Органон : Литературный журнал
 

  опыты
Блогосфера Органона

 

  Из Книги преувеличений. Часть 1 30.06.2009: АЛЕКСАНДР ШЕРСТЮК
теплотрасса

МОИ  ЛЮБИМЫЕ  БОГАТЫРИ

Илья Муромец убил сына.

Тарас Бульба убил сына.

Иван Грозный убил сына.

Пётр Первый убил сына.

Иосиф Сталин... сына не убивал.

 

А ещё Илья Муромец маковки с церквей сшибал.

Он уже объявлен святым. Первую икону Васнецов нарисовал.

 

А ещё Тарас Бульба сделал содержательный доклад о товариществе.

«Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей».

Здорово он об Илье, Иване, Петре и о стальных сказал!

 

А ещё Иван Грозный званых гостей очаровательно угощал –

чарами вина с гомеопатическими дозами цианистого калия.

А подаренного ему индийского слона зарубил за то,

что тот не пожелал встать перед ним на колени.

А Волгу, преградившую дорогу к Казани,

отхлестал плёткой.

Вот-вот и его, Ивана Васильевича, занесут в святцы.

 

А ещё Пётр Первый любил встречать рассветы,

Например, утро стрелецкой казни.

Однажды ему пришёлся по вкусу навет на князя Гагарина,

и он повесил его,

князь висел на площади Тобольска семь месяцев,

а Пётр поминал его с роскошью,

со скрипками и сопелками, перепоясанными чёрными лентами,

весёлая играла музыка.

«Движенья быстры, лик ужасен», – своеобразно восторгался Петром

один поэт.

Пётр был и остаётся лучшим и талантливейшим,

был Первым – стал Великим.

 

А ещё Иосиф Сталин... нет, сына он не убивал.

 

И пусть ещё не всех их, небывалых товарищей,

в земле российской просиявших,

объявили святыми,

но час приближается сей.

Время работает на них –

пока природа на нас с вами отдыхает.

 

Сына Ильи Муромца звали Сокольник.

Сына Тараса Бульбы звали Андрий.

Сына Ивана Грозного звали Иван.

Сына Петра Велик-ого! звали Алексей.

Сына Сталина звали Яков.

 

За пять свечечек я уплатил совсем, можно сказать, ничего.

А про записочку поминальную и про эти стихи

можно точно сказать – ничего.

 

АХ,  КАКИЕ  ПЕСНИ!

Ревела буря, дождь шумел.

Шумел камыш, деревья гнулись.

Идёт-гудёт Зелёный Шум.

Гудёт из изб.

Идёт вдоль улиц.

 

Через рощи шумные и поля зелёные

вышел в степь дальнецкую

парень молодой.

 

Для завоевания Сибири

ему, Ермаку,

только бури и не хватало.

Это поначалу.

А потом,

когда гром всё-таки грянул,

мужик перекрестился

и вспрянул.

Пошёл в Кучума палить.

 

Кучность была,

правда, невелика,

всё-таки ветер

имел место быть.

Небывалый!

И хоть бушевал он

где-то в дебрях,

но кое-что и Иртышу

перепадало.

 

Так что, ить,

было бы желание –

под шумок

много великих дел

можно наворотить!

 

*  *  *

Баба Маня, пенсионерка, дважды инвалид II группы, 77 лет,

умеющая варить заманчивый обед,

регулярно смотрящая телевизор,

порой преподносит сюрпризы.

Вот, например, надысь

сообщила трагически:

    «Отстранили Вешнякова».

Признаться, не ожидал я такого.

 

Я был потрясён

и ещё – возмущён!

«С какой стати?! – первое, что подумал я. –

И до каких пор, спрашивается?! – бурлила моя мысля. –

По какому праву?

Что творится, видали!!

Как посмели они,

    негодяи!!!

 

И что значит «от-странили»?

От чего, собственно, его тю-тю?

Может, от пирожков, которые он так любил с ванилью

(хотя я не уверен),

а может, от кресла,

про которое он говорил: «Пойду посидю»?»

 

    И тут я,

    прошу прощения,

    в вопросик уткнулся,

    головою споткнулся:

 

«А кто такой этот, как его... Вишнюков?

Почему такая тревога?

А... я, кажется, догадываюсь,

он – воплощение

    бога! –

    Вышня,

ну, того... дружившего с Кришной,

они ещё вместе

в вишнях ели черешню.

Им поклоняются, кажется, берендеи.

    Тогда это да, ка-анешно,

    я ка-ате-горически не принимаю

(вы неправильно подумали),

    отставку – не, не, не,           

    и ещё раз не!..»

 

...Ох, как душу мне

слова бабы Мани

разберендили!

 

В  ДЕБРЯХ  РУССКОЙ  ГРАММАТИКИ

В дебрях русской грамматики

завелись тараканы.

Называют их прусаками.

(Хотя, говорят, там, откуда они прибыли,

называют их русаками.)

 

Поселились, понимаете ли,

в наших квартирах,

полным-полно в палатках и сортирах,

ползают стойко

по новостройкам,

подметают наши дворы

своими крылышками,

словно мётлышками,

сами немытые, свинтусы,

дали повод для новой поговорки:

«Уровень – ниже плинтуса».

 

Что делать? Что делать? Что делать?

Кто виноват? Кто виноват? Кто виноват?

 

Нет, вопрос заключается в следующем.

Обращаюсь – к главному грамотею России

великому Дитмару Эльяшевичу Розенталю

и прочим буквоедам из ИРЯ*.

Чтобы хлеб вы ели не зря, едрёна мать,

отвечайте, друзья, –

 

говоря про этих незваных тараканов,

как всё-таки правильно писать

должна страна:

 

    «Их надо выживать»

             или

    «Им надо выживать»,

 

               а?

* Институт русского языка РАН.

 

ВОПРОС  СТИХА  И  ПЛУГА

Оказывается, Лев Николаевич Толстой

был пятиюродным племянником

Александра Сергеевича Пушкина.

Пушкин был солнцем русской поэзии.

Толстой босыми ногами

твёрдо стоял на земле

и утверждал, что писать стихи

это всё равно, что танцевать, идя за плугом.

 

Компьютер подсчитал,

что я являюсь 137-юродным

прапраправнучатым племянником

того же Александра Сергеевича.

Остаётся решить вопрос стиха и плуга.

 

Известно, что vers (стих) в переводе означает борозду,

то есть поэт, когда пишет, всё-таки пашет,

но только один Андрей Белый танцевал свои стихи.

Правда, Пушкин тоже выкинул однажды коленце,

хлопнул в ладоши и назвал себя сукиным сыном

(как раз закончив довольно солидную вспашку) –

поведение несолидное для того,

кому предстояло бронзой прозвенеть.

 

Ходить за плугом у меня лично не вышло,

так как я вышел из народа в ещё допоэтическом возрасте.

Какие уж тут танцы-шманцы –

без настоящей борозды

и под угрозой бороды

матёрого человечища,

графа.

Да и конёк мой Пегас

к плугу не очень привязан,

вот поваляться на свежевспаханном ралле* –

это он завсегда пожалуйста.

 

Добавлю, что от ослепительного солнца,

дабы уберечь зеницу ока,

мне порой приходится надевать тёмные очки.

 

Ралле – по-старорусски «пашня». Этимологически близкородственно словам «рало» (плуг, соха), «рыло», «рыть» - а далее словам «рать», «ратник». Сохранилось в стародубском говоре на моей родине.

 

ВОПРОС,  ЖУТКИЙ  МУДРЕЦАМ, 
НО  ПРОСТОЙ  ДЛЯ  ПРОСТОЙ  ДЕВОЧКИ

Как-то раз однажды философам,

типа вроде Спинозам,

был задан вопрос занозный:

«Отчего вода мокрая?»

И ответила одна из Спиноз сварливо,

но со смехом:

«В нашем округе –

я ведь им говорила! –

оттого, что крыша у синагоги поехала

и течёт!..»

И отлучили бедную Спинозу,

как птицу влёт.

И бросилась Спиноза эта

в огнедышащее жерло Этны,

где её уже поджидал

другой весёлый и находчивый соколок –

Эмпедокл.

Правда, мокруху такую – огнянку

он устроил себе

после пьянки...

 

И спросили физика Лондавучича

про ту же самую воду мокрючую.

Он ходил в тапочках,

думал, думал и придумал, лапочка,

формулу ловкую –

формулировку.

Он ответил вопросом на вопрос:

«С какой скоростью Христос

по мокрой воде идти мог,

чтобы не замочить ног?

Ага, кажется, с первой космической!..

Но мою догадку заендрическую

надо бы проверить в проекции

градиента дивергенции

на ротор-вихорь пондеромоторных сил...»

Тут Лондавучича удар хватил

о лобовое стекло.

 

А время текло и текло.

Оно тоже было мокрое.

Не раз намочило девочку Настю,

пока та в кроватке отращивала

свои ныне великолепные волосы.

Но вот пошла Настя в садик.

Проводился в садике опросник

насчёт той же воды досадной. 

Отвечала девочка людям лысым:

– Мокрая? Да потому что

не высохла!

 

ГДЕ  Я  РОДИЛСЯ...

Когда мне приходится объяснять дамам,

где я родился,

я называю Стародубье.

Ах, это непонятно где?!

Тогда я говорю, что этот райский уголок

моей родины России

находится на стыке Белоруссии и Украины.

Ну вот представьте себе, говорю я очередной непонятливой даме:

представьте себе, что ваше левое бедро – это Белоруссия

(и я провожу рукой от колена дамы вверх и немного внутрь до впадины),

а правое бедро – это Украина

(и я провожу рукой от другого колена дамы опять-таки вверх до впадины),

а вот этот треугольник на стыке, если бёдра немного раздвинуть

(я символически показываю, как надо раздвинуть),

и есть уголок России –

место, где я родился.

 

Извините за полное наложение координат

географических и эротических.

Там ещё, на стыке, столп стоит,

называемый «Дружба»,

с надписями на одну сторону: «Хай живе Украина»,

на другую – «Нехай живе Беларусь».

Хай или нехай, они меж собой спорят нехай,

а дружбу хаять я не собираюсь,

 

но столп этот стоящий,

(он же и стоящий),

я всё-таки бы назвал бы

фаллически более подходяще:

Поцел Уй.

 

ГИМН  ЯПОНИИ

Правь, император,

тысячу, восемь ли

тысяч поколений,

пока мох не украсит скалы,

выросшие из щебня*.

 

Применительно к России

что-то тута не так.

Это у них там, в Хоккайдах,

в хокку и хайках,

скулы страны – скалы,

растущие в Саду камней.

 

А у нас скалы – сколы,

и люд во мхах утопал.

Где взрывы рушат каскады,

карьерные камнепады –

щебёнка растёт из скал!

 

А посему, Император, Царь россов,

коль схочешь ты править просто

хотя бы одно поколение,

мы бухнемся на колени, –

будь ласка, дружок, правь, Правь,

да помни про Навь и Явь,

су-хим выходя из топей,

и дабы Лазу не жечь в топках,

сан твой – упреждать холопов,

не жисть была чтоб, а сказка, –

пошалуйсата, поласковьей

правь, сан, позволяй невинно,

чтоб мхом заросли наши спины...

 

Со скалами Русской равнины

всегда ты будешь не прав!

 

* Курсивом набран полный текст гимна Японии.

 

ГОД  1799-й

О, год веселящего газа

(есть такой в химии, сказывают),

открытого в год приятный –

семнадцать-99-й!


Открыть-то его открыли,

однако внедрить позабыли.

Не то б солдатики бравые,

вкусив веселящей отравы,

ух-хо-хаты-вались до упаду,

катались от смеха по травам

и, зашвырнув автоматы,

валили б до дому, до хаты.


И мир наступил бы всеобщий,

тигр спал бы в обнимку с лошадью,

и ели б мы только овощи...


О, год веселящего глаза,

рожденья, как было сказано

(когда после смерти взвесили),

Солнца русской поэзии


взметнувшего над подушным

учётом подданных скушным, 

в уздечки стольной упряжки

и столь же уездные пряжки

пыл озаренья пуншевого –

слова искромёта пушкинского, –

приватный год, 1799-й, –

тот же!


Но жаль остаётся всё же,

что те же смешные солдаты,

глотнувшие газу потешного

(в будущем это, конечно)

и сдавшие поле булатное

без боя врагу проклятому, –

воины эти Отечества,

как сообщила потерянно

учительница-старушка, –

«любить не желают Пушкина».

 

ДЕТИ  С  ГОРОЧКИ  КАТАЛИСЬ...

Это было после битвы

под Москвою в 41-м,

сразу, тою же зимою.

Звалась Каменкой деревня,

зима долгая стояла,

снега было – завались.

 

Дети с горочки катались,

были горочки крутые,

снег искрился, серебрился,

от катанья становился

льдом и крыл собою горку,

и скользилось так легко!

 

Тяжело однако было

тащить саночки на горку,

но на то есть поговорка,

да и так понятно было:

если любите кататься,

то любите и возить.

 

Дети – им от слов не легче,

если саночки такие,

что уж больно неуклюжи,

как дубовые колоды,

потому как это были

немцев трупы ледяные.

 

А бабьё ж куда смотрело?

А бабьё смотрело в поле,

а бабьё ждало, сугробы

чтоб растаяли скорее,

чтобы высветило солнце

кому в братскую скользить.

 

ДУМА  О  МИТРОПОЛИТЕ  ФИЛАРЕТЕ

Сорвался с верёвки Кондратий Рылеев,

написавший думу о Ермаке Тимофеевиче,

не хотела верёвка вешать Кондратия.

 

    Кондрашка бы Рылеева верно хватила,

    да верности Отчизне у жандармов не хватило!

    Конопелька, что ль, не уродила?

    А надоть-то всего-то было

    на злодейское умышленное рыло!

 

И тогда повелел Царь

милостиво заменить Кондратию

казнь издевательскую

через повешение на гнилой верёвке

на казнь образцово-показательную

через повешение на добротной верёвке,

свитой из настоящей

русской пеньки.

 

Казнь, наконец, удалась на славу,

и по случаю такого успеха

митрополит Московский Филарет,

который с Богом был тет-на-тет

(всё ж таки самолично перевёл Евангелие от Иоанна

и других поучал, как надо переводить),

отслужил национальной верёвке

благодарственный молебен.

 

А ещё немного ранее этот же Филарет

упрекал Карамзина,

того самого, чья вина,

по мнению одного из современников,

была в воспевании прелести кнута

(то бишь той же верёвки).

Однако Филарет

был раздражён не этой вменённой виной,

а что сей историк, государственный муж,

уж слишком приоткрыл занавес,

рисуя в 9-м томе своего труда

разбойные художества

некоего Ивана Васильевича, Рюриковича.

 

Доблестнейшему преподобному Филарету

в новейшей демократической России,

на стыке тысячелетий,

поставили прекрасную деревянную церковь.

Вскоре, однако, неожиданно сгоревшую.

 

Но помощь пришла незамедлительно.

На тихом бреге Иртыша

сидел Ермак,

он переслал на объявленный в газетах счёт

личные сбережения

хана Кучума.

И Филаретовский храм

был незамедлительно восстановлен.

 

    Вот в какие впадают прелести

    люди, твёрдые перед ересями.

    Вот какие бывают нам вдосталь

    слуги верные, прости Господи.

 

ИЗ  ИСТОРИИ  ТРЕТЬЕГО  РЕЙХА

Фюрер любил, когда поют жабы.

Чтобы слушать их,

он приказал построить ему

специальный концертный зал –

    логово среди болот.

Стеныбыличетырёхметровойтолщины

изтысячелетненесокрушимого

железобетонамаркифюнфхундерт

аможетибольшекрафт.

    Жабы пели фюреру на прогулке,

    а также через слуховую трубу гулкую.

 

Но он не любил, когда завывают комары,

особенно когда пикируют на лицо и руки,

быстро вонзая взасос шприцы,

а затем возвращаются на свои базы

медленно-медленно, едва неся,

как переполненные цистерны,

красные кровяные тельца.

Ему казалось, что они упоёны

не самым человеческим из напитков,

а пьют красные со свастикой его знамёна.

    Эти негодяи ухитрялись проникать

    через все заслоны!

 

И приказал грозный Шикльгрубер

комаров истр-ебить их всех до единого!

Приказ был выполнен немедленно.

Комаров потравили, они передохли.

    Но и песенка жаб была спета тоже,

    ибо комары были,

    как вы сами понимаете,

    источником каждого жабьего ариозо.

 

И пришлось Адольфу Алоизовичу,

любимцу немецких народных масс,

поступить несколько склизко –

издать ещё один Приказ,

 

чтоб и дальше болотно жить:

    численность комарильи

    немедля  вос-ста-нов-ить!

 

ИСТОРИЯ  С  ТОПОРОМ

«В лесу раздавался топор дровосека».

Кому раздавался топор?

И кто раздавал – Чернышевский?

Кажется, он звал Русь к топору.

И Русь откликнулась,

к топору – двинулась!

Но почему топор был только один?

 

Вот потому-то,

что топоров не хватало

на все великие миллионы подданных

топороголодной державы,

где лакомством считался

суп из топора,

и произошла

великая драчка,

отрадная, как суходрочка.

 

А так как жандармской плетью

обуха не перешибёшь,

то в конце концов

каждый субчик

вкусил

свой любимый супчик –

дурно пахнущий ВОСР.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
  размещение сайта: Центр Исследования Хаоса