Органон : Литературный журнал
 

  опыты
Василина Орлова

 

  Деревья ныне социально слабы 11.03.2008: ТАНЬО КЛИСУРОВ / ДЕНИС КАРАСЁВ (перевод с болгарского)
теплотрасса

 

Буферная зона


Между мною и Жизнью не надо мне буферной зоны –

Там, где синие каски на страже покоя и сна.

Пусть внезапным ударом действительность сон с меня сгонит,

Пусть пустые иллюзии жизнь разрушает сама.

 

Пусть и ранит меня, и сусеки мои разоряет,

Мы еще повоюем – без боя она у меня

ничего не взяла – значит, правда, сражался не зря я.

Победителей, верно, не судят – без боя ни дня.

 

Никогда не просил я у Жизни пощады – не впору.

Я себя отстоял в приграничных боях, и теперь

На бровях и губах запекается копотью порох,

Оседая в окопах, где я не считаю потерь.

 

Пусть другие судьбу свою молят о буферной зоне,

Им никак не удастся взглянуть этой Жизни в глаза.

Пусть в бинокли свои разбирают, как мутный и сонный

И расплывчатый контур ее утекает назад.

 

Деревья


Я низкое дерево между высоких деревьев.

Лишь ветер подует – и треплет им листья верхушек.

А я невредим. Но приходят на пастбище козы.

Их выгнал хозяин пастись средь высоких деревьев

Они обглодают кору на стволе моем мягком

Они объедят всю листву на ветвях моих тонких.

Есть люди, чья доля выдерживать грады ударов

На нашу страну в дни войны и тяжелой порухи.

Им низкий поклон. Но другие, свободные люди,

Приветствую их, чья мечта лишь о хлебе насущном,

Чей ствол обглодали заботы о доме и детях,

Листву чью объели мечты вдохновенных желаний.

Их больше - их тысячи, может быть, и миллионы,

Лес низких деревьев в полях, на пригорках, на всхолмьях.

Я сам среди них, я им дам полноценное имя –

бессмертное имя весеннего солнца – Народ.

 

Голос Балкан


В Европе тень моя лежит и на Восток уходит.

На стыке Азии и Рима родина мне в радость.

Из всех земных богатств я дорожу одной свободой,

Но жизнь бескрайней полосой перечеркнуло рабство.

Мне дан талант и наполняет красота мне сердце.

Раскрыл объятья и встречаю я как ближних, дальних.

Но братья смотрят лихо, будто я ищу усердно

Лишь в них причину горьких бед и памятных страданий.

И снится мне любовь, и ночь хранит ее так нежно,

Что новый день, вторгаясь грубо в жизнь, нас вечно ссорит.

А жизнь идет, и я уже забыл слова надежды,

и горький плач в народной песне мне по сердцу - солью.

Я земледелец, воин, я поэт и я рабочий,

Мне плуг знаком и телевизор, тачка и ослица,

Я натираю раны чесноком, а поздно ночью

Мешаю ракию с вином и тьма безбожно длится.

Живу с молитвой я, но мне неведом катехизис,

И знаю - грешен плотью я по самые ключицы.

Я, как Христос, отдам вам все, вплоть до последней ризы,

И райские врата открою всем, кто постучится.

 

Поезд


Дорога в Европу - глаза семафор красным режет.

Нас в общем-то там и не ждут – все сверчки на шестках.

И вижу: на евровокзал подают устаревший

Холодный и пыльный, облезлый болгарский состав.

Немытые окна забрызганы грязью дорожной,

Дырявые шторы на окнах качаются в такт.

И ломятся люди – посадку объявят чуть позже,

И люди не знают, что мест им не хватит и так.

Садятся за взятку и едут – от скорби, от скуки

Устраивать жизнь на чужбине как можно скорей.

Их будет везти машинист, проучившийся сутки

Водить поезда и уснувший в кабине своей.

В Европу ли, в омут непознанных судеб он тихо

Состав поведет, под завязку набитый битком.

И песни Добруджи сливаются с римским мотивом,

И плачет фракийский кавал за холодным окном.

Но вот семафор загорится зеленым в Европу,

И поезд болгарский наш тронется с места туда.

И я пассажир. И мне больно за спешку и ропот,

За всех и за каждого - чувство вины и стыда.

Я не террорист, я не дерну стоп-кран на колесах,

Пути не взорву, машинисту дорога видней.

Я только могу зарыдать и не вытереть слезы -

Наш старый болгарский обычай еще с рабских дней.

 

Лифт


Застрял внезапно между этажами.

Дурная ситуация, беда.

Я чувствовал, как в ярость погружаюсь,

И хоть бы кто со мною был тогда.

Со мной была вся ругань наготове,

Я  всю родню припомнил наизусть

Вот-вот, с такой-то техникой кондовой

Вступаем в Европейский мы союз.

Да, это мы – в пустом и нервном трепе.

Стучался в двери лифта, как в тюрьме.

По сути, кто меня куда торопит?

И вроде успокоился вполне.

И я подумал: еду вверх зачем-то

К какому-то начальству на поклон

Они неуловимые, как черти,

Они нас обойдут со всех сторон,

Они в затратах делают успехи,

И судят по себе о нас о всех.

И я нажал на кнопку вниз, чтоб ехать.

А лифт, наоборот, понесся вверх.

Сменил я направление однажды,

Когда судьба закрыла просеки путей.

И в жизни я своей многоэтажной

Поднялся чуть повыше, чем хотел.

 

Сдача в аренду


Сдача в аренду – ладно-не ладно.

Сдача в аренду сил и таланта.

Грязные руки лапают совесть.

Сдача в аренду веры высокой.

Пусто без веры - холод по коже.

Душу сдаем и все что возможно

сдали в аренду – кто нас рассудит -

все, что имеем, жизни и судьбы.

Даже с любви мы деньги сшибаем.

Сдали в аренду даже державу.

И постояльцы ходят по дому,

носят в баулах – видно, бездонных –

наше добро, все что ненужно,

с нашими женами спят равнодушно.

Ходят с ключами люди чужие

и открывают души и жизни.

Новых ключей нам не отдали

от нашей страны многострадальной.

Здесь я родился. Здесь я хозяин.

Поздно. Бинтую старые раны.

Наши богатства – скорби и беды.

Мы еще будем брать их в аренду.

 

Уличный скрипач


Лицом касаясь инструмента, вздернув бровь, зажмурясь,

он входит в образ первой скрипки, приподняв смычок.

Но улица шумит, как сотни разноцветных улиц,

и он глядит в футляр, лежащий возле ног.

 

В нем нет купюр, никто не кинул щедрую монету -

и улица похожа на парижский тротуар.

Лишь пятьдесят стотинок из футляра тихо светят -

за утро скромный и печальный гонорар.

 

На черный хлеб он заработал этим хмурым утром,

а к вечеру, наверно, наиграет и на соль.

И как-то снова зазвучал непринужденно грустно

в простой мелодии звенящий си-бемоль.

 

За хлеб и соль и я торгую ежедневным чувством,

рядя слова, когда я в радости, когда беда.

Быть может, кто-то купит скромное мое искусство,

быть может, душу чью-нибудь я сохраню тогда.

 

Не я ли уличный скрипач стоящий без движенья

на улице моей, и музыка над ней парит.

Но город отворачивается с пренебрежением,

и потому напоминает он Париж.

 

Сиротский приют


Кому свою страну мы оставляем,

куда бежим от долга, что за жизнь?

Мы потерялись между кораблями,

и нас водоворот уносит вниз.

Не дети – доплывет, быть может, кто-то

до берега без лодки, без всего.

Но как в безбрежной тьме водоворота,

но как, мой Боже, нам спасти сирот?

В лоскутном царстве голод год от года,

и пульс надежды слаб и невысок.

Лекарства дорогие не приходят,

обед им – хлеба черного кусок.

Скупые материнские заслуги -

по праздникам как будто на парад

выходят депутатские супруги

и дарят им молочный шоколад.

Воздушный шарик счастья в небе синем

летит – тепла погода и свежа.

Им кажется, что весело и сыто

живут они на ранчо в США.

Быть может, купит их американец,

от голода и мрака сохранит,

и там забудут родину, что стала

жестокой старой мачехой для них.

 

Секонд-хенд


Локти протерты. И пуговиц нет в середине.

Чуть бы рукав подлинней. Что я все о своем -

С жалкой зарплатой своей, с волосами седыми

Фрак от Армани хочу на высокий прием?

 

Он будто новый – пиджак мой, поношенный раньше.

Он по случайности – только случайностей нет -

В руки попал не к бомжу, и не к нищему даже -

носит его знаменитый болгарский поэт.

 

Может, вращался его предыдущий владелец

В очень престижных кругах, и с деньгами знаком.

В общем-то, надо не так-то уж много и денег,

Чтобы создать себе имидж таким пиджаком.

 

Стыдно ли нам, что и наша страна – это важно -

Ходит по улицам города, так же, как я,

Чуть улыбаясь, и, в общем-то, даже бесстрашно

в старом пальто секонд-хенд в европейских краях.

Все же воняет пальто это рынком блошиным.

В нем не войдешь в ресторан и не сядешь в такси.

Только шофер ей кричит из окошка машины:

«Не на дороге, на тротуаре проси!»

 

* * *

Свобода, свобода, в душе родилась ты впервые

И всесокрушающим вихрем ты стала однажды.

Ты нас единишь, если жаждем, в высоком порыве,

И нас разделяешь, лишь мы утолим нашу жажду.

 

Нефть


На нефть подскочила цена – так теперь год от года,

Все выше и выше, как раньше, когда-то давно

И Стефка, прыгунья, бывало, бивала рекорды,

И мы ей гордились, болельщики, все заодно.

 

Но стало нам нечем гордиться теперь, страх и трепет

Вгоняет нас в пот, потому что все цены на нефть –

Шаги к новой жизни, убогой и трудной и бедной,

Все наши старания, в общем, сводящей на нет.

 

Второй господин вседержитель нам нефть оказалась

Судьбу мировую взяла в свои руки она,

Живет под землей, не на небе, и можно глазами

Смотреть на нее, как она холодна и черна.

 

Живу под пятою я двух вездесущих всевышних

Вот так вот - один надо мною, другой подо мной.

И щель между ними становится меньше и ближе

для грешных людей, сотворенных из грязи земной.

 

Дегероизация

О подвигах, о доблестях, о славе…

                                               А.Блок

Невеликим людишкам не нужно великих героев.

Ищут малых героев – размером под стать, как они.

Чтобы правду свою подтвердить - хоть могилу разроют,

Но продолжат они героизм делом техники мнить.

 

Вот, к примеру, один амбразуру закрыл своей грудью –

"Это все потому, что калибр ее меньше, чем грудь".

Или, скажем, бегун пробежался быстрее. Вот люди! -

"Так на допинге он, кто пустил его только в игру!"

 

Невеликим людишкам – и мир невеликих размеров.

Им гора – лишь могила, а джунгли – пролесок скорей.

И чем мельче они, тем сильнее и жестче, наверно,

Притесняют всех тех, кто слабее их в жизни своей.

 

И становятся меньше и подвиг, и доблесть, и слава.

Даже грубые нравы не самая злая напасть.

И все меньше становится их небольшая держава,

Уменьшается вплоть до того, чтобы вовсе пропасть.

 

Сказано глазами


Родился я беден. Живу по-простому.

И так проживу, может быть, лет до ста.

Причина? В родных бесприютных просторах

Не стал я убийцей и вором не стал.

Вот был бы я киллер, тогда бы я сразу

В почете ходил у дельцов и господ.

Мне пачка бабла согревала бы разум,

Что все покупается. Даже Господь.

И если б «воруй» было жизненным кредо,

Открыл бы я банк и имел бы завод.

Давал бы кредиты бандитам я щедро,

Цедил бы из бедных я силы и пот.

Другой я. А те, что мне так надоели,

Не ценят талант и обыденный ум.

Советуют: гни свою спину на деле,

А то завернем в деревянный костюм.

Но быть ли тому? Я отвечу, известно.

Скажу я глазами, а ты заучи:

Я есмь человек, а не скот бессловесный,

Что тянет ярмо и при этом молчит.

Хотел бы с рогатыми вылить я чашу

Страданий и гнева, тоски и стыда,

Поскольку, утратив надежду однажды,

В своем безрассудстве ты прав, как всегда!

 

Осеннее-зимнее


Деревья ныне социально слабы.

Что накопили – осень забрала.

Придет зима – и их совсем ограбит.

Уныли липа, ясень и ветла.

Уныли мы. Мы слишком обеднели.

Утратили достоинство и честь.

И смотрим на деревья онемело.

И в наших душах не кипит протест.

Того в мечтах и не было подавно.

В гармонии природа, человек.

И проиграв сражение, бесславно

Вошли в цивилизованный мы век.

Иду теперь среди деревьев бедных,

Смотрю на девальвацию листвы.

Дрожит в руке последняя монета,

Меня за нас охватывает стыд.

И стыд перед лицом поэтов первых,

Которые писали: «дню сиять!»

Но не осталось больше этой веры

У них с таким наследником, как я.

 

Бабка


Выгорел платок на солнце жарком,

Стал от частой стирки побледней.

Острой болью время сердце жалит,

И сгибать колени все трудней.

Пенсии не хватит – год от года

Все дороже жизнь, как ни крути.

А лекарства? А счета за воду,

Электроэнергию – плати?

Слушает она, как депутаты

На экране целый день опять

Обещают низкие зарплаты

Увеличить левов так на пять.

Но о низкой пенсии забыли –

Видно, денег нет на стариков.

Все они остались, кем и были.

И она укроется платком,

В сумку сложит вещи, стиснет веки,

Умирать пора - рука дрожит.

Барахло и нужно человеку

До тех пор, пока не стар и жив.

Там, за смертью – Бог о всем помыслит,

О воде, одежде и тепле.

И в ладони фото сына стиснув,

Засыпает бабка на земле.

 

Болгарский дом


Может, на дом наш болгарский обрушилась бомба?

Ночью ложатся супруги отдельно, и спят.

Их разделяет нужда, и глядят они злобно -

Будто утыкан иголками каждый их взгляд.

И, одинокие, дети в компьютер уходят –

Счет не ведут этим частым холодным ночам.

А за дверьми наркоманы, бандитские морды,

И о свободе и братстве могилы молчат.

Кто-то нам уши заткнул, чтоб не слышали, кто мы.

Кто-то другой прямо к дому взрыватель подвел.

Дом наш болгарский рассыпался – карточный домик.

И испытал лишь безумец душевный подъем.

Помощи нет, пожилые – вы слышите – плачут,

И без лекарств ожидают последний свой час.

Дайте нам света, мы просто не можем иначе –

В мрак беспросветный уходит сознанье у нас.

Дайте нам света – мы тяжкой зимой нарисуем

Дом наш болгарский над пропастью и в высоте.

В доме своем мы отыщем надежду простую,

Стол для гостей и согретую ночью постель.

 

Стихия


Вчера в земном мы царстве жили, теперь живем мы в царстве водном

Таких дождей и не бывало, с тех пор как мы живем на свете.

Бурлит вода, как будто голос безумной страшной преисподней,

Строенья сносит и ограды, ломает ветви словно ветер.

Как будто сам потоп библейский на нас обрушился сегодня.

Напрасно молимся мы богу – мы опоздали, опоздали.

И редкий голубь пролетел бы сквозь эту сумрачную воду,

что тащит бревна и железки, ломает все, что мы создали.

За согрешенье ли какое свершилась эта кара божья?

Не даст ответ на наши зовы тот рок, что мы зовем судьбою.

Но нашу жизнь переосмыслив, окажемся тогда, быть может,

Когда промокнут наши души, на сантиметр над водою.

И в этом будет нам спасенье, и это наш ковчег убогий,

В него стучаться надо громче, чтоб нам спастись от потопленья.

И если ложью переполним – перевернемся на пороге.

И пусть никто на борт ковчега не пронесет корзины тленья.

 

Мясо


1.

Мы озлобились, мы стали и грубее, и слабей.

Глухи к тем, кто нам покажет омут неба в высоте.

Только машем кулаками, судим только по себе,

криво пишем гневный лозунг на листках случайных стен.

И куда идем, не знаем, и куда ведет наш путь,

будто разум наш остался на другом материке.

Даже слов, чтоб нам друг друга понимать хоть как-нибудь -

даже слов нам не хватает в материнском языке.

 

2.

Род переродился динозавров,

родом человеческим он стал.

Все равно стоит перед глазами

их доисторическая стать.

Лишь свою тревогу залатали -

сели в иномарки и вперед.

Может, это рыбка золотая

их обогащает круглый год?

И стоят к министрам на банкеты,

в смокингах идут к столам с икрой.

Только в генетических анкетах -

их доисторическая кровь.

Только где-то в черноморских скалах,

запах крови чувствуя во рту,

эти люди зубы хищно скалят,

и кусками мясо жадно рвут.

 

3.

Самосъедение. И будто не успеть

доесть кусок, что кажется нам лишним.

Неужто ты не нужен сам себе?

Неужто веришь в то, что вновь родишься?

Не то, не так. Тогда скажи, зачем

ты с сердца начинаешь, и тревоги

и ложь хранишь ты в нем, и точит червь

покой сердечный, будто нарка в ломке.

И разум рушишь страхом пустоты,

привык перед ничтожеством стелиться.

В конечном счете станешь, верно, ты

опорой неоправданных амбиций.

И разрушаешь день свой, жизнь свою,

цены не знаешь им, и вот – готово:

как шахматы, твои враги встают,

и жизнь, как перед матом трехходовым.

И в сущности, не для того был дан

кусочек жизни, горестной и трудной.

И сам ты – первобытный каннибал.

В какой эпохе ты живешь, о друг мой?

 

4.

Бриджит Бардо, Бриджит Бардо,

ты светишь нам с телеэкранов.

Тебе внимает каждый дом,

и край родной, и север крайний.

Возвысь свой голос, защити

земную тварь от смерти ближней.

Среди людей известна ты

настолько, что тебя услышат.

 

5.

Мясник всемирный вновь заносит ножик,

и сильным взмахом режет кости с хрустом.

Богат ассортимент. И выбрать можно,

какое мясо покупателю по вкусу.

Из США – дороже, это ясно.

Поставка постоянна в магазины.

Европа спорит о цене на мясо,

болгарское – дешевле вполовину.

Из Ближнего Востока – запыхались

сортировать контейнеры с продуктом,

и пушечным особенно. Плохая

погода - жарит солнце, все протухло,

прошло таможню без сертификатов,

несет гнильем, сотрудники в удушье.

Работают все мясокомбинаты.

А мы для них - сырье, мясные туши.

 

6.

Жестокость – наш сегодняшний герой.

Жизнь превратилась в экшн беспросветный.

Где хэппи-энд? И кажется порой,

что не проснемся мы с дыханьем ветра.

Что каждый движется своим путем,

и, может, к солнцу он придет обратно.

Молчит перед компьютером дите.

Мы свыклись с этим, это наша плата

за наше беззаботное вчера,

и ждем мы положительных героев,

иначе жизнь окажется черна,

иначе жизнь на нас пойдет горою.

И наши дети, выросшие здесь,

достанут пистолеты для отмщенья

и выстрелят – как требует их месть.

А наши души будут им мишени.


.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2007
  размещение сайта: Центр Исследования Хаоса