ИЗ ЖИЗНИ ЛУКОВИЦ

- Какая страшная смерть...

Я обернулся. С некоторых пор молодые люди взяли моду гулять по нашему кладбищу, как по какому-то парку, попивая пиво. Этот парень в джинсовой куртке был, конечно, одним из них. Он встал рядом со мной на полусгнившее бревно, которое раньше было частью деревянной набережной, и уставился на белые пузырьки. Маленькие пузырьки, петляя, выбегали из глубины и лопались на поверхности мутной воды. Смоленка здесь делает поворот, и через какие-то сто метров слабое течение этой речушки меняет свои топкие берега, покрытые кустами и могилами, на гранит Новосмоленской набережной. В Смоленке воды по колено, но здесь, на повороте, где прямо к воде склоняются кривые стволы ив, глубокий омут, и дна совершенно не видно. Минуту назад я столкнул в этот омут бутылку из под шампанского; следя за ее погружением и глядя на круги, я старался припомнить, что сказал по этому поводу Козьма Прутков.

- Чем это вы его? - поинтересовался молодой человек.

- Бутылкой, - ответил я.

- Однако... - молодой человек утер рукавом испарину, проступившую на лбу. - Однако...

Он достал из кармана пачку и закурил, с трудом поймав сигаретой огонек зажигалки. Руки у него дрожали.

- Да это же… Это же уб... уби...

- Дайте и мне, что ли, - сказал я, позевывая.

Он торопливо протянул пачку.

- Понимаю. Вам нужно покурить после... после того, что вы сделали. А тот человек... молодой был?

- Молодой, - вздохнул я.

Последний пузырек выскочил на свет из темного омута. В глубине, за пыльной поверхностью воды, не было видно ровным счетом ничего. Молодой человек искоса посмотрел на меня.

- Что-то не поделили?

Я кивнул.

- Женщину?

- Нет, - мрачно ответил я, - деньги.

- Много?

- Сто тысяч баксов, - я кивнул на свой портфель.

- Ого, - он посмотрел на меня с ужасом и восхищением.

Вечер был удивительно тихий, только с дороги доносился слабый шум проезжавших машин.

- А знаете, - сказал молодой человек, - я тоже иногда думаю, что мог бы... убить. Как у Достоевского, помните, “тварь я дрожащая, или право имею”... Я вас не осуждаю, нет. Да, вы убили, но у вас, наверное, были на то причины... Хотелось пожить, много сделать... и, конечно, женщины - они всегда требуют денег... а он мешал. И вы убрали его.

Молодой человек заметно нервничал и два раза отхлебнул из своей бутылки.

- Нет, нет, я вас не выдам, - продолжал он, все больше волнуясь и отступая на шаг назад. - Ваша тайна останется с вами.

Вдруг что-то зеленое сверкнуло над моей головой. На мгновение я ясно увидел спокойное течение реки, освещенный солнцем противоположный берег Смоленки, яркую листву и каменный крест, валявшийся на песке, и тут мой затылок обожгла страшная боль. Падая, я успел увидеть в черной воде себя, летящего мне на встречу, подумать, “нет, это не со мной” и все померкло...

Когда я умер, я с удивлением обнаружил, что мир продолжает жить так, как будто ничего не случилось. Моя душа взлетала все выше, и я видел внизу деревья, дорогу, по которой бежали машины, часовенку Святой Ксении Петербургской, берег Смоленки и молодого человека, который меня убил, ударив пивной бутылкой по голове. Он копался в моем портфеле, вышвыривая из него книги и аспирантские учебные планы. Сама мысль, что книги, которые я накупил в букинисте, готовясь к своей лекции о юмористических традициях в литературе XIX века, теперь не нужны, показалась мне до того смешной, что я бы, наверное, расхохотался, если бы мое положение позволяло это. Мое новое тело не казалось прозрачным, однако оно было невесомым и состояло из необычайно тонкой материи. Я испытывал удивительное чувство легкости и получал большое удовольствие от полета.

Когда я прибыл туда, это оказалось не более странным, чем мой первый выезд за границу, когда пару лет назад я побывал на семинаре в Хельсинки. Я увидел похожих на себя существ, они встречали меня и улыбались глазами.

- Откуда? - понял я мысленный вопрос.

- Из Питера,- ответил я.

Мы разговорились, если можно так назвать общение на уровне мыслей. Одна душа была из Киева, другая из Колпино, третья из Готхоба - столицы Гренландии. Четвертая душа была из Москвы, и  первая душа с ней не разговаривала: предрассудки в загробном мире были такой же реальностью, как на земле. Осмотревшись, я не увидел ничего, кроме туманных пространств четвертого измерения... Вокруг не было такой вещи, которую можно было схватить рукой, потрогать. И меня охватила печаль по так глупо оставленной мной земле...

Однако прошел всего месяц земного времени, и я вполне освоился на том свете. Мне очень помог мой Учитель.

- Все повторяется, - как-то сказал он мне.

Поразмыслив над этим, я перестал сожалеть о мире вещей. Астральный же мир был очень интересен. Я нашел тут и рай, где люди играли на арфах, сидя на облаках, и ад, где пахло серой, - человеческое воображение, освободившись от пут материи, позволяло каждому лепить свой мир по своему. Я тоже научился играть на арфе и насоздавал из эфира множество этих инструментов. Потом я оставил себе только одну арфу и уже не расставался с ней, куда бы ни летел.

Однажды я узнал от одной опытной старой души, что и астральное тело смертно. Это заинтересовало меня, и я спросил Учителя, что будет, когда я умру.

- Вы были большим шутником на земле, - ответил он, - но я открою вам одну тайну...

И мы полетели в те далекие сферы, где материя еще тоньше, чем в нашем астральном мире.

- Вот, - сказал мне Учитель, указывая на тьму, в которой клубились Первообразы. - Тот, кто двинется дальше, изведает смерть на астральном плане.

- Что же остается жить, если астральное тело погибает? - спросил я.

- Человек по своему строению напоминает луковицу, - ответил Учитель. - Когда умирает физическое тело, остается астральное, когда умирает астральное, остается ментальное.

Я хотел спросить, что будет, если умрет ментальное, но удержался. По цвету сияния, исходившего от Учителя, я заключил, что спрашивать об этом не следует.

Граница астральной сферы с миром Первообразов стала с тех пор моим любимым местом. Здесь я подолгу сидел на маленьком облачке, играл на арфе и экспериментировал с Первообразами. Я создавал из эфира людей, которых когда-то знал, и заталкивал их в туман ментального мира. Было забавно наблюдать, как мой тесть и школьный учитель математики корчатся и тают в клубах тонкой материи.

Однажды я создал мальчишку, который досаждал мне в детстве, безжалостно портя мои игрушки, и тоже столкнул его в пропасть. Туман медленно поедал его, а я задумался, кто написал строчку, которая уже две земные минуты вертелась у меня в голове: “Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты создатель...”

- Какая страшная смерть, - донеслась до меня чья-то мысль.

Позади меня застыла в воздухе молодая душа, облаченная в эфир по земной моде восьмидесятых годов. 

- За что вы его? - душа подлетела ближе и вместе со мной уставилась на голову злого мальчишки,  еще не до конца скрытую мглой.

- Да так, - беспечно ответил я, - мешал мне играть на арфе.

Молодая душа затрепетала. В то же мгновение я ощутил сильнейший толчок концентрированной мысли. Эта мысль ударила в мою астральную голову подобно мощному разряду электрического тока. Потеряв равновесие и выронив из рук арфу, я кубарем полетел в бездну, где роились черные Первообразы...