Органон : Литературный журнал
 

  опыты
Блогосфера Органона

 

  Русский остров (2) 12.12.2007 : ВАСИЛИНА ОРЛОВА
теплотрасса

Путевые заметки. Путешествие по Дальнему Востоку. Продолжение

 

22 мая 2006 г. Василий Качанюк

Василий Васильевич объясняет мне принцип устройства дизель-генератора. "В бобышках", "износ направляющей юбки поршня", "осевой разбег коленвала", "мотылевый подшипник", "осевой разбег шестерен". Из опасения, что забуду, эти дивные слова записываю.

- Вот у меня была инструкция на бумаге. Ее к концу смены так устряпаешь, что не прочитать ни буквы. Теперь я ее вставил в пленку. И она не будет заеложиваться. Я говорю ребятам - сделайте себе так же! А они не хотят. И часто порют детали и порют горячку…

Под его говорок с интересом разглядываю старые фотографии. Не такие уж и старые, конечно. Еще далеко не старинные. Но все-таки черно-белые, которые уже необоримо ушли в прошлое. А жаль. Черно-белая фотография часто интереснее цветной.

- Это мой брат. Воевал.

- Во вторую Мировую?

- Нет. В Великую Отечественную.

- Так это одна и та же война!

- Одна да не одна. Так вот, он был ранен в руку. Разрывная пуля попала в локоть. Рука висела на одних сухожилиях. Хирург говорит, больше не надо наркоза, три раза давали - не подействовал. Будем резать так. А брат говорит - если ты мне, итить твою налево, отрежешь руку, я тебя здоровой - убью. Почисти рану и приложи, на мне зарастет. "Дурак, у тебя гангрена!" - "Ну, я тебя предупредил!"

- И что?

- Почистили и приложили. И действительно, приросла…

- Да ладно…

- Да не ладно, а прохладно!

Мне иногда кажется, что Василий Васильевич совсем молодой еще. Знаю, у них с Людмилой Ивановной тяжело больна дочь. Подумалось - эти люди справятся с болезнью дочери. Эти люди со всем справятся.


23 мая 2006 г. Коэльо

- К нам на Дальний Восток приезжает Коэльо, - говорит кому-то по телефону Людмила Ивановна. - Я вчера пришла в администрацию, и меня там встретили, как родную. Лобызали ручки и причмокивали. Они там все ошалели от счастья видеть Коэльо. Надо, дескать, писателям встретить его. Но я объяснила, что наши писатели не могут работать статистами при какой-то там бразильской Дарье Донцовой…

"Боевая вахта"

В газете "Боевая вахта" в одна тысяча девятьсот восемьдесят неизвестном мне году работал мой отец. Кстати, вместе с Владимиром Тыцких, Виталием Аньковым, фотокорреспондентом, которого, как и отца, потом перевели в Москву, и многими другими…

Над входом - выцветшая вывеска с прекрасной, еще тех времен, инверсией: "Ордена Красной звезды редакция, издательство и типография газеты Краснознаменного Тихоокеанского флота". И над вывеской - барельеф: звезда, флаги, колосья. Не тот Краснознаменный флот, ножки да рожки от типографии и издательства.

Справа свежий щит: "Святое дело - Родине служить. Приглашаем на военную службу по контракту".

Я поднималась этаж за этажом, и везде встречала заколоченные двери с покосившимися табличками.

- А вон там, - сказал Сергей Юдинцев, который сопровождал меня, - раньше сидели корректоры.

- А сейчас?

- Сейчас мыши, наверное.

Полутемный коридор редакции. Знаю заранее, по рассказам отца, что здесь с незапамятных времен стоит большой зеленый бильярдный стол, которому крепко досталось от жизни.

Встречает дежурный по редакции - высокий офицер в светлой рубашке, с повязкой на рукаве: "Как и кому о вас доложить?"

Преодолевая некоторую робость, стучу в дверь редактора - "Войдите!"

Я представляюсь и говорю, что мой отец здесь работал. И я собираюсь полистать подшивки. Редактор Юрий Михайлович Тракало принимает с распростертыми объятиями.

По-моему, ему еще и скучновато в этом просторном и добротном, хотя и несколько запущенном кабинете. Впрочем, разве нельзя то же самое сказать почти о всякой редакции, рассвет которой пришелся на советские годы. Рыночные отношения немало потрудились над старыми редакциями, с молниеносной скоростью оставляя отметки, которые Бергсон приписывал единственно силе времени.

С интересом озираюсь: грамоты в рамках, корабельный колокол, какие-то круглые приборы, которые не могу опознать, тоже, конечно же, корабельные. И, не много не мало, "Экран творческого соревнования", где заботливо врисовано фломастером количество строк напротив фамилий сотрудников.

Заметив, как я с неподдельным любопытством изучаю сей документ начала двадцать первого века, Юрий Тракало смеется:

- Сейчас, наверное, в строках никто не считает?

- Да, сейчас уж чаще в знаках.

- А флот не быстро расстается с традициями…

Библиотека газеты

В пыльной библиотеке я старательно мусолю объемистые подшивки 80-х годов. И нигде не встречаю фамилии отца, зато в изобилии - имена его друзей и сослуживцев, многих из которых я знаю лично, разумеется, с детства. Некоторые рисунки Виктора Андреевича Ваганова, старейшего графика, работающего в газете более полувека, фотографирую - так, на память. Я уже подключила и библиотекаря, но отцовых публикаций так и не вижу. Решаюсь позвонить в Москву, хотя там сейчас пять утра. "В каком году ты начал публиковаться в "Боевой вахте"?" Заспанный голос: "Это еще зачем? Не помню…"

А ведь именно за публикации в "Боевой вахте" отца перевели в Москву, в "Красную звезду". Куда он не рвался. Предложение повторяли дважды, и принято оно было больше мамой, чем им. Во Владивостоке он был своим.

Редактор раскладывал передо мной выпуск юбилейной брошюры с картой СССР, где красовались размашистые стрелки от Владивостока, знаменующие боевой путь издания - Калининград, Североморск, Ленинград, Москва, и - Чукотка, Хабаровск, Советская гавань; Камрань (это - Вьетнам). Под картой горделивое: "На этой карте России показаны города, края и области, в которые доставляется наша "Боевая вахта". Так было с самого ее рождения. И так, надеемся, будет всегда!.."

Виктор Ваганов

Виктор Андреевич Ваганов пришел в газету в 1955 году. За соседним столиком - Антонина Андреевна Арсенькина. Они вдвоем расспрашивают меня об отце, тут помнят его. В "Дальиздате", ныне почившем в бозе, готовилась его первая книжка стихов, когда мы переехали в Москву. Но уехал и книжку сняли из плана. Так и не дождался. Потом и стихи бросил, как бросают курить.

Виктор Андреевич воевал в Великую Отечественную. Он из детдома. Родом из места Кунгур под Пермью. "Там было четыре детских дома, трудколония имени Ягоды. Потом Ягоду расстреляли, колонию переименовали, сделали детской…"

Он рассказывает об эшелоне раненных девушек, женщин - медсестер, врачей, военных - это было одно из самых сильных его впечатлений за время войны. Как они, покалеченные, ехали в тыл, как несло от них спиртом, и какая сияла в глазах залихватская удаль конченой жизни. "Мужику без ноги или руки трудно, но в то время мужиков оставалось мало, а женщине куда покалеченной? Жизнь наша пропащая, говорили они".

Я просила рассказать еще что-то, но на расспросы был один ответ - все можно узнать, прочитав книгу Владимира Тыцких "На честную память", которая написана по воспоминаниям Виктора Андреевича. И тут Тыцких…

- Единственное, чего нет в той книге, так это моих отношений с девушками, - красивый, немолодой, но вовсе не старый человек посмеивается. - А то бы мне жена дала жару!

- И чего же там такого нет?

- А как, например, я познакомился с дочерью генерала. Да-а-а. Понравился ей. Хотела замуж. Да я не взял. Не хотел быть в неравном браке… Или вот мое знакомство с женой Сунь Ятсена - знаете вы ее? Нет? А кто такой Сунь Ятсен, знаете? Как - тоже нет? Поразительно!..

На снимке старой, давно пожелтевшей "Боевой вахты" - молодое лицо. Подпись: "Матрос Цезарь Надараиа изучает работы В.И. Ленина".

Где сейчас тот матрос? Где Ленин - мы знаем…

Мироточащая грамота

Времени уже почти не оставалось, и я, с сожалением отложив подшивки, завершив разговоры, возвращаюсь к редактору - прощаться.

В коридоре режутся в бильярд двое сотрудников редакции. Один из них уходил на вольные хлеба на несколько лет, но вернулся доигрывать нескончаемую партию. Другой, кажется, никуда не подавался. Попахивало спиртным.

В кабинете редактор и его заместитель - Виктор Иванович Щербина. Угощают чаем. Сушки, шоколад.

- Где кто, - говорит Юрий Тракало, - распатронило, разнесло жизнью… Иных, как говорится, уж нет. Вот Александр Радушкевич умер. А Виталий Полуянов стал казачьим генералом…

- Открывал нашу газету Аркадий Маркович Арнольдов, - редактор разворачивает ко мне его портрет, - батальонный комиссар. Руководил "Боевой вахтой" недолго, но это были 1936-37 годы. После он жил в Москве, но уже умер, вероятно, остались дети… Вам бы разыскать их. Представляете, какой материал мог бы получиться!..

- Да. - Вяло говорю я.

Мы беседуем обо всем подряд.

- Сейчас все не так. На ремонтных заводах были культовые династии, а сейчас в любом морском училище - все бы хорошо, но нет, понимаете, морской косточки. Конечно, при них есть храмы, где курсант может поставить свечку, помолиться, исполнить какой-то культовый обряд, будем так говорить… И везде показуха. Когда лет пять назад президент первый раз приехал сюда, по Океанскому проспекту выставили елки в кадках! Вы представляете, что это такое? В таежном городе - елки! В кадках. Вы знаете, что такое елки в кадках? Посадите елку в кадку! Что с ней произойдет? Правильно, погибнет…

Незаметно разговор перекидывается на курьезы.

- Покупался один - туда даже чайки не садятся, там мазут в пять сантиметров…

Звонок: папа. "Ну, нашла что-нибудь?" - "Ты же мне не сказал, в каких годах искать". - "С 83-го!" - "Уже нет времени…" - "А кто там? Щербина? Дай трубку…"

Пока они разговаривают по телефону, звучит еще одна невероятная история:

- В Николаевке недавно был случай: сидит мой приятель, чистит карабин на балконе. Видит, соседская бабка по воду пошла. Ну, пошла и пошла. Продолжает заниматься своим делом. Вскинул карабин - проверить оптику - глядь, бабулька ведра побросала и бежит, да так быстро, словно на олимпийских соревнованиях. Проследил - а за ней медведь гонится… Хорошо, карабин был в руках.

- Выстрелил?

- Уложил!

- Да ладно… - мне совершенно не верится.

- Прохладно! - отвечают мне и тут.

А на прощание, еще раз обведя рукой кабинет, редактор показывает: "Грамота патриарха. Благословение. Мироточит. Смотрю - раз, мокрое, другой раз, мокрое. Думал, вода. Нет. Мироточит, что ты будешь делать с ней! Бумажкой слегка вот закрыл…"

Лейтенант

Хожу по городу с фотоаппаратом, щелкаю все подряд - кажется, и то, и другое достойно запечатления… Наверное, много потом отвалится этой цифровой шелухи - "цифирной", как выразился Василий Васильевич - но что-то должно и остаться.

Снимаю открытое окно какого-то по виду явно сверхсекретного строения - приземистое, кирпичное, с табличкой. Красивый парень в форме говорит по мобильному телефону, перегнувшись через подоконник. Внезапно он кладет - нет, бросает - нет, видимо, складывает трубку и кричит:

- Стой!

Я пугаюсь, что сфотографировала нечто запрещенное. Лейтенант сбегает по ступенькам и говорит с улыбкой:

- Когда можно получить фотографию?

Оставляю электронный адрес. Зовут Алексей Фирсов.

Владивосток кажется мне очень светлым городом.

Улица Калинина, 19

Встретились с Василием Васильевичем. Он был здесь поблизости, по делам, подписывал договор о новом рейсе. Он в строгом костюме-тройке, старомодном и прекрасном.

Едем на улицу Калинина, он взялся сопроводить меня. Это на полуострове Чуркин - на другом берегу бухты Золотой рог. Мы жили там с родителями и братом.

Я совершенно не узнаю мест. Какие-то гаражи или склады, щебенка. Дверь с надписью "посторонним вход запрещен" - лежит на земле.

Наконец находим дом. Полосатая пятиэтажка. С нашего балкона - второй этаж - смотрит собака. Выходит бабушка.

Я говорю:

- Здравствуйте!..

- И вам не болеть!

- Давно живете здесь?

- Давно.

- Вы, наверное, въехали после нас.

- Куда - после вас. Это вы после нас всюду въедете, - говорит она и покряхтывает, берясь за поясницу.

- Да нет, я говорю, жили мы в этом доме!..

- Когда же вы тут жили?

-- Давно…

Зачем я здесь? И что, собственно, надеялась тут видеть? Почему-то особенно неотвязна мысль: если бы мы остались тут жить, далековато было бы ездить отсюда в институт.

24 мая 2006 г. Выступление в МГУ Невельского

Впервые увидела почти всю ту команду, которая участвует в автопробеге. В самом сочетании слов "Автопробег, посвященный дням славянской письменности и культуры, святым равноапостольным Кириллу и Мефодию" - некий юмор.

Смешение стилей, времен, эпох. Однако я надеюсь, что жизнь, сверкая лаковыми крыльями, не пронесется мимо меня. Много ожидаю.

Выступают Владимир Тыцких, Геннадий Несов, молодая поэтесса Татьяна Краюшкина, певица Ирина Невмержицкая, лучший, как сказано, бас Владивостока Игорь Волков, бард Виктор Костин поет под гитару, я читаю два стихотворения, Владимир Листровой развернул выставку живописи, заслуженный артист России Анатолий Калекин исполняет нечто бравурное. В парадном костюме, с наградными знаками, с аксельбантом, ладный, стройный мужчина, он произвел на меня поистине неизгладимое впечатление. Своими орденоносными усами и залихватской дирижерской манерой поведения - чего он только не делал, чтобы зал начал волноваться в такт его лирическому маршу - хлопал в ладоши, отбивал ритм ногами, кричал: "Все вместе!.." Это было здорово, как будто ребенком присутствуешь на концерте.

…Вечером отправляю по электронке фотографию с пометкой: "лейтенанту Алексею Фирсову". Через минуту приходит сообщение на телефон: "Спасибо. Только я не лейтенант". - "А кто?" - "СТАРШИЙ лейтенант".

Бог мой, надо же было так ошибиться!.. В особенности мне, "капитанской дочке". Непростительно. Можно сказать, разом погубила надежду на прогулку по чарующему Владивостоку в обществе лейтенанта. Старшего лейтенанта!..

Штурвалы

Накануне отъезда в большое путешествие по Дальнему Востоку - шутка сказать, от Владивостока до Хабаровска и обратно - решаю зайти в ГУМ, приобрести каких-нибудь сувениров. А то ведь потом не останется денег! Да и время будет ли, как знать.

Владивостокский ГУМ производит впечатление печального магазина где-нибудь в провинции: каменные полы, сиротливые рулоны ткани неясной расцветки и скучающие продавщицы, которые ради такой мелочи, как покупатель, не прерывают зевоту. В отделе оптики - китайские компасы и линзы, рядом - палехская игрушка, калининградский янтарь, гжель да оренбургские платки.

- А есть что-нибудь такое? - спрашиваю, пошевелив для наглядности пальцами. - Что-нибудь местное? Что здесь производится?

- Здесь? Производится? - продавщица глянула на меня с подозрением.

И не очень уверенно проговорила:

- Ну, штурвалы тут производятся… Не хотите - пару штурвалов?..

- Что вы, зачем мне штурвалы! Тем более, пара…

- Так они же декоративные!..

25 мая 2006 г. Уссурийск

Рано утром автопробег стартовал. Под настоящий духовой оркестр, напутственные речи, белые платочки, - только что не шляпки со слезами - с плаца МГУ имени Невельского. Шло семь машин: все, как на подбор, "Тойоты" - у Тыцких "Чайзер", у Игоря Ефременко "Камри", отец Андрей Метелёв на заслуженной "Кариб". Анатолий Калекин и Владимир Листровой на неизвестных мне "Таун Айс", Сергей Барабаш - на дорогой "Сурф". Геннадий Несов не знаю, на какой, но наверняка тоже "Тойоте". Иначе рифмы бы не было.

Нас много, но это не навсегда. Калекин отколется сразу, в Уссурийске, а Барабаш и Несов только провожают. Вообще-то в путь, затеянный ради дней славянской письменности и культуры, сподручней было бы отправляться на "Катюшах". Памятуя хотя бы об одной из двух вечных бед России. Ну, хорошо, в крайнем случае, на "Победах".

Около двух мы уже подъехали к библиотеке имени Горького в Уссурийске. Поблизости на прохожих взирал памятник Некрасову. Не знаю, пришлось бы двоим великим по нраву соседство. А впрочем, наверняка нашли бы общий язык.

Выступление в таком составе было первое, и я с неподдельным интересом слушала: ведь бок о бок с этими людьми, которые, возможно, станут к концу двух недель командой, придется говорить со сцены не по разу на день.

Отец Андрей Метелёв открыл вечер - произнес напутственное слово. Сказал, что святые равноапостольные Кирилл и Мефодий подарили славянам свет письменности. Владимир Тыцких вкратце поведал о замысле автопробега, назвал организаторов.

Бард Игорь Ефременко, высокий, плотный, с гитарой наперевес, спел песню: "Но ты пройди ее достойно, чересполосицу свою".

Владимир Листровой обвел руками свою передвижную выставку фотографий: "После автопробега в прошлом году мы с друзьями поехали на озеро Чукчагир, где, говорят, был сталинский лагерь. И лагерь был женский. А сейчас там березовая роща… Вот этот снимок, где перекрученная береза, называется "Я выжила"".

Джон Кудрявцев представил детскую книжку со своими иллюстрациями. Подобное издание с незапамятных времен не осуществлялось в Приморье и неизвестно, когда станет возможным в следующий раз. Если подразумевать качество полиграфии и иллюстраций. Но стихи принадлежат бизнесмену, который спонсировал издание: "Он удрал в свою нору, / Как положено вору". Ну, да что говорить.

…Нина Назаренко - красивая девушка небольшого росточка, с серыми, в пол-лица, глазищами в длинных ресницах. Она вышла с аккордеоном, который был больше ее самой. Всем застенчиво улыбнулась. Заиграла. И сбилась.

- Дело в том, - сказал Листровой, вставая и поворачиваясь к аудитории, - что инструмент - там клавиша западает.

Нина доиграла "Мой ласковый и нежный зверь". Зал разразился бешеными аплодисментами.

Бард Виктор Костин, с загорелым, узким лицом и светлыми глазами, в костюме, - так и хочется приписать для полноты образа кепку и папироску в углу губы - спел низким, с табачной хрипотцой голосом: "Но город это город, / А город это зверь… Ты сам его построил, / Когда был молодым…"

Игорь Аульбеков прочитал проникновенное стихотворение про санитарок, умиравших на полях сражений в годы Великой Отечественной войны. "И тот боец с обуглившим лицом…"

Мне нравятся эти люди. Мы поладим.


Герман Лунте

Когда выступление закончилось, и пора было уже быстренько сворачиваться, чтобы ехать дальше по программе, среди зрителей встал здоровяк, настоящий русский богатырь, и сказал:

- А мне разрешите спеть!..

Он вышел твердой походкой Ильи Муромца на импровизированную сцену, взял у кого-то из певцов гитару, которая смотрелась в его руках балалаечкой, и сказал:

- Мы в Уссурийске проводим фестиваль памяти Булата Окуджавы, который так и называется "Струны памяти"… Вы меня простите, но очень редко аудитория попадается, перед которой хочется спеть…

И он запел. Что это была за песня! Чистые озера светились в ней, глубокие овраги распахивались, горы уносились ввысь… Там было про свет, про правду. И про русскость там тоже было.

- Как вас зовут? - крикнул кто-то из зала.

Русский богатырь ответил:

- Герман Лунте.

Спасск-Цемент

Только в России может быть подобное название места: Спасск-Цемент. Это крупный завод в Спасском районе, который работает и сейчас. Правда, не в полную мощность. Здесь же - одноименное кафе вкупе с постоялым двором, что, конечно, еще невероятнее и чудеснее.

Открытая равнина, куда хватает глаз. Облака идут двумя рядами: в высоте их стройные колонны маршируют на Восток неспешно, ровно, а пониже рвутся в клочья, струятся всклокоченными волнами. Нина Владимировна Щербак, начальник отдела культуры района, прибыла сюда на торжественную встречу с краеведом, энциклопедистом Александром Бачуриным и ансамблем "Россияне" - красавицами в кокошниках.

Журналист Евгений Якимов из газеты "Спасск", другие какие-то люди и вся делегация принимают хлеб-соль, стараясь не очень двигаться под атакой вездесущей мошки. Мошка! (Ударение на второй слог). Я-то думала, что это сугубая принадлежность Сибири, но в Спасском районе это тоже не диковинка, нас уверили, нынче ее много, "как никогда".


Нововладимировка

Разместились в "Центре семейного и коллективного отдыха". В рамах заклеенных окон сантиметра по два - мертвых божьих коровок, очень крупных. Бедняги, как они туда попали?

С Ниной идем на разведку, срываем по лопуху и обмахиваемся от мошки. Одна влетела мне в глаз, и я в темных очках. Видно не очень. Тащу свой полуторакилограммовый фотоаппарат. Деревянные ставни, штакетник забора, китайские спутниковые тарелки.

У калитки трое пацанов. Физиономии в серых яблоках. Жгут сено, сидят в дыму, спасаются от мошки.

- Чего это вы фотографируете?

- Красиво у вас тут! Только вот - мошка.

- А вы откуда?

- Из Москвы.

- А что, у вас нет мошки?

- У нас? Нет. У нас другое.

- Ну да!.. Не надо.

Выходит мама.

- Ваши? - ненужный вопрос.

- Мои. Сейчас-то пока за материну юбку держатся, а там подросли и фить-фирю.

- Вечером у нас выступление, приходите. Пацанов приводите.

Пришли. Умытенькие: лица светились в клубе.

26 мая 2006 г. Чкаловское, ПУ №59

В профессиональном училище бросился в глаза плакат у входа в спортивный зал, где Листровой уже разворачивал свою выставку, а Юдинцев раскладывал книги. Плакат был любовно вычерчен, аккуратно и красиво: "Мускул свой, дыхание и тело тренируй с пользой для дела". Вроде раньше писали: "Для военного дела". Это Маяковский, вроде.

На спортивных деревянных узких лавках, памятных еще по школе, уже сидели учащиеся. Лица простые, свежие.

Нина заиграла что-то новое, бравурное и очень быстрое… Сбилась, доиграла - шквал аплодисментов - и выскочила из зала.

Я пошла на поиски.

Она сидела во дворе, больше похожем на пустырь.

- Ну, что ты расстраиваешься?

Нина обернулась ко мне, но ее прекрасные глаза сияли огромными фиолетовыми слезами.

- Понимаешь, так плохо я еще не играла…


УЦ

В колонии общего режима что-то рассогласовалось - то ли кого надо не предупредили, что "артисты приедут", то ли просто так тянули. Около часа мы ждали, пока дадут добро. Идем уменьшенным составом: отец Андрей, который бывает тут настолько часто, насколько только получается, Нина, Виктор Костин, Игорь Ефременко, Владимир Листровой.

В кабинете "начальника по БИОР" - "безопасной и оперативной работе" - на стене портрет железного Феликса, то бишь, Дзержинского.

- Как расшифровывается УЦ?

- Знаете, я как-то никогда не задумывался…

Четыре железных двери, которые открываются изнутри кабинки, где, как в пункте обмена валюты, сидит женщина. Правда, в форме. Она забирает и выдает документы и, если есть, ценности - сотовые телефоны, всякую мелочь.

И наша небольшая группа идет под десятками, сотнями взглядов, по чисто выметенной дорожке, обсаженной с обеих сторон деревцами, которые светло выкрашены известью. Заключенные смотрят по-разному - насмешливо, с любопытством, враждебно, еще с десятками других чувств. Эта недлинная дорога, которую мы проделали от входа к столовой, стала как путь в другой мир, не известный, по крайней мере, мне. Здесь действуют свои законы, и взаимоотношения выстраиваются свои. Вспомнилась фотография Листрового - "Я выжила".

Нас все-таки ждали. Если бы концерт не был запланирован заранее, нас бы просто не пропустили. Над сценой - плакат с нарисованными тремя воздушными шариками и букетом салюта. И словами, которые потрясли силой своего почти физического воздействия: "Приветствуем участников автопробега посвященному дню "Славянской письменности и культуре".

Бодро начала концерт: рассказала об автопробеге, представила прибывших, отец Андрей благословил всех. Нина играла, ее слушали, затаив дыхание. Виктор Костин пел, вкладывая в песню душу, и становилось ясно, что он для зала - человек понятный, свойский.

Сергей Денисович, сопровождающий, отозвал:

- У нас тут осужденный, - с ударением на "у", - просит выступить…

- Как зовут?..

Вышла, как делают все конферансье, нарочито медленной и торжественной походкой на середину маленькой дощатой сцены, которая подгибалась подо мной, и раздельно, громко объявила:

- Выступает. Андрей. Саркисов.

Все захлопали в ладоши, заулыбались.

- Гитару дадите? - уточнил певец у ступенек.

- Конечно! Естественно! - заволновались ребята, Игорь и Виктор протянули ему инструменты.

Парень присел на стул и стал хлестать гитару по лицу, помогая ритму всем телом: дергалась голова, плечи, ноги сами пускались в пляс. Он был весь как резиновый, литой, не очень крупный, но ловкий хищный зверь - рысь или волк. Песня, выпетая приблатненным, ошансоненным тенорком, была о любви, которую непременно надо успеть сорвать с куста жизни, пока не опали плоды. Эта декламация, это требование было обращено как к противнику едва ли не к самому Господу Богу:

Не греши, если не можешь,

Ну а мне ты не мешай,

Сам молись ты, если хочешь,

Для меня ж свобода рай.

Речь шла о каком-то предположительном и довольно анемичном, безжизненном праведнике, который мешает лирическому герою, не дает пуститься в отрыв и насладиться всеми соблазнами жизни.

Допел. Дал еще три коротких, хлестких пощечины гитаре. Встал. Наверное, надо было просто сказать "спасибо". Но сказалось совсем другое, неожиданное:

- Кто-то сказал, что свобода есть - свобода от греха. Такая свобода и есть рай. Разве нет?

"Осужденный" усмехнулся, глянул искоса:

- Это философский спор.

"Нелепый, никчемушный".

Мы уходили. Листровой оставил ребятам чуть не половину своей фотографической коллекции. Раздарил, раздал. У самого выхода нас догнал какой-то парень:

- Послушайте, кажется, это вы забыли.

И протянул мои черные очки.

Интернат для престарелых "Надежда"

Кто дает названия таким вот местам - "Надежда", "Березка", "Жемчужина"… Какая может быть надежда и что за березка? Та, что у Владимира на фотографии "Я выжила"? Она не идет из ума, как универсальная метафора происходящего.

Но это все лирика. Эпос прост: Любовь Филоненко, директор интерната для престарелых в Чкаловском, встречает нас на крыльце.

- Редко, редко у нас бываете…

И в "редко" нет упрека, одна констатация.

Аудитория - плохо слышащие старики. Больно видеть их худобу, впалые щеки, острые локти. Их путь сюда - у всех разный - в сущности, до невероятного обычный. Все работящие, крепкие люди. У кого не осталось родной души, а кого предали дети. Хорошо, если подобрали - а если нет, то, обезножевшим, им некуда податься, они умирают в деревнях и городах от голода, от недостатка лекарств, тонут в ваннах, спотыкаются о порог и ломают ноги, гибнут, не в силах доползти до телефона, да и телефон-то - отключен за неуплату.

А здесь они в какой-никакой заботе. Кто-то из них впал в детство, другие смотрят ясными и чистыми глазами, как в летнем парке смотрят старики, слава Богу, не оставшиеся без пригляда. Мужчина приобнял за плечи женщину:

- Моя жена.

Она с улыбкой стеснения скидывает руку.

Перед ними трудно выступать. И трудно выбрать, что прочитать. Но им все равно, что слушать. Они рады просто вниманию. Не знаю, как друзья мои - а я выбилась из сил. А ведь это только второй день двухнедельной поездки.

27 мая 2006 г. Спасское

Это очень удобно. Детей, для которых питательно целительное заборматывание, каким осеняют их родные старики, рассадить по детским домам. Стариков, забота о ком могла бы научить детей любви, запереть в дома престарелых…

Из мальчиков вырастают мужья и отцы. Какие, если воспитаны так, что еще в юности по глупости да удали ломают свои неокрепшие судьбы? Тогда - зона. Их ограждают от общества железными дверями и забором с колючей проволокой…

Мы ехали в Спасское, Игорь Аульбеков говорил:

- Именно здесь я впервые видел, как вертолет делает мертвую петлю - МИ-24-Б. Его еще называют "летающий танк". Здесь был отряд вертолетчиков-афганцев.

- А сейчас? - задаю очередной глупый вопрос.

День библиотекаря. Во дворце культуры села Спасское к нашей и так некороткой программе пристегнули награждение читателей: "Мисс фэнтези", "мисс любовного романа", "самый щедрый читатель", "самый толстый формуляр", "самый маленький читатель".

Один читатель, не самый маленький, вышел и сказал:

- Читатель - как беременная женщина.

Все почему-то зааплодировали.

Ведущая читала дальше многочисленные номинации, все время с запинками, а я отвлеклась разговором с отцом Владимиром Капитанюком, благочинным Северного округа. О своей дальнозоркости он сказал шепотом:

- Это не зрение у меня плохое, просто руки короткие…

Наконец все закончилось. Мы продолжили разговор с отцом Владимиром: по его словам, в Приморском крае уже в пяти школах преподают основы православной культуры.

- Начали храмы закладывать, памятники освящать.

Кивает на памятник Ленину:

- Даже он теперь молчаливо смиряется...

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
  размещение сайта: Центр Исследования Хаоса