
иди домой, сюда вернешься позже.
Пока я мыслю так, хоть я не первый,
отчаянье мое проходит быстро.
Я на себя смотрю с упрямством верным,
а если сдамся - пролечу со свистом.
На конкурс снова! Хоть по Божьей воле
я буду вне горячих списков всяких,
вполне я справлюсь со своею ролью -
быть тем, на чьих плечах стоит десятка.


Катастрофа

Машина лежит у дороги железным конем присмиревшим.
И морда разбита у фары, и выбиты зубы.
И смяты трава и кусты. В направлении прежнем
наездник ползет по земле в помутненном рассудке.
Размазана кровь по обочине, тише дыханье,
на "скорую помощь" уже бесполезна надежда.
До этого были мечты, и любовь, и старанья,
а жизнь - как таблица с колонками "после" и "прежде".
Толпа собралась, обсуждают - кто громче, кто тише,
одни говорят - так и надо, лихачат тут часто.
Другие иначе - тихонько жалеют мальчишку.
Вот так мы по-разному судим чужое несчастье.
И вместе с сочувственной болью бессмысленной силой
в нас радость таится, что нас-то беда миновала,
что где-то вдали громыханье грозы разразилось,
а мы - лишь толпы безымянной людские завалы.
Ну да, при вдыхании Богом души в нас - известно,
видать, эту трубочку взял и рогатый, и тайно
дохнул сквозь нее. Оттого уживаются вместе
ехидство чертовское в людях с тяжелым страданьем.


Жест

С приятелем недавно разминулись мы,
он мне махнул, что значило "прощай".
А я ему "привет" сказал на улице -
мы свидимся, чего меня стращать.

Вот так вот разминулись мы нечаянно -
жест судьбоносный и обычный жест.
И вновь меня теперь грызет отчаянье,
и сердце мне не прекращает жечь.

Но этот жест был все же мной замечен,
и то, что показал приятель мне,
быть может, знак конца, а может - встречи,
но только на обратной стороне.


Бегство

Вот ты говоришь, что ты в горном селении счастлив.
Снаружи пурга угрожающе воет, приятель.
И к печке за пазуху ты забираешься часто,
и к ней прижимаешься, будто в любовных объятьях.

Твоя пишмашинка ржавеет, молчит на кровати,
но кошка твоя на полу все мурлычет, мурлычет.
В спокойствии этом тебя будто сон накрывает
и, не умирая, ты в смерть переходишь привычно.

Надеюсь, что все же совсем не уйдешь никуда ты
хотя б до апреля, дождешься у радиоточки
с жужжаньем известий, что где-то низложен диктатор,
что аэроплан не взлетел этой вьюжною ночью,

что в теннисе новый игрок в победителях первых,
о всем ты волнуешься, стонет за окнами ветер.
О нас-то никто волноваться не будет, наверно,
и даже святой позабыл нас с тобою на свете.

Не будем трагедию делать из этого, друг мой,
и времени фотоальбом нам давно опостылел -
в нем нет наших снимков, к нему приложил кто-то руку -
где были они, там зияют квадраты пустые.


Человек и собака

Найдену

Выходит пес на поводке коротком.
За ним - и ты, пригнут и суховат.
Но вы - не тема стихотворным строкам.
Зачем еще какие-то слова?
Но все же вы мне оба интересны,
ты - одиночка, мой седой старик.
С собакой легче, все же, в жизни тесной
и помолчать, и вслух поговорить.
Так вы взаимно дарите друг другу
любовь - душа к душе из первых рук.
Иначе жизнь, что давит тесным кругом,
ошейником тугим сомкнется вдруг.
Накормишь. И нальешь ему водички.
Он ляжет перед ящиком-ТВ,
и как дитя, что видит сон привычно,
приятно ночью гладить пса тебе.
Залает перед горними вратами,
когда вы в жизни разойдетесь врозь.
И если в Рай собак вообще пускают,
с тобою будет друг - твой верный пес.


Переезд

Коробки. Суматоха. Беспорядок.
Здесь жизнь прошла, как мимолетный день,
что был в любви, в поэзии так сладок,
и так же горек в ссорах и вражде.

Разбит сервиз. Разбросанные книги.
Разбитые мечты. Да, вот дела…
Носильщики кричат снаружи: "Двигай!.."
И грузят старый и протертый мой диван,

на нем я дочь зачал любовной ночью.
Носильщикам на это наплевать.
Ругаются - похолодало очень,
и ветер ухает снаружи, как сова.

По опустевшим комнатам хожу я,
года, что здесь прожил, теперь как льды.
Вошел в свою квартиру, как в чужую,
и вижу на полу свои следы.

Так, сохранят ли след моих ботинок
полы земли - лихие рубежи,
когда в конце в небесную квартиру
в последний раз я перееду жить.


Приезд известного поэта

Поэт известный к нам с небес своих спустился.
Экскурсия по городу, хоть не успели побывать везде.
Потом прием у мэра. Утро было пасмурно и сыро.
Но нам поэт известный завтра солнце обещал весь день.
Потом поэтов местных принимал - все больше незнакомых,
как говорится, скопом ободрил их. А потом, устав,
он принял душ в гостинице, стихи свои припомнил
и освежил на память их давно увядшие слова.
А после - полный зал букетов и аплодисментов.
Кто помоложе, те смотрели как на фото, на него.
И девушки поэта осаждали, не ища момента -
поэт известный в их девических глазах почти герой.
С одной из них он в ресторан сходил, потратил деньги и… уехал.
Назавтра утро было пасмурно - не так, как он сказал.
И город выглядел какой-то неуютною прорехой,
как после голливудского кино притихший кинозал.
А самые сентиментальные из пишущих собратьев
наутро написали, полбутылки водки осушив:
"Зачем судьба жестокая такой ценой нам платит,
безжалостно и горько разрушая наш последний миф?"


На выставке восковых фигур

В гербарии этом ты в центре торчишь постоянно.
И взгляд на тебя устремляется как на суде.
Вот Путин совсем восковой, вот и леди Диана
Застыли для вечности блеском недвижимых тел.

И кажется, магия есть в их спокойствии жизни,
и пристально в спину глядят из другого угла
трехглазый мужик, бородатая девушка в джинсах,
близняшки сиамские - смотрят две пары их глаз.

И кажется, можно, свою осторожность отбросив,
как будто в кошмаре ночном, обернувшись назад,
увидеть стоящим себя в застывающей позе
с щеками из воска и плешью в седых волосах.

И перед тобой посетителей скопится много,
по выставке ходят они, заплатив за билет,
и тянутся молча к тебе, хоть "руками не трогать"
написано - надо проверить, живой или нет.

И щелкнут на фото на память, не очень стараясь,
и снимки твои по рукам разойдутся на раз.
Да ну вас к чертям! Это все. Ухожу. Убираюсь.
Тут заживо в этот гербарий недолго попасть!


Июньские липы

Я очарован нежным алкоголем
цветущих поутру июньских лип.
"Ты все еще считаешь, что ты молод?" -
я снова слышу шепот от земли,
заметившей, что стоит мне проснуться -
со мной любовь и жизнь, простой инстинкт.
И я готов к мальчишеским безумствам,
и время нескончаемо летит.
Но никогда не обернусь назад я,
а липы отцветут - и хорошо.
Старательно ухоженного сада
иначе б обаяние ушло.
Да, будет отрезвляющая осень.
И вновь в висках еще сильнее боль.
И запах тонкий липовый уносит,
как будто сладкий мятный алкоголь.


Летний отдых

На юге и цены… Считаю иначе,
что все же оправданно это, и вот -
дороже дома, и квартиры, и дачи,
и даже вверху голубой небосвод.

Но только никто за меня и стотинки
увы, не заплатит. Родная, прости -
ведь только сейчас человек, что скотина,
и по уцененке может пройти.


Электростанция

Ты, сердце мое, отдохни - как бы с мыслью расстаться мне,
что в бешеном ритме пульсирует где-то на дне.
Рекой моя жизнь протекает сквозь электростанцию,
проносятся волны амбиций, порывов и дней.

Мне нужно скорее замедлить движение разума,
улечься в траву и смотреть в беспредельную высь,
как там облака проплывают - далекие, разные.
Ползите, букашки, по мне! Стихни, быстрая мысль!

И чувства мои замолкают, как в радостном детстве,
лишь ветер апрельский мне клонит траву на лицо.
Не слышать ни войн, ни раздоров, ни свадеб, ни бедствий,
быть честным, не знавшим разлуки молочным юнцом.

Но это лишь утренний сон и пустая иллюзия.
И кроме себя в этом я никого не виню.
А жизнь все течет и течет сквозь открытые шлюзы.
Так пусть наши электростанции свет нам дают!


Черная кошка

Смотрю за черной кошкой на окне.
Она мне может перейти дорогу.
Но все ж лежит. Не знает обо мне.
Лениво задрала за ухо ногу.

"Сейчас меня щадишь, а после вновь
оттуда - поперек", - скажи мне, морда!
Она молчит. Судьба, прищурив бровь,
ее глазами осторожно смотрит.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
  размещение сайта: Центр Исследования Хаоса