Органон : Литературный журнал
 

  осколки
Блогосфера Органона

 

 
Я не попал в струю, и слава Богу...
01.09.2008: ГРИГОРИЙ ЕМЕЛЬЯНОВ
осколки
Белым по белому

Кургузая поэзия подъезда:
"Весь мир - бардак, все бабы" и т.д.
Напоминает о счастливых днях,
Когда ты молод был и легковерен.
Подъезд, подвал и прочий андеграунд,
Воспоминаний маленький оракул,
Куда уйти - не значит убежать,
И позабыть - не значит опровергнуть.
Зато под силу дальше рассуждать
О том, что раньше мог бы, да не сделал,
Искать виновных, ввинчивать шуруп
И оставлять на случай завещанье.
И тишина гудит, как геликон,
И давит, как вода, на перепонки.
Вода, вода. Куда ж теперь нам плыть,
Как только разве к чёрту на кулички.
Лишь тот, кто дал вчера тебе поддых,
По сути, доказал реальность мира,
Что мир тебе не кажется, и что
Не только для тебя он создавался.
Ты не забыл себя пять лет назад.
Но всё, что было дорого и нужно,
Приводит только к истощенью чувств
И в перспективе - к смерти от цирроза.
Внутри уснул, но жив великий червь.
Ты слышишь, как во сне он шевелится.
И на пальто нехитрый камуфляж
Из пятен пива, пепла, просто грязи.

Мой друг - воинствующий пессимист.
Читает Шопенгауэра и Гейне,
Как тот, пускает с лестницы старух,
И как второй, по-русски нечитаем.
Как память, он хранит аккордеон,
И говорит, что тот ему от деда,
Что в сорок пятом не погиб под Прагой,
Но был убит там в шестьдесят восьмом.
Он, кажется, из Шахт; по крайней мере,
В нём ясно слышен южный говорок.
Но бредит он Баварией, не зная,
Что это пиво варят в Нидерландах.
Я помню, мы стояли на балконе,
И он, и я курили сигареты,
Он докурил свою почти до фильтра
И выстрелил окурок в черноту.
И мне сказал: "А ты, по крайней мере,
Настолько любишь жить желаньем смерти,
Что этого достаточно вполне,
Чтоб дальше жить и наслаждаться жизнью".
Я пропустил тогда мимо ушей
И бросил вниз окурок сигареты.
И он следил за огненным пике
С какой-то неразборчивою мыслью.
Уже назавтра он лежал внизу,
Собой накрыв и свой, и мой окурки.
А по щеке карабкался мураш,
Как гордый альпинист по Джомолунгме.

Меланхоличность маятника впору
Сравнима только с постоянством мысли,
Которая зациклилась в одном.
Но даже мысль - и та непостоянна.
Ей нужно новых зрелищ, новых форм,
И это, кажется, и называют жизнью.
А что до летаргии, то она,
Наверно, даже несколько пугает,
Вдруг снова кто-то что-то не поймёт
Или не дочитает завещанья.
И потому - опять вперёд стремглав,
Срывая шапки, мышцы, чаще - глотки.
И всё течёт, как мудрый и предрёк,
И лишь "тик-так" навеки постоянно.
Часы, должно быть, для того заводят,
Чтоб доказать себе, что всё течёт.
В одну и ту же реку не войти.
Лишь маятники грезят постоянством.
Спокойствие лишь в нём, и посему
Спокойствия вообще не существует.
В одну и ту же реку не войти,
Зато стократ дано войти в болото,
Хоть разбегаясь, по воде круги
От нас нет-нет, да что-то и уносят.
Так кенар в клетке свищет о любви
К обшарпанному чучелу фазана,
И в комнате внезапно оживают
Старинные каминные часы.

И я за то, чтобы хранить тепло,
Да вот тепло, увы, не сохранится,
И ты, как легендарный генерал,
В историю уйдёшь ледовой глыбой.
Неважно, что ты делал и ломал,
Лишь смерть твоя потомков привлекает,
Особенно - на площади Цветов,
Хотя за что - уже никто не помнит.
И я за то, чтобы хранить тепло
С настойчивостью ярых пироманов.
Но только ты-то, кажется, за то,
Чтобы тепла и не существовало.
В моём кармане - абсолютный нуль,
Там замерзает даже удивленье,
Насколько быстро деньги исчезают,
В особенности, если ты один.
А за окном прохожих глушит град,
И я, злорадно из окна глядящий,
Похвастаться опять же не могу,
Что нет внутри меня такого града.
И, отыскав в кармане пиджака
Заплесневелый рубль, удивишься,
Как мало нужно времени на то,
Чтобы не отличить орла от решки.
Кружится холод. Нарастает лёд
На тёмных стёклах. Сильно дует в щели.
Теплее в холодильнике, чем в спальне.
Но я за то, чтобы хранить тепло.


* * *

Не отличить зефира от борея,
Стихов от прозы, ямба от хорея,
Не отличить лесов от городов.
Не различаешь крыльев и рогов.

Не отличить застоя от движенья,
Не отличить, что свято, что дерьмо.
И, глядя в первобытное трюмо,
Не отличишь себя от отраженья.


* * *

Я слепну, немею и глохну сразу.
Меня поджидает недоброе время.
Но вижу его туатаровым глазом,
Который ещё не зарос на темени.

Подстерегает злодейка-непруха,
Приносит в подоле долги да заботы.
Но слышу её бетховенским ухом,
В горло вонзая трость до блевоты.

И бабка с косой усмехнётся: "Забавно!
Никто ж не услышит твоих экзерсисов!"
О да, онемел я, моя золотая,
Но это не значит, что петь разучился.


* * *

На могиле бедолаги выпивали двое.
Цвёл шиповник, старый тополь шевелил листвою.
Цвёл шиповник, певчий щёлкал, зеленели травы.
На могиле бедолаги выпили, подрались.

Белый аист, чёрный аист плыл в ультрамарине.
Белым взмахом, чёрным взмахом, тела нет в помине.
Плыл, скользя и опускаясь, в клюве молотилка.
Цвёл шиповник, всё умолкло, всюду было тихо.

Танцевали на могиле пляской вурдалака.
Кто-то громко матерился, кто-то тихо плакал.
Всё забылось в аксиоме "так хотел Всевышний",
Если здесь расцвёл шиповник - что б и нам не выжить.


* * *

Сижу на садовой скамейке,
Считаю свои эмпиреи.
Такое опять накумекал,
Что лучше б забыть поскорее.

Увы, моя карма бита,
И я джигитую судорожно,
Вся жизнь в непристойных кульбитах.
Какая-то Кама-Сутра.

Сижу на садовой скамейке,
До праздных раздумий маньяк.
Вселенная по-птолемейски
Кружится вокруг меня.

Я, ею польщён и задобрен,
Не так становлюсь угловат.
Скамейка такая садовая,
Почти как моя голова.


* * *

Я не попал в струю, и слава Богу.
Я не почуял времени, и чёрт с ним.
Пивной ларёк пока ещё под боком.
Пора учиться быть предельно чёрствым.

В своих шагах я чувствую ошибки,
Но не грубее тех, что были ране.
Я верю сводкам - всё О.К. на Шипке.
Солдатик не убит, он просто ранен.

Такая муть, что ясности не надо.
Меж пальцев тлеет призрак сигареты.
Снаружи солнце, а внутри ненастно.
Но - c'est la vie - писали и про это.

Вот так оно всегда и происходит.
Как ни крути, я раб ночного блюза.
И на сукне таращится изгоем
Упрямый шарик, не попавший в лузу.


Взапуски

Пора забыть наш старый уговор,
Тротилом начини боеголовку.
Трёхсотшестидесятишестиметровку
Слабо у века выиграть на спор?

Нам жизнь затем, наверное, дана,
Чтоб где-нибудь нет-нет, да бес попутал.
Не втиснешь, как ни кинь, царя под кумпол.
Теперь совсем другие времена.

В обед Улисс, а к ужину Никто -
Таков наш, pourqois pas, герой-любовник.
Всё слепнет от крушенья старых логик,
И жизнь течёт в уверенности, что

Уж лучше выть, чем тухнуть на суку.
Но где разнится следствие с причиной?
Сутулый век уходит дурачиной.
Всё весело благому дураку:

Рубанки, молотилки, топоры,
Кинжалы, гильотины, эшафоты.
И лишь "Варяг" глотает в кингстон воду
В знак выхода из чёртовой игры.


* * *

Я задумываюсь чаще
Обо всём происходящем.
Полбутылки ведь не чаша,
Чтобы к сроку не испить.
Я, распятый на кровати
В постобломовском халате.
Снова времени не хватит.
Значит, снова не успеть.

Опостылело движенье,
Ясно, Бог пометил шельму.
Полночь. Сильно тянет в щели.
Что ты хошь, не месяц май.
На сожжённом небосклоне
Вижу пояс Ориона.
Значит, солнце в Скорпионе.
Значит, это месяц мой.

Такова моя персона.
Я взираю полусонно
На творенье Эдисона.
Задолбали дураки.
Развлекусь, полью из лейки
Инвалида на скамейке.
Эх, судьба моя копейка,
Ты мне тем и дорога.


* * *

Выжил
В омуте.
Выпил -
Умер.
Вышел
Помнить,
Вернулся
Дурнем.
Вышил
Волны
Зрачками
Стёкол.
Выжил
В омуте.
Да надолго ль?

Вывез
Возом
Металл
Со снегом.
Выстрел
В воздух
Попал
В небо.
Вышел
Сердцем,
Не вышел
Чувством.
Осмотрелся.
И отвернулся.

 

СТРАНИЦЫ: 1 2 3
 
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
  размещение сайта: Центр Исследования Хаоса