Органон : Литературный журнал
 

  опыты
Блогосфера Органона

 

  Левана 25.12.2007: ТОМАС ДЕ КУИНСИ / ГЛЕБ БУТУЗОВ
теплотрасса
Левана Томаса де Куинси
и наши Девы Печали

От переводчика

Много лет назад, зимней ночью, в разболтанном, пропахшем лизолом вагоне, под равномерный скрип непривинченной полки, один в купе, где сквозь запотевшее мутное стекло с трудом протискивались лучи дорожных фонарей, как синеватые блики свечи, несомой подвыпившим монахом, я впервые прочел "Левану". Слова всякого настоящего автора (а тем более такого, рано покинувшего пристань родительского дома, школьных товарищей, обычаи английской жизни, и навсегда поселившегося в стране призраков, которых он сам выпустил из маленькой бутылочки с настойкой опиума) имеют силу заклинания. Все же, ничто из-за двери обыденности не побеспокоило меня в тот вечер, и вместе с последними строчками короткого эссе, под мои веки закрался сон. Не помню точно, что снилось мне в ту ночь, и не знаю, принадлежал ли беглый свет в окне настоящим фонарям, или же был отблеском канувших в мир сновидений былых поездок и давно расформированных железнодорожных составов. Утро настало вполне обычное, разве что слишком теплое для конца зимы, и чересчур пасмурное и влажное, как ноябрьские сумерки. Однако события вечера того дня, чуждые и неожиданные, когда родные предметы, люди и взаимоотношения вдруг поворачиваются своей тыльной частью, которая была всегда скрыта от нас в круговращении жизни, и часть эта оказалась уродлива и непристойна, как смех калеки, навсегда останутся связаны с несколькими страницами "Леваны". Лишь под утро следующего дня сон посетил меня, а вместе с ним пришли три тени, так хорошо описанные де Куинси; я видел их отчетливо на фоне окна, и моя правая рука чувствовала прикосновение прохладной невесомой ладони Девы Вздохов, а ее вечно понурый стан заслонил для меня оловянный свет зимнего утра.

Учащийся по имени Томас, сын торговца полотном из Манчестера, сбежал из школы в 1802 году, кода ему исполнилось семнадцать. Через год скитаний по лондонским притонам, богатого сироту все-таки сумели найти заботливые опекуны, и определили в Ворчестер Колледж, что в Оксфорде. Проучившись там двенадцать месяцев, юный де Куинси заболел невралгией (холодные неотапливаемые спальни британских университетов, похоже, дурно влияют не только на русских дворян). Спиртовая настойка опия, маленькая баночка с латинской надписью Laudanum, стала спасательным кругом для Томаса - начиная с этого момента и до конца дней. Он не закончил колледж; любая форма дисциплины, как и любая форма насилия, были чужды ему, впоследствии автору иронического анти-эстетского эссе "Убийство как одно из изящных искусств". Он сбежал из Оксфорда, и поселилися в Грасмире, на берегу озера, навсегда вошедшего в историю литературы благодаря соседям и единственным друзьям де Куинси - Вильяму Вордсворту и Тейлору Кольриджу. В 1812-1813 годах приступы невралгии вновь стали часто посещать Томаса, и употребление болеутоляющего снадобья приняло регулярный характер. По его собственным словам, вопрос "принимал ли я опиум сегодня" был эквивалентен вопросу "дышал ли я с утра". Но единственная дисциплина, которую признавал де Куинси, дисциплина мысли, не позволяла ему стать тем нечесаным вялым существом с ограниченным лексиконом, ограниченной свободой действий и фантазией, называемым в наше время junky. Он совершил своего рода подвиг, достойный упоминания в учебниках наркологии, умудряясь держать под контролем дозу опиума и свое состояние на протяжении почти полувека, и умер в здравом уме и твердой памяти в возрасте семидесяти четырех лет. Он не был наркоманом, и ни какой врач не сможет переубедить меня в этом - Ворота Ста Печалей были открыты для него более половины столетия, и все это время он был радушным хозяином для своих постоянных гостей, трех сестер, подруг богини Леваны. Он был исследователем, этнологом гиблой земли, из которой миллионы людей не могут найти выхода, и погибают, вскоре после того, как украшенные драконами тяжелые створки захлопываются за их спиной.





LEVANA

B Оксфорде Левана часто посещала меня во сне. Я узнавал ее по романским чертам. Кто такая Левана? Читатель, свободный от притворства, будто имеет достаточно досуга для такого рода исследований, не рассердится, если я ему расскажу. Левана была римской богиней, которая оказывала новорожденному ребенку первую добрую услугу, по своему характеру соответствующую масштабу величия, признаваемого за человеком повсюду, и той благосклонности невидимых сил, которая даже в языческом мире, случается, нисходит на него. В момент рождения, как только ребенок впервые ощущал вкус атмосферы нашей неспокойной планеты, его клали на землю. И тут же, поскольку такому великому творению не пристало быть униженным более одного мгновения, или отцовская рука, как посланница богини Леваны, или рука родственника, как посланница отца, поднимала его вверх, и заставляла посмотреть на мир прямо, как подобает царю, и показывала его чело звездам, причем родственник этот, быть может, говорил в своем сердце: "Посмотрите на того, кто более велик, чем вы!" Это символическое действие представляло функции Леваны. Имя её, той таинственной девы, которая никому никогда не открывала своего лица (разве что мне во сне), и всегда действовала через посредников, происходит от латинского глагола, который также есть и в итальянском языке: levare, то есть "поднимать вверх".

Такова суть Леваны, и этим объясняется тот факт, что некоторые понимают под Леваной обучающую силу, каковая управляет процессом получения знаний в детской. Она богиня, которая не может подвергнуться при рождении ребенка даже префигуративной или мимической деградации, в связи с недостаточностью его природных задатков. Поэтому она следит за образованием человека. Так, слово educo с кратким предпоследним слогом произошло (в ходе процесса, часто называемого кристаллизацией языка) от слова educo с долгим предпоследним слогом. Другими словами, то, что развивает, то и образовывает. Под образованием Леваны, таким образом, подразумевается не та убогая машина, которая приводится в действие артикуляцией (книги и грамматика), но та могучая система центральных сил, глубоко скрытых в самой основе человеческого бытия, которые посредством страстей, борьбы, искушений, энергии сопротивления, без конца оказывают действие на ребенка, не зная отдыха ни днем, ни ночью, подобно самому величественному колесу дня и ночи, чья смена, как сверкающие спицы, бросает вечный отблеск на бытие.

В случае, если это и есть средства, которыми оперирует Левана, как же глубоко должна она почитать посредников человеческого горя! Однако, подумай, читатель: ведь горе, которому подвержены дети, отлично от моего. В целом, есть два смысла у этого слова - один эвклидовский, когда оно означает нечто "всеобщее", то есть относится ко всему роду понятий, и повседневный смысл, когда оно означает нечто "обыденное". Итак, я далек от того, чтобы считать, будто дети всеобщим, или универсальным образом, способны испытывать горе, как я. Однако, в том месте, где мы живем, от горя умерло гораздо больше людей, чем принято считать. Я опишу вам вполне обычную ситуацию. Правила Итона требовали, чтобы ребенок при получении основного курса обучения находился там двенадцать лет. Его выпускали в восемнадцать; следовательно, он должен был начинать в шесть. Дети, оторванные от матерей и родных в этом возрасте, не так уж редко погибали. Я говорю то, что знаю. Причина не заносилась в регистр как "горе"; но, по сути, являлась таковым. Горе этого рода, и в этом возрасте, убило гораздо большее число людей, чем когда-либо насчитывалось мучеников на нашей планете.

Поэтому Левана часто соприкасается с силами, потрясающими человеческое сердце; поэтому она без памяти влюблена в горе. "Эти Девы, - сказал я тихо себе, видя посредников, с которыми общалась Левана, - являются Печалями; число их три, также, как и число Граций, одевающих красотой человеческую жизнь; Парки тоже втроем плетут тёмную пряжу человеческого бытия на своих таинственных прялках, в цветах отчасти печальных, отчасти в трагически кричащем пурпурном и черном; Фурий, несущих нам возмездие за проступки с той стороны могилы, также три; и, наконец Муз, приспособивших арфу, флейту и лютню к тяжести наполненных страстями творений человека, изначально было тоже три. Таковы и Печали, с которыми я знаком: их трое.

Так я говорю теперь; в Оксфорде же я сказал: "Одна, которую я знаю, и другие, которых мне предстоит встретить". Потому что уже в годы пылкой юности я видел смутно вырисовывающиеся на темном фоне моих снов расплывчатые очертания страшных сестёр. О, эти сестры! Каким именем назвать их? Если бы я сказал просто "Горести" или "Печали", можно было бы неправильно понять этот термин; можно было бы их принять за индивидуальное горе, отдельный его случай, в то время, как я хочу, чтобы термин этот выражал могучую абстракцию, воплощающую в себе сумму всех индивидуальных страданий человеческого сердца; и я также хотел бы, чтобы эти абтракции были персонализированы, то есть облачены в атрибуты человеческой жизни, и обладали всеми признаками плоти. Поэтому назовем их нашими Девами Печали. Я познал их досконально, я много дорог исходил в их краях. Это три сестры из одного загадочного семейства, но пути их сильно расходятся. И в то же время, царству их нет предела. Я часто видел их беседующих с Леваной; иногда они говорили обо мне. Значит ли это, что они умеют говорить? О, нет! Могущественные духи, подобные этим, презирают неточность языка. Они могут издавать звуки, используя органы человека, когда поселяются в человеческом сердце, но, общаясь между собой, они не произносят ни слова; вечная тишина царит в их приделах. Они не говорят, когда общаются с Леваной; они не шепчут, не поют; хотя мне иногда приходит мысль, что они могут петь, потому что на земле я время от времени слышал, как их таинства сопровождались звуками арфы, органа и колокольчиков... Подобно Богу, чьими слугами они являются, они находят удовольствие не в звуках, которые преходящи, или в словах, которые тают в воздухе, но в небесных знаках, земных переменах, таинственной пульсации рек, геральдике теней, иероглифах, вырезанных на табличках нашего мозга. Они блуждали в лабиринтах: я читал по шагам. Они телеграфировали издалека: я расшифровывал сигналы. Они составляли тайные заговоры: на зеркале тьмы мои глаза читали их план. Им принадлежат символы; мне же - слова.

Кто эти сестры? Чем заняты? Позвольте мне описать их вид, и отразить присутствие, несмотря на то, что вид их имеет нечеткие очертания, и присутствие их всегда либо слишком приближено к рампе, либо сокрыто в глубине сцены среди теней.

Старшую из них зовут Mater Lacrymarum, наша Дева Слёз. Это она и днем и ночью всхлипывает и стонет, призывая милые лица, ушедшие навек. Она там, где слышен голос плача - Рахиль плачет о детях своих, и не может утешиться. Она была в Вифлееме той ночью, когда меч Ирода пронесся по детским, и маленькие ножки замерли навек: те, которые некогда, ступая по половицам, пробуждали биение любви в сердцах домашних, на радость Небесам. Её глаза то нежны и прозрачны, то безумны и невидящи; они часто обращаются к звездам, но и часто бросают вызов небу. Её голова украшена диадемой. Из памяти детства я вынес, что она может путешествовать в дальние страны на ветрах, когда слышит рыдания литаний или гром органа, или когда наблюдает перекличку летних облаков. Это старшая из сестер, она носит на своем поясе ключи потяжелее папских, которые открывают всякую хижину, и всякий дворец. Насколько я знаю, это она сидела на Тайной Вечере рядом со слепым нищим, тем самым, с которым я так часто и с удовольствием беседовал, и чья благочестивая дочь, восьми лет от роду, с ясным личиком, которая отказалась от искушения детских игр и деревенских радостей, ради того, чтобы целыми днями путешествовать по пыльным дорогам со своим отцом. За это Господь послал ей щедрую награду. В весенний сезон, и в период, когда проявились первые почки её собственной Весны, он призвал её к себе. Но слепой отец неустанно оплакивает её; посреди ночи ему всё ещё мерещится, что маленькая рука его проводника сжимает его руку, и он просыпается во тьме, которая стала теперь гораздо ближе и глубже. Эта Дева Слёз просидела всю зиму 1844-45 года в спальне Царя, являя его очам призрак дочери (не менее благочестивой), которая отправилась к Богу так же внезапно, и оставила позади себя тьму не менее глубокую. Благодаря могуществу своих ключей, наша Дева Слёз тайно проскальзывает в покои мучимых бессоницей мужчин, женщин и детей, - от Ганга до Нила, и от Нила до Миссисипи. Поскольку она имеет честь быть первенцем в своей семье, и владения ее необозримы, дадим же ей титул "Мадонна".

Вторую сестру зовут Mater Suspiriorum - наша Дева Вздохов. Она никогда не забирается на облака, и никогда не путешествует на ветрах. Она не носит диадем. И глаза её, если бы можно было их увидеть, оказались бы и не ласковыми, и не проницательными; никто из людей не смог бы прочесть их историю. Они оказались бы заполненными исчезающими снами, следами забытых галлюцинаций. Но она не поднимает глаз; голова её, покрытая старым тюрбаном, вечно понура и обращена к праху под ногами. Она не плачет. Она не стенает. Она изредка роняет неслышный вздох. Её сестра, Мадонна, часто бывает порывиста и неистова, и время от времени обращает гнев свой против неба, требуя обратно утраченных любимых. Но наша Дева Вздохов никогда не бывает шумной, никогда не выказывает неповиновения, бунтарские мысли никогда не посещают её. Кротость - её удел, и безнадежность - обитель. Она пытается изредка роптать, но и то лишь во сне. Она иногда шепчется, но только сама с собой, в холодном предвечернем сумраке. Она бормочет время от времени, но только в безлюдных местах, пустынных и одиноких, как она сама; в разрушенных городах, когда усталое солнце клонится к закату. Эта сестра часто посещает париев и иудеев, и гребцов на средиземноморских галерах, а также английского преступника на Норфолк Айленд, для которого запечатанная книга воспоминаний осталась в милой далекой Англии; подавленный раскаянием, он обращает свой взор к одинокой могиле, кажущейся ему алтарем, отмеченным некой давней и кровавой жертвой, и который теперь не может более принять никакое жертвоприношение, ни в целях прощения, о котором он мог бы умолять, ни для возмездия, о котором он мог бы дерзнуть попросить. Всякий раб, который в полдень смотрит на тропическое солнце с тихим упреком, указывая одной рукой на землю, нашу общую мать, но мачеху для него, а другой рукой указывая на Библию, нашего общего учителя, но для него запрещенного; и каждая женщина, проводящая дни в тюрьме, без любви, которая могла бы укрыть её от ненастья, и без наджеды, которая бы осветила её одиночество, потому что инстинкты ее, дарованные небом и пылающие в её природе, и наполненные священными связями, которые Господь поместил в её чрево, теперь бессмысленно и бесцельно сгорают, истонченные ситом общественной необходимости, превращаясяь в ничто, подобно погребальным светильникам древних; каждая женщина, лишеннная своего невозвратимого Майского времени бессердечными родственниками, которых Господь будет судить; всякий узник во всякой тюрьме; тот, которого предали, и те, кого отверг людской закон, а также дети, страдающие от позора своих родителей, - все они идут вмете с нашей Девой Вздохов. Она тоже обладает ключами, но они ей почти не нужны. Потому что её царство там, где расположены шатры Шема, и где живут бездомные бродяги со всей земли. И всё же, даже на самых выских тропах, куда, случается, забредает человек, встречаются её часовни; даже в славной Англии живут люди, несущие голову перед миром гордо, подобно оленю, но лоб которых отмечен её тайной печатью. А вот третья сестра, которая младше всех (тише, о ней нужно говорить шепотом), владеет царством, которое невелико, и никакая плоть не может существовать в нем; но вся власть в этом царстве принадлежит только ей. Её голова, подобная башне, как у Кибелы, теряется в недостижимой выси. Она никогда не наклоняет головы, а её глаза подняты вверх и могут быть не видны из-за расстояния; но, будучи тем, чем они являются, они не могут быть скрыты. Сквозь тройную траурную вуаль, которую она носит, пронзительный свет обнаженного горя, не имеющего отдыха ни утром, ни вечером, ни в полдень, ни в полночь, ни во время прилива, ни в час отлива, легко различим с земли... Она не подчиняется Богу. Она также мать безумия, и покровительница самоубийц. Глубоко проникают корни ее могущества, но мал народ, которым она правит. Потому что она может приблизиться только к тем, чья внутрення природа перевернута с ног на голову страшными конвульсиями; в ком сердце трепещет, а мозг колеблется под ударами внешних невзгод и внутренней бури. Мадонна двигается осторожно; быстрый или медленный, шаг ее всегда исполнен трагической грации. Наша Дева Вздохов подкрадывается исподтишка, по-воровски. Но ее младшая сестра движется непредсказуемо, тигриными прыжками. Она не носит ключей; нечасто являя себя людям, она, подобно урагану, вышибает двери, в которые ей позволено войти. Имя ее - Mater Tenebrarum, наша Дева Тьмы.

Таковы были Semnai Theai, или Величественные Богини, Эвмениды, Милостивые Девы (с щемящей покорностью названные так в античные времена) моих оскфордских сновидений. Мадонна говорила; она говорила своей таинственной рукой. Касаясь моей головы, она обращалась к Деве Вздохов: "Смотри! Вот он, тот, кто с детства знает дорогу к моему алтарю. Его я сделала своим приближенным. Его я сбила с пути, его я обманула, и украла у неба его молодое сердце. Из-за меня он стал суеверен, и благодаря мне желания его зачахли; он стал поклоняться червям, и молиться праху и могиле. Могила превратилась в святыню для него; ему мил её сумрак, священно гниение. Его, этого молодого идолопоклонника, я приготовила для тебя, милая сестра Вздохов! Прижми его теперь к своему сердцу, и подготовь для встречи с нашей ужасной млашей сестрицей. А ты, - повернулась она к Деве Тьмы, - злая сестра, которая искушает и ненавидит, заберешь его напоследок. Постарайся, чтобы твой скипетр тяжко лег на его чело. Не позволяй женской нежности быть ему сиделкой во тьме. Запрети самой хрупкой надежде посещать его, иссуши родник любви и сожги пламенем фонтан слез; прокляни его, как только ты способна проклинать. Пусть он пройдет через это горнило, и научится видеть вещи отвратительные и ужасные, которые видеть нельзя, и познает тайны, которые не произносят вслух. Пусть он познает древние истины, печальные и великие, и вселяющие ужас. Но он воспрянет вновь перед смертью, и тогда будет выполнен наш долг перед Господом: мучить его сердце до тех пор, пока дух его не раскроется полностью".

 

 

 

 

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
  размещение сайта: Центр Исследования Хаоса