Органон : Литературный журнал
 

  опыты
Блогосфера Органона

 

  На фоне Парижа 09.04.2009 : НАТАЛЬЯ КЛЮЧАРЁВА
теплотрасса

О Париже не хочется писать ничего серьезного. Не хочется ни обобщать, ни делать выводы, ни размышлять о сходстве и различии наших культур, переплетенных, как ветви двух растущих рядом деревьев. Живая радость Парижа неуловима для точных формулировок, но внятна и доступна каждому сердцу.

Париж - это город для глаз. Лучше всего он выходит у фотографов и живописцев. Или в кино. Еще о Париже хорошо петь, насвистывать, барабанить пальцами по столику кафе. Это город настроений, а не смыслов, поэтому сложнее всего передать его дух словами.

О Париже невозможно рассказать по порядку, чтобы одно вытекало из другого, и мысль плавно переходила с предмета на предмет. Говорить о нем - значит всегда отвлекаться, сворачивать в сторону, крутить головой направо и налево. Ведь здесь не бывает главного и второстепенного, и любая мелочь - достойна внимания и бесконечно важна.

Хотя мелочь - не подходящее для Парижа слово, уже несущее в себе презрительное снисхождение. Здесь нет мелочей, а есть маленькие детали, о которых заботятся не меньше, чем о целом. Тем более целое и складывается, как рисунок, из этих едва заметных штрихов.

Парижские парки, например, трогают до слез: один каштан укутан в паклю, второй - выпрямляется системой специальных подпорок и натяжений, у третьего ствол побелен… Кто-то не пожалел времени и сил, чтобы вникнуть в нужду каждого дерева. А в Люксембургском саду каждое яблоко спрятано от заморозков в отдельный бумажный мешочек, аккуратно привязанный к ветвям.

В Париже можно часами глазеть на витрины - не из потребительского, а из эстетического интереса. Всякий лавочник здесь - художник с безупречным вкусом, так укладывающий на прилавке свои помидоры и перцы, что обычная снедь преображается в натюрморт, а поход на рынок соперничает с визитом в галерею.

Парижане, вообще, все делают со вкусом. Капитан прогулочного пароходика, похожий больше на молодого аспиранта, чем на моряка, так вел корабль, а матрос - огромный негр с квадратными плечами - так отдавал швартовый, что от них было невозможно отвести взгляд.

Для парижанина нет проходных (между важными событиями) моментов, в которые можно позволить себе жить вполсилы и выглядеть абы как. Женщины здесь ездят на велосипедах в ажурных чулках, коротких платьях и туфлях с высокими каблуками. А на мосту Александра Третьего я видела юношу в элегантнейшем песочном костюме - он ехал на маленьком детском самокате. И это выглядело не смешно, а стильно и естественно - комильфо - в Париже я, наконец, поняла, что называл Пушкин этим, действительно, непереводимым словом. Когда не можешь объяснить, в чем дело, а просто смотришь и безошибочно знаешь, что это - оно, а вот это - нет, мимо.

В Париже как-то перестраивается зрение, и начинаешь замечать и выхватывать из потока жизни совершенные мгновения, нерукотворные картины. Учишься видеть красоту - и она раскрывается тебе навстречу. И оказывается, что красивым может быть решительно все, вплоть до водосточной трубы и дверной ручки. Главное - воспитать в себе эту внимательность, включить глаза.

Вот девушка, сидящая на каменной балюстраде, откусывает плод с ярко-алой мякотью. Он вспыхивает на солнце, и в унисон горят волосы девушки - точно такого же, невозможно алого цвета.

Вот неведомо откуда взявшаяся цапля влетает в луч синего прожектора, освещающего Эйфелеву башню. И летит над головами разноязыкой толпы - медленная синяя птица. И у мира на секунду будто выключают звук, и остается только взмах ее синих крыльев, размеренный, как дыхание спящего.

Вот человек в белых, без единого пятнышка, штанах спит поперек оживленной улицы, у его головы - недопитая бутылка шампанского. Рядом притормозил на светофоре мотоциклист, и стало слышно, что он напевает внутри своего шлема, в котором отражаются огни Больших Бульваров.

Продавец колониальных товаров Жан - похож на Сократа, и даже у нищего, живущего под мостом, тонкие черты лица, царственная осанка и небрежно перекинутый через плечо драный шарф.

Париж - это карусель, головокружение. Внутри готических храмов хочется поскорей схватиться за что-нибудь неподвижное. Пол плывет из-под ног, едва отпустишь взгляд скользить по этим сводам, похожим на бесконечное каменное эхо. Делаешь шаг, и все поворачивается, как калейдоскоп. Затягивают в себя воронки витражных роз, закручивают вокруг своей оси узкие лестницы, ввинчивающиеся в небо.

А парижские карусели! На каждом углу заворожено взмывают вверх и опускаются вниз сосредоточенные дети, оседлавшие белых с золочеными гривами коней. И даже станция метро у Лувра называется Карусель. А само метро - сплошные виражи, и вагон кренится, выгибается в разные стороны. Все кружится, всюду - кружева, даже Эйфелева башня - кружевная.

Но больше всего, конечно, кружат голову взгляды. Те самые, внимательные, от которых все делается красивым. Воздух здесь буквально наэлектризован - это люди смотрят друг на друга. Так смотрят, что женщина - до глубокой старости остается женщиной, мужчина - мужчиной. И девочка в песочнице обжигает взглядом через плечо мальчика, играющего рядом. Париж - это город людей, которым нравится быть вместе, которые все немножечко влюблены. Отсюда - ощущение непрерывного праздника, карнавала, радостная щекотка в горле - как от шампанского.

Может быть, именно постоянная готовность к новым встречам, нацеленность на контакт делает парижан такими живыми. Не в смысле южной солнечной оживленности, живости характера, а именно живыми, присутствующими в каждом моменте жизни на все сто, полностью, без остатка.

В Ботаническом саду, в тени цветущей магнолии величественный старец, похожий на Тургенева, о чем-то говорит девушке, присевшей у его ног. С таким жаром, с такими драматическими интонациями, что издалека кажется, будто речь идет, по меньшей мере, о смысле жизни. Но прислушиваешься, и оказывается, что старец рассказывает … об удобрениях. Рассказывает блестяще, увлекательно, остроумно, не экономя себя. Самое важное дело - то, которое ты делаешь сейчас. В Париже - это непреложный закон. Может быть, поэтому у них все так ладно и ловко получается?

Кажется, будто парижане все как один экстраверты, будто вся энергия жизни собрана на самом ближнем пределе их существа, на кончиках пальцев, и ждет малейшего встречного импульса, чтобы слететь с губ изящной шуткой, сорваться электрической искрой взгляда, вспыхнуть улыбкой. В Париже знакомства завязываются легче легкого: стоит на кого-то посмотреть на долю секунды дольше, чем обычно, как тут же услышишь: "Bonjour!".

Неизменная внимательность друг к другу оборачивается и поразительной доброжелательностью, горячей готовностью помочь. Я видела, как один дедушка пытался сесть на мотоцикл и завалился на бок. И как к нему бросились все, кто оказался поблизости. Не прошли мимо, не отвернулись, как было бы, увы, у нас, а бросились со всех ног. И никто не подумал, что без него обойдется... Здешний воздух растапливает сердца не только на романтическую любовь, но и на всю другую: к старику, к дереву, к яблоку. Просто к жизни во всех ее проявлениях.

Соотечественников в Париже видно издалека. И это зеркало, в которое полезно посмотреться. Русских туристов выдает не столько манера одеваться в вещи несовместимых цветов и неподходящих размеров, сколько выражение лиц. Напряженное, всегда готовое дать отпор, словно ожидающее подвоха. Русские не улыбаются. Нахмуренные, они озабоченно бегут по веселым улицам Парижа и всем своим независимым и задиристым видом показывают: "Видали мы этот ваш Париж!"

Многие качества, всегда казавшиеся мне некой общечеловеческой ущербностью, при наглядном сравнении с другой культурой оказались именно нашей, национальной чертой. Это потрясающее открытие, с которым я пока не знаю, как быть.

И дело здесь не в разнице жизненных условий - такое объяснение было возможно лет десять-пятнадцать назад - а в разном к ним отношении. Например, представьте себе нашу билетершу, пропускающую за день поток в несколько десятков тысяч человек. Бр-р! Не будем конкретизировать. А вот девушка, отрывающая билетики при входе на Эйфелеву башню, так улыбается каждому из этих десятков тысяч, что рядом с ней невольно хочется побыть подольше, улыбнуться в ответ, сказать что-нибудь хорошее. Откуда у нее на это силы? Загадка.

У той же Эйфелевой башни я попала в эпицентр развеселого шествия - с факирами, клоунами на ходулях, колоннами барабанщиков, неграми, с кошачьей грацией танцующими румбу. Все это гремело, смеялось, кувыркалось, ходило колесом, затягивало в свою орбиту прохожих, которые бросали дела и бежали следом, раскрыв рты и вытянув вперед фотоаппараты.

Лишь пройдя несколько кварталов, я заметила, что шествие почти на половину состоит из людей в инвалидных колясках, и прочитала на борту грузовика, украшенного гирляндами цветов, название акции: "Defestival" - сочетание двух слов, одно из которых, между прочим, "дефект". Хотя никакой дефективности здесь не было и в помине. Была неподдельная, полноценная радость. Радость жизни, праздника и общения.

В России, конечно, тоже регулярно проводятся подобные акции. Но на них нормального человека палкой не загонишь - настолько это унылое, стыдное и поистине дефектное зрелище. И снова: почему они могут, а мы нет? И опять - загадка.

Вообще, этот вопрос я задавала себе в Париже тысячу раз. И никак не могла ответить. Может, все дело в любви? Чтобы все делать с любовью, не жадничая, не сберегая силы и душу на потом, на более важные дела? Тогда, глядишь, и важное начнет получаться? Может быть, нам просто любви не хватает? И это самый главный недостаток, недостача в нас?

А почему так? На это я тоже не знаю ответа. Знаю только, что не зря вот уже несколько столетий тянется наше угрюмое северное сердце в этот легкий и ласковый город, самый родной нам из всех чужих городов.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
  размещение сайта: Центр Исследования Хаоса