Органон : Литературный журнал
 

  опыты
Блогосфера Органона

 

  Нойзериана. Финал юности 18.12.2007: АНАТОЛИЙ ТУМАНОВ
теплотрасса

 

Это было давным-давно, один заголовок, восемнадцать абзацев и девять строк тому назад, и никогда не жил, и никогда не был существо по имени НОЙЗЕР. Никогда не было его на стыке шестого и четырнадцатого измерения, на верхнем правом внешнем углу пространственного скрепления. Тем не менее он там присутствовал, хотя ему не нравилось, что социо-культурные традиции стыка шестого и четырнадцатого измерения не позволяют ему расширить его скромное имечко (всего то шесть букв!) хотя бы до пятнадцати. Это притом, что у его соседа из стыка пятого и двенадцатого измерения имя состояло из ста четырёх честных и красивых буковок. У другого соседа имя состояло из четыреста восьмидесяти двух букв, и так далее до бесконечности.

Вы, конечно спросите: а что это за адрес у него такой странный. Дело в том, что измерений много, они друг с другом свободно смыкаются, образуя сложные пространственные конструкции, вроде тех, которые получаются у плохих игроков в трехмерный тетрис. Таким образом получается верхний внешний правый угол стыка четвертого и семнадцатого измерений, нижний внутренний левый угол стыка двадцать третьего и пятьдесят восьмого измерений, внешний верхний левый угол стыка сто четырнадцатого и триста-сорок-восьмого измерений и так далее до бесконечности.

Вопрос второй - что это ещё за имя такое, вульгарно шестибуквенное? Когда то давно, полтора заголовка, семь абзацев и четыре строки, в голове у структуралиста и семиолога, имя которого никто уже не помнит, появился на ПМЖ Нойз, т.е. Шум. Нойз, это такое насекомое, чуть побольше мокрицы, которое просверливает в черепе чуть повыше затылка отверстие, в два раза уже диаметром своего тельца, втискивается внутри черепной корбки и начинает издавать всевозможные шумихи, шумы и шумики, например, гудение динамо-машины, рёв турбины Ту-134, визг электродрели, сонату Масами Акиты "1930", выстрелы из пистолета "Кольт 1911", гудок локомотива и так далее до бесконечности.

Первое время семиолог и структуралист страшно возмущался беспардонностью вытеснившего все прочие звуки своего постояльца в черепе, а затем осознал некоторые преимущества такого положения, и назвал себя Нойзером. То есть подписал с НОЙЗОМ конвент и пакт о ненападении, билль о правах нойзов и нойзеров, декларацию, конституцию, энциклики за все кафолические соборы в период между четвертым и семнадцатым абзацем и так далее до бесконечности.

Прошло некоторое количество строк, Нойзер бесповоротно поселился в своём внешнем верхнем правом углу стыка шестого и четырнадцатого измерения, и скоро полностью оправдав своё новое имя. Ему удавалось производить разнообразные шумы даже тогда, когда он вообще ничего не делал, и ни о чём не думал. За это его страшно невзлюбил сосед из внутреннего верхнего правого угла стыка шестого и четырнадцатого измерения, по совместительству оказавшийся его папаном, что пользу танцевать запрещал. Кроме того, Нойзер постоянно нарушал суточный, за-суточный и сверх-суточный режимы, спать ложился на рассвете, а вставал примерно на час позже обеда. А вообще они не ссорили особо, только по эпохальным поводам

Нойзер любил окружать себя вещами, но без фетишизма. Потому что он вещей ненужных не покупал и вещами не любовался, а ими пользовался. Но класть их на какие-нибудь плоскости он считал делом банальным и скучным, поэтому предпочитал их подвешивать в пространстве, что бы они весело и необидно друг об друга стукались. Вещи крепились аккуратными и разнообразными петельками (для каждой вещи - своя) из бельевой картонной верёвки, верёвочки в свою очередь крепили к полуметровым гвоздям из булатной стали, в свою очередь вбитые в буратинообразные полена, которые в свою очередь за алюминиевую проволоку держались за гипсовые безымянные пальцы, которые в свою очередь…и так далее до бесконечности.

Таким образом в пространстве покачивались и снова замирали всяческие субъекты и артефакты: томик Освальда Шпенглера, ксерокопия статьи Ж-Ф.Лиотара "Состояние пост-модерна", №32 газеты "Lettres nouvelles" за 1963 год, фарфоровая пепельница в форме выеденного яйца Фаберже, пачка сигарет "Голуаз", печатная машинка без клавиатуры, и клавиатура без всего остального, бюст Василия Розанова, тюбик с пурпурным кадмием (масляная, фабрика "Чёрная [г]речка"), мышь компьютерная безволосая, химический карандаш, набор цветных мелков, картина "ВЕЛЕМИР ХЛЕБНИКОВ В САБУРКЕ", очищенный мандарин и так далее до бесконечности.

Казалось бы, в такой пространственной таксономии с экономическими условиями обитать было крайне неудобно, но на самом деле всё у Нойзера и его Папани было в порядке, потому что к ним регулярно приезжала Координаторша, и наводила детерминированную экзегезу, включая правила имманентной гигиены и трансцендентального денежного круговорота. А главное - готовила фасолевый суп, от которого Нойзер становился раритетно жизнелюбивым, смИшным и порядочным, и даже сочинил про него эссеистическую поэму. В.К. контролировала Нойзера не особенно строго - т.е никак не контролировала, поэтому в её отсутствие он забрасывал и трансцендентальный денежный кругооборот, и имманентную гигиены с руки средней тяжести своего Папы.

Но однажды, примерно два абзаца шестнадцать строк, Нойзеру захотелось покатиться-прошвырнуться про других краев, краюшек, гранищ и углов измерений. Собрался он поход, вместе со своим другом Парадоксом Абсурдовичем Крученых, с которым часто играл в шахматы с элементами тетриса виста и лото (это когда в ответ на ход троянским конём сыплют поросячий бисер, затем на B6 собирают руну "Зиг" из разноцветных кубиков, затем на D2 кладут десятку треф, потом на C3 ставят фишку с номером 29 и так далее до бесконечности). Сначала всё было хорошо, только ноги у Нойзера сильно болели в чеботах, потому что верхнее северное ребро девяносто второго измерения мокрое и слизкое. А потом…Потом в лёгкие Нойзера попал, впервые после долгого, на двенадцать абзацев и семнадцать строк, настоящий ВОЗДУХ! И Нойзер в нём захлебнулся, и потерял всякую бдительность. Такие дела. Но Парадокс Абсурдович его всё время тормошил, трепыхал, призывал к социалистической ударности и материалистической диалектики. Нойзер не сопротивлялся всей этой агитации, и поворчав пошёл дальше, куда-то между двести пятнадцатым и двести двадцать вторым измерениями. За что и поплатился. Внезапно налетевший Трамтарарарарам-хуры-муры-пост-модерн сшиб его с ног, с рук, с туловища и с головы, да так, что Нойзер ничего и не заметил. Хотя это мог быть не Трамтарарарарам-хуры-муры-пост-модерн, а, скажем, звероподобная феноменология. Или керигматическая антиномия. Или оголодавшая эсхатология. Или членистоногая бласфемия. Или… и так далее до бесконечности.

Очнулся Нойзер с свешанными за край какой-то коричневой жёсткой плоскости ногами. Ему было больно как Рэндольфу Картеру из новеллы Лавкрафта. Он что-то кричал прямо в очень русскую и очень хамскую физиономию, которая почему-то была похожа на Гюнтера Грасса. Впрочем, что ему говорил этот внезапно обрусевший и похамевший Гюнтер Грасс он совершенно не слышал, потому что в этот самый момент в его голове прокручивалась пластинка Kreuzweg Ost. Потом где-то слева от него образовалась воронка диаметром четырнадцать ладоней "Давида" Микеланджело, куда его и засосало как в бесовский омут.

Потом омут его выплюнул, ибо Нойзер был и холоден, и горяч, но почему-то с весьма громоздкой и болявой обёрткой на левой ноге. Конечно, Нойзер понимал, что это очень правильно и так надо для того, что бы Юпитер, прогневавшись, не сверзился со своей соседской с Сатурном орбиты, но всё равно ему было очень неловко. Через неделю с левой ноги его содрали тупой бритвой всю растительность и отправили на хищническое ковыряние в подпространственный резервуар под названием операционная. Потом ещё долго возили на старушечьи-дребезжащей каталке, пока, наконец, не зарыли где-то на правом верхнем ребре стыка сто шестьдесят пятого и триста восьмидесятого измерений. Хотя сначала Нойзер подумал, что он в "Полёте" Жана Базена, потому что там тоже очень плесенно-зелёно и шершаво-обскубанно. А потом он увидел мух, прямо как в пьесе Сартра, хотя их, конечно, было поменьше. Нет, у Жана Базена мух не было, значит я где то ещё, например в Вавилонской библиотеке. Или в Икарии. Или в Скотопригонске. Или так далее до бесконечности. А мухи тем времен чертили в воздухе фигуры не-евклидовой геометрии и дифференциальные уравнения Лобачевского. Например, такие; сначала неравнобедренный треугольник, затем искаженный куб, потом формулу земного тяготения, после - что-то вроде надкусанного бублика, а потом и вообще уравнение с тремя неизвестными, и так далее до бесконечности.

Нойзер наблюдал за мухами, знающими самого Лобачевского, почти две недели. Он уже успел отравиться какой-то злокозненной овсянкой и страшно надрывался, пытаясь прочесть более двадцати страниц книжки Мишеля Фуко в сутки (раньше он прочитывая до 300 в день), лежа последнюю неделю под капельницей. Спать ему было крайне неприятно - видите ли, пролежень отлежал на спине радиусом примерно с яблоко. И шевелиться ему запретили, словно боялись, как бы он не растворился в их жиденько-смердящем подпространстве аки сахар в кофе.

А потом, через сто сорок страниц "Слов и вещей" в этом базенообразном, сыро-морочном подпространстве появилась крохотная лазеечка, не больше ушка цыганской иглы. "Я, слава богу, не верблюд, поэтому войду без затруднений" - самонадеянно подумал Нойзер, но не тут-то было! Он и не заметил, что за неделю (или девяносто страниц "Слов и вещей") Верхние и нижние конечности его стали не толще веточек пятилетней ёлки, а туловище - не упитанней четырехлетнего ясеня. "Хорошо хоть голова не сдулась до размера кедровой шишки, а то Серён Кьеркегор и Генри Торо туда влазить откажутся. Ещё бы им не тесно было в кедровой шишке!". Не успел Нойзер нарисовать эту фразу витиеватыми литерами у себя в голове, как сквозь игольное ушко в подпространстве просунулись чьи-то навострёно-деликатные руки, подхватили, его, как палый листок норд-ост (Нойзер и весил не больше листка), и понесли, понесли….Во что-то грохочущее и длинное. С грехом на одну треть запихнули Нойзера в подпространственную плоскость, в общем-то тёплую и уютненькую, только уж очень короткую. "Наверное, это одно из двух; или это кишечник анаконды, или цитата из Марселя Пруста на полтора страницы. Они тоже длинные бывают, а что до грохота, так мало ли под какое музыкальное сопровождение работает кишечник анаконды и читается Марсель Пруст! Может быть анаконды одних только "Boredoms" слушает! Может Марсель Пруст просто помер не вовремя, поэтому не успел порекомендовать в качестве аккомпанемента к прочтению "В поисках утраченного времени" любое произведение Штокгаузена!" - думал он.

Довезли его до родного верхнего внешнего правого угла стыка шестого и четырнадцатого измерений вполне благополучно, хотя и истратив уйму ресурсов на операцию извлечения из недр чуждого подпространства. Нойзеру только и оставалось, как на мягких податливых плоскостях лежать, отъедаться не вылазя из трясинообразных перин, что бы конечности не были похожи на произведения растительного искусства, которые даже на растопку не годятся. И, разумеется, учится читать заново, сначала по сорок страниц в сутки, потом по восемдесят, затем по стошестьдесят, а после и вовсе по двести сорок, с Лермонтова на Берроуза, с Берроуза на Кропоткина, с Кропоткина на Бунина, с Бунина на Шестова, с Шестова на Кафку, с Кафки на Голдинга, с Голдинга на Ремизова, с Ремизова на Поля Валери и так далее до бесконечности.

Ходить он почти уже научился и прихрамывает здорово и вечно, совершенно счастливым. Ещё бы, он подписан в пяти библиотеках, у него есть дома книжка Эрнста Юнгера, он знает наизусть "Русское поле экспериментов", теперь он писем, рассказов, поэм, повестей, элегий, романов, пьес не пишет, а пишет файлы. Потому что компьютер у него появился. И модем.

Так что всё у него как у людей, только вот - он непьющий. Безалкогольное.

А вообще-то он ещё и художник. Только не грамотный. Рисует по слогам, цвета путает, лица у него то тускло-сиреневые, то краплёно-оранжевые, по картинам в вольном порядке, но строгими шеренгами рассыпаны сигареты, дохлые мушки и шершни, спортивные снаряды, весёлые пирамидки, скомканные листки, вырванные из книги Паши Флоренского "Столп и утверждение истины", пробки от бутылок вина "Пьер Валад", фотокарточки, обрезки магнитных лент, свинные хрящики, лоскутки ваты и так далее до бесконечности.

[приб. начало 2005]

 

 

 

 

 

 

 


 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
  размещение сайта: Центр Исследования Хаоса