Органон : Литературный журнал
 

  критика
Блогосфера Органона

 

  Бесконечная тупь 25.12.2007 : 
АНАТОЛИЙ ТУМАНОВ 


 

Не в том дело, что интеллигенция была "страшно далека от своих гениев", а в том, что она этих гениев "не слушалась" и даже "не слушала". Это действительно редкий пример в духовной жизни человечества. Ведь обычно культурные менеджеры и посредники наоборот относятся к выдающимся представителям духовной жизни нации весьма почтительно. При частных человеческих случаях естественной зависти или мещанского консерватизма всё же общая тональность - почитание и благоговение. Русские же интеллигенты вытирали ноги о Пушкина и Достоевского, не говоря уже о веховцах. Русская интеллигенция была какая-то другая. И элита у неё была другая, а может быть, она в ней вообще не нуждалась - ведь достаточно мало народов обладает самосознанием.

Дм. Галковский

Русская политика и русская философия. Фрагмент первый.

Однако жаждущая, но лишенная способности объять необъятное мысль и связанное с ней спонтанное формирование текста - далеко не единственный источник БТ-жанра. Наткнувшееся на свою ограниченность и уязвленное ею, мышление почти неизбежно становится агрессивным: "Тут надо нести какую-то несвязную ахинею, состоящую наполовину из истерических выкриков, а наполовину - из пространных цитат. Да так это делать, чтобы эта ахинея вворачивалась в мозг и задним числом выстраивалась в нечто очень и очень серьезное"

Валерий Суриков

Защита Галковского

 

Розанова проще всего представить кривляющимся старичком, являющим благочестивой и богобоязной публике костлявый циничный шиш. Галковский, с виду вполне здоровый "человек славянской наружности" представляется читателям скорчившимся, сутулящимся нарочно, заломив руки в неистовой судорожно-сбивчивой мольбе; не стоит, впрочем, принимать эту мольбу за опыт покаяния. В дальнейшем станет очевидным то, что ДЕГ,

ну как же, как же, у русского интеллигента насмерть травмирована необъятная душа (габаритов в одну шестую суши. Впрочем теперь немного поменьше) - нехорошие суки-коммунисты, Красные Кхмеры-богоборцы запрещают ему в боженьку верить. Дмитрий Ткачев, очень хороший журналист, остроумно и своевременно заметил, что после прочтения "Бесконечного тупика" рекомендующего себя "русским интеллигентом" руки подавать не хочется - противно. А Галковский, как ни посмотри, известен на Родине как автор монументальной антологии подражания Розанову и аутоаналитики "русской интеллигенции": "Бесконечного тупика". Тупик в бесконечности следует понимать буквально и рассматривать издали. Что бы не удариться об него лбом: книга завершается дежурным увещание Автора - "Моя книга оказалась никому не нужна. С тех пор, как я поставил точку, прошло девять лет. Пустых, никчёмных, наполненных нелепой беготнёй за куском "хлеба". Постепенно, с каждым годом, я из "автора ненапечатанной книги" превращался в "автора одной ненапечатанной книги", из "молодого человека" - в "пожилого неудачника", из "неизвестного литератора" - в "объясняющую себя сволочь".

Оптимизм внушает лишь востребованность книги в определённых кругах, как и всего, что пишет Автор до и после вышеозначенного сочинения. Оптимизм - потому как "востребованность" обусловлена бездеятельностью, безынициативностью "русской интеллигенции", никогда не сподобящейся кого-либо сподвигнуть на принятия собственных вздорных идей в качестве "руководства к действию"; о, себе дороже прислушаться к исповедям Галковского, а "искренности" меры не ведающего, приписывающего собственные "неповторимые достоинства" - русской национальности. Слишком закавычено, да и чёрт с ним, автор того заслуживает. Русский интеллигент почти всегда закавычен, вспомогательные средства пунктуации ему служат в качестве опознавательного знака, для идентификации. Но и только лишь. Пока русский интеллигент в кавычках или вне оных усыплён заунывным баюканьем "страдальцев", томно сопящих о горькой доле "мыслителя в России", он, в сущности безопасен, в том отношении, что смешон.

В этом уже нет даже обаяния этнической экзотики, "дремучего русского дичка"; эпилог защищающей ДЕГ и БТ статьи Валерия Сурикова утверждает, что со времён публикации в "Литературном обозрении" №6 за 1995-й год текст нисколько не устарел. Стало быть [процитируем] - Экзотические, неуравновешенные, рассыпающиеся и разящие тексты Д. Галковского дают для подобного неприязненного отношения оснований предостаточно. Осложняет корректное восприятие и то обстоятельство, что "Бесконечный тупик" Д.Галковского остается для читающей публики "терра инкогнита": публикуются лишь избранные "тематические подборки" оттуда, что, по-видимому, должно приводить к искаженному восприятию произведения, принципиально по своему замыслу фрагментарного. О, согласимся мы, ещё в середине 90-х годов антиквариат и "букинистические товары" дореволюционной эпохи ценились на вес золота, пусть даже если ассортимент представлял собой гору третьесословной рухляди и "буржуазного хлама", продавцами утверждаемого как достояние аристократии. Ненависть к советской культуре в сочетании с собственническим влечением к имуществу "предков" (пусть и чужих) была настолько велика, что за "экзотику" может сойти любой мусор с обочины литературной магистрали, если на обёртках конфет и коробках от сигар прочитывается ещё линялые буквы "ять".

Иными словами, ментальность у ДЕГ никакая не русская, а вполне себе собственническо-советская: дорвавшийся до "сокровищницы" начала ХХ века, автор примеряет на себя гоголевскую шинель поверх розановского сюртука, недоумевая, с чего это на него смотрят все как на умалишённого. Ещё бы не взглянуть, - сам Акакий Акакиевич пожаловао в постиндустриальный ландшафт.

B отличие от Василия Васильевича Р. подражающего ему Галковского практически невозможно читать внимательно: снабдив "Б.Т." иллюстративной схемой развития дискурса, Галковский предпочитает знакомить читателя с множеством интимных подробностей собственной биографии, чем с историческими фактами, и даже - своими безапелляционными суждениями: Галковский - это русское внушительное "Я", как сито муку просеивающее информацию, при условии, что просеянное будет смешено с пылью, грязью, нечистотами.

B сущности, в целом и частном, Галковский - это памфлетист, мысль которого идентична культурному коду "современного русского интеллигента". Перечислим с заглавных букв, как это обязуется исполнять "адепт интеллигенции" - Антикоммунизм, Антисемитизм, Мазохистское самопознание, Ненависть к отцу, Монархия, Православие, Народность [совместимая с классовой ненавистью к пролетариату, большевикам и нацменьшинствам, которые демоны тож], Любовь к "матушке доброй" (которая не всегда - Россия), Ненависть к "жидовской" Революции, Любовь к литературе, Розановщина и Лоханкинство. Причём, последняя пара "структурных элементов" миросозерцания современного русского интеллигента настолько тесно взаимосвязана, что практически неразличима. Но. Если от сладострастных жалоб на "социалистишек", революцию и "жидков" (Азеф) Василия Васильевича лишь слегка подташнивает (когда он "перебарщивает" со слезоточивым газом и патокой), то от зоологического антисемитизма, черносотенства, антикоммунизма и сплетен про Ленина (с оттенком поверхностного психоанализа) Галковского эпизодически, но буквально, - тошнит. Причём типичные для оскорбительного / осквернительного памфлета приёмы, иногда - откровенно подлые, потому как Галковский не стесняется некрофилии, и усердно копошиться даже в гранитном мавзолее на Красной площади неизменно подытоживаются оговоркой - "я пишу для себя, я пишу скверно, пишу дурно, но это - моё!". Представить себе Галковского, пишущего гадости и "скверно" не для себя - представление фантасмагорическое: русский интеллигент не для себя писать не может! И потому, Галковский изобретает чуть ли не целую мифологию, воспроизводимую на страницах книги с истинно розановской непоследовательностью:

Первое ощущение у Ленина после захвата власти - внезапное сюрреальное сбывание душного, пряно-пьяного эротического бреда. Мир счастливо вывернулся наизнанку и оказался сладким, свободным, подчиняющимся фантастически слабым и мягким законам. Выпавшая чашка не разбивалась, а, мягко спружинив об пол, снова ласковым мячиком попадала в руки. Автомобиль, столкнувшись с велосипедистом, воздушным шариком отскакивал в пустоту и лопался под велосипедными шинами...

И после этого, через абзац:

Примечание к №478

"бим, бам!" (В.Ленин)

Как это по-русски! Если уж падение, то до конца. Разве другая нация могла дойти до такого интеллектуального одичания, даже до ПОТЕРИ ПРИЛИЧИЯ? Мао или Ким Ир Сен очень приличны. Сдержанны, молчаливы. Такого в их сочинениях не найдёшь. А русские опубликовали, "изучают".

Это регулярное заявление о потере приличий в среде интеллигенции напомнило мне импульсивно-спонтанное, практически нечленораздельное, но ощутимо (слухом) ненормативное восклицание преподавателя филологии, услышавшего современный "албанский диалект".

* * *

"Pозанов писал, что ему никто не интересен, кроме русских. А мне никто не интересен, кроме меня. (572) Меня как русского. Осознание себя как русского, принадлежащего к русским, соединяет меня еще с миром. Где-то там внизу земля, Россия. Это дико: постижение Бога, Времени, Мироздания, Ничто, и вдруг Нечаев какой-нибудь выскакивает из Млечного пути и кусает за палец. А ведь это я, это именно ко мне относится. Тут последняя связь с обыденным миром. Стыд за него. То есть ещё чувство, ещё связь с землёй, почвой.

"- На какой почве свихнулся принц Гамлет?

- На нашей, на датской".

Галковский очень любит манифестировать свою "русскость", вместе с тем, всеми средствами подчёркивая своё портретное сходство с товарищем Ульяновым-Ленинын; любое упоминание "инородцев" сопровождается или противопоставлением, или не вполне корректной "синтезацией", впрочем, ДЕГ диалектике предпочитает парадокс (что очень по-русски, а главное - не по-марксистски, не по-ленински), и потому, аналогично Розанову, сваливает в одну кучку космизм с космополитизмом, националистов с нацистами, "русскость" с "россиянством", что даже для Василия Васильевича было бы "слишком". От такого калейдоскопического коллажа и у Василия Васильевича "голова пошла кругом" бы. Розанов неоднократно, во многих своих "исповедальных" сочинениях подчёркивал собственную беспринципность. Галковский же настаивает, на "принципиальности", когда речь заплетается в узел "русский интеллигент". Нечто сродни исторгнутому в хлам пьяным наци афоризму: "Я принципиально русский. Кто оспорит, получит в табло!". Оспаривать, в самом деле, не хочется, потому что русский интеллигент в процессе генерации дискурса [о, ему несомненно известны такие мудрёные выражения], способен вытворять неописуемые никаким литературным языком хулиганства, аргументируя своё поведение той самой "парадоксальностью суждений и поступков русского интеллигента". Далее - ещё плачевнее: Автор то и дело вступает сам с собой в пространные и бестолковые тяжбы - считать ли "русскость" несомненным достоинством, или сублимируемой в розановского "симпатичного разгильдяя" совокупностью отрицательных свойст индивидуума - сам Автор не способен примирить свои собственные апории; в "Б.Т." они наслаиваются друг на друга с поразительной частотой.

Я вспоминаю о своей юности. Жажда любви компенсировалась ощущением собственной ничтожности и стремлением к власти. Поэтому я не сделал ни одной глупости... Что является глупостью абсолютной. Ошибка в том, что я никогда не совершал серьёзных ошибок. (все литераторы категории "аутсайдер", совершают одну и ту же ошибку - просто они начали писать, - прим. моё) То есть вся моя жизнь - сплошная ошибка. Я жил "внутрь". Говорят: "Сам не живёт и другим не даёт". Одна часть моего "я" не давала жить другой. Они дрались и мучили друг друга, мои страсти. А кто жил? Разум? Но разум сам по себе жить не может. Он может быть. Разумной можно сделать и машину. Но от этого она не станет существом. Трагедия человека в том, что он разумен и тем не менее существует как существо. А в какой степени я существовал как существо? - В очень незначительной. Ел, спал... Вот, пожалуй, и всё.

Зато необыкновенно много думал. Но ведь это как раз не центр моего "я". Я гораздо более одарён в эмоциональной, а не интеллектуальной сфере. Поэтому отрыв от реальной жизни является для меня трагедией. Я потерял слишком много. Почти всё.

Розанов поморщился бы. Уж у него никогда не возникало сомнения в пользе, а польза для Василия Васильевича была высшей этической категорией, - в собственных литературных трудах. При большой семье, при дороговизне комфорта (напомним: Книга должна быть дорога). Так что посмеем возразить автору, что эти потери вполне восполнимы: следует лишь только перестать клясть Соловьёва, - за то, что не то подумал, Чехова, - за то, что не то написал (Дм. Ткачев), и большевиков, за то, что отменили букву "?" (потеря "экзотического компонента счастья русского интеллигента) и совершили революцию.

* * *

Есть подозрение, что искренняя, ничуть не скрываемая Злоба на Ленина основана на банальной, и, пошлой в общем-то профессиональной зависти. "Коллежский асессор, пишущий сочинения" ДЕГ не прельщает в качестве эталона литератора: ему требует звонкое созвучие имён. В упомянутой выше статье В. Сурикова критик идёт на компромисс с благими намереньями автора, вымостив дорогу в модернистский ад: Галковский оказывает в череде баснословных персонажей через союз "и": Галковский и Гоголь, Галковский и Лермонтов, Галковский и Набоков, Галковский и классическая германская философия, и так до тех пор, пока Бесконечный Тупик не преобразится в "Улисса". В нагромождение заведомо существовавших лиц и вещей. А что Вы хотели? Учитывая то, что сам Автор уже в процессе "публикации" книги пребывает в "вынужденной изоляции", - а Галковский с минуты на минуту может без особых на то оснований заявить, что, сионистский-де заговор предусматривает полное запрещение его трудов, компрометирующие сведенья и издевки над покойным вождём пролетариата кажутся не менее естественными, чем эти строки:

Учёные - вообще легко заменимая шваль, "спецы". Но писатели - глыбы: Пушкин, Гоголь, Толстой. Поставьте - Ленин. Звучит. Толстой и Ленин - звучит. Ленин и Мусоргский, Ленин и Крамской, Ленин и Ключевский, Ленин и Менделеев - мелко, не дотягиваются. Но в окружении Политбюро писателей Ленин органичен, культ его - естествен. Заметим, что автор не акцентируется, сосредотачивая язвительный слог на фигуре Вождя: для камуфлирования зависти, схожей лишь с завистью известных столпов пролеткульта (масштабов позднего Маяковского и Демьяна Бедного) к младым дарованиям, Галковскому необходим целый пантеон небожителей Русской Традиции; хотя, казалось бы, для "русского интеллигента" было бы крайне некорректно сопоставлять Ленина с вышеперечисленными титанами Литературы. И всё же - в "окружении политбюро", типически-совковое, вульгарное представление о признанных (и покрытых благородной культурологической пылью столетий) авторитетах русской литературы; далее будет Пригов, тезка Автора, модулирующий "иерархию чинов" и "табель о рангах" писательства. Маяковский - маршал, герой Советского Союза. Пушкин - генералиссимус, награждён "Андреевским крестом". Горький - трижды герой Союза, маршал. Достоевский - то же, только не герой. Ни разу. Такова мощь и непобедимость обывательства - оно, обывательство, поглощает, расщепляет, переваривает, экстраполирует, и, после многочисленных методов обработки - исторгает Миф в самом превратной форме, в самом омерзительных средствах выражения, которые только мог изобрести синтез Гения с… Ничтожеством.

К слову: плюрализм и консенсус в отдельно взятом сознании чаще всего и способствует зависти. Каждый пишущий считает целесообразным писать ли "скверно, но для себя", или "ориентируясь на Идеал", усматриваемый, - традиционалистами, - в Классике; нигилистами различных категорий, - в Авангарде. Между этими крайностями вечно барахтаются, чуть боязливо, а некоторые - уверенно и степенно - плавают, некоторые - тонут, что бы затем всплыть в самый непредсказуемый (или прогнозируемый) момент, авторы меньших претензий и амбиций.

И в выше указанной статье Сурикова читаем таковой пассаж: "Несвязанная ахинея.., истерические выкрики.., пространные цитаты - все это действительно вворачивается и задним числом выстраивается Д. Галковским в его приплясываниях, примычаниях около В.Соловьева. И предельно - бесстыдно - обнажена цель: хотите - дискредитация В.Соловьева, мало - дискредитация всей русской культуры, и этого мало - дискредитация всего разумного. И никакого цинизма - уже никакого. Ибо цинизм - это реакция все-таки живая, заинтересованная. Здесь же, скорей, "уценизм": грубо-насмешливое уценивание реальности, тобой же умерщвленной в тот миг, когда ты с чувством абсолютного удовлетворения захлопнул наконец свой "спасительный" скафандр...". Таким образом, читатель удостаивается прискорбного зрелища: изваяния модернизма, с которого сняли все декорирующие детали, отсекли помпезные формы и оставили одну лишь сутулую, кривляющуюся фигурку "проклятого", - с тем расчётом, чтобы через себя разоблачить в очередной, и безусловно лишний (что вы все в него вцепились-то?) модернизм. Неудивителен факт, что после ряда выступлений в Живом Журнале, продолжившие ту же тактику "разоблачения язв Русской ментальности", многие националисты, в том числе Константин Крылов, выступили против Галковского: такой образ национализма отвращает более, чем слабоумное "скинхэдчество".

* * *

Проще скажем: когда Автору очень хочется писать как общепризнанный Классик, но не можется. Или можется, но получается не всегда. Да и не везде, не во всех жанрах. Бывает и так, что не хочется и не можется синхронно, тем хуже для Автора: это предвестие скорой творческой Смерти. В результате этих комбинаций в мышлении Автора скапливается гной, желчь, разъедающие структуру мысли кислоты - его то тянет ввысь, к воздвигнутом на стремянку под самые облака Идеала, то к осознанному падению на Дно, потому как на стремянку взбираться долго, и тяжко. Да и не хочется. Проще писать "скверно, но для себя". "Русский интеллигент" пишет и публикует, публикует и пишет, втайне надеясь, что его сомнения и разочарования, злость и зависть к более удачливым коллегам не будут обнаружены читателем за исповедальным самобичеванием.

B цитате очередного памфлета, приведённой Константином Гвинном, Галковский нисколько не разочаровывает своих немногочисленных (по)читателей: русская интеллигенция обожает выяснять между собой, в "узком донельзя круге", что, по их нескромным мнениям, наиболее актуально и априорно необходимо для России. Русский интеллигент никогда не бывает равнодушен к мнению идентичного себе! Русский интеллигент обязан всюду "влагать персты в язвы", дабы самому убедиться, насколько скверно обстоят дела: и, разумеется, выразить своё компетентнейшее мнение, как будто все "регуляторы" и "манипуляторы" социальных процессов "слушаются и повинуются" единому его взгляду. Всё это веселье преподноситься в форме агрессивного воззвания за транспарантом "консерватизма" и традиционализма:

"Современный русский может относиться к религии индифферентно, потому как на дворе ХХI век. Но уж если верит, то должен придерживаться русской традиции. В крайнем случае, со скрипом и оговорками, можно признать русскими старообрядцев. Но только в случае невысокого культурного уровня и родившихся в старообрядческих семьях. А если человек в 30 лет принимает крещение и делает это в раскольничьей церкви, то это определённая заява. Ну а баптисты-буддисты, мусульмане-индуисты (если тут нет молодёжного стёба) - эти с вещами на выход. Иуды. Сказанное не относится к кружкам по интересам, вроде славянских неоязычников, уфологов и т.д. Это так, балуются люди...".

Ай-яй-яй, ну, что же вы так обращаетесь с религией, голос российской интеллигенции, - так и хочется воззвать к автору. Тем не менее, судя по отзывам в сети, один из которых был взят в качестве эпиграфа к этому тексту, для Галковского нет большего оскорбления, чем призыв к покаянию: как не знать, что прислушиваться к возражениям и увещаниям для модерниста - непозволительно. В этом отношении Розанов Василий Васильевич отличался большим приличием: собрание сочинений его на треть полнится полемическими статьями, в его правилах было не повышая тона отвечать оппоненту, уверенному в том, что Василий Васильевич ни на что, кроме истерического визга не способен.

Чем высокомернее интеллигент, тем больший пиетет к нему испытывают, тем большим влиянием он пользуется; в настоящее время Галковский настолько избалован вниманием публики, что даже "обыкновенные читатели", сродни Степану Плюшкину [никнэйм] путаются в характеристиках, выражая своё восхищение в репликах, подобной этой:

А писатель Галковский на самом деле яркий и думает интересно, хотя пишет в последнее время всё больше злобную чушь. "И это очень жаль. И это очень жаль."

K величайшему удовлетворению всех присутствующих, можно с уверенностью заявить: Дм.Галковскому не бывать "властителем дум", ни с крючьями кавычек, ни без; дело не только в писательском таланте, которого он, всё-таки - не лишён; эпизодически ему даются удачные словца; дело в том - что "русский интеллигент" может быть сколь угодно сентиментален и восторжен, впечатлителен, и восприимчив к очередным "Опытам"; но таковая категория граждан никогда не будет активной, деятельной частью социума. А социальная активность, а не симуляция таковой, является в наше условно "динамическое безвременье" главным условием становления Личности: если Василий Васильевич оставлял право осуждать самоё себя исключительно за собой, то Галковский осуждает в своём лице всю русскую культуру. Остаётся спросить… хотя бы и пустоту: Почто так обижать интеллигенцию?

"властителем дум", ни с крючьями кавычек, ни без; дело не только в писательском таланте, которого он, всё-таки - не лишён; эпизодически ему даются удачные словца; дело в том - что "русский интеллигент" может быть сколь угодно сентиментален и восторжен, впечатлителен, и восприимчив к очередным "Опытам"; но таковая категория граждан никогда не будет активной, деятельной частью социума. А социальная активность, а не симуляция таковой, является в наше условно "динамическое безвременье" главным условием становления Личности: если Василий Васильевич оставлял право осуждать самоё себя исключительно за собой, то Галковский осуждает в своём лице всю русскую культуру. Остаётся спросить… хотя бы и пустоту: Почто так обижать интеллигенцию?

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
  размещение сайта: Центр Исследования Хаоса