Органон : Литературный журнал
 

  критика
Василина Орлова

 

  Из чтения (III) Мужской роман 04.10.2007: 
ВАСИЛИНА ОРЛОВА 


О книге Игоря Сахновского "Человек, который смеется"


Игорь Сахновский написал мужской роман под многообещающим названием «Человек, который знал всё». «Человек, который смеется» – это не его. А совсем другого человека – писателя Виктора Гюго. Да собственно они и не похожи. Ну может в профиль. Я не видела Сахновского никогда. Я бы вообще не отказалась на него посмотреть издали.

Мужской роман – это такая особая вещь, в данном случае он совершенно точно такой же, как бывает роман женский: написанный (чаще всего, но вовсе не обязательно) женщиной, однако (и это уж непременно) о женщинах и для женщин. Мужчины в таких романах если и мелькают, то как некое необязательное олицетворение обязательной и потому неконкретной мужественности. Такое впечатление, что эти таинственные мужчины (вариант – женщины) не существуют в реальности так вот прямо и непосредственно для авторов, а каким-то образом дают о себе знать лишь через глянцевые журналы.

Как говорит Филиппов, есть фестивальное кино, а есть фестивальная проза. Чтение это по временам увлекательное для любого непредвзятого антрополога, безусловно и развлекательное, как просмотр телевизионного ток-шоу, и с точки зрения реальных знаний о жизни примерно столько же познавательное. То есть – интересное прежде всего тем, до какой степени бесстыдства могут дойти люди, некоторые получив за это мелкие деньги, а некоторые и вполне бескорыстно. Это я о ток-шоу, конечно, если вы понимаете.

Мужской роман имеет обыкновение существовать точно так же, как и женский. У нас до сих пор сохраняется в литературе ощущение «мужского» романа как естественного агрегатного состояния, по отношению к которому «женский» – некий малопочтенный извод. Однако выясняется, и постепенно выяснится, что «мужской» – столь же маргинальный жанр, как и «женский», по отношению к некоему «общечеловеческому». Возможно, сему последнему будет подобрано название более удачное, но исхождение «мужского» из центра на периферию литературного сознания вполне явно. Важны в нем пересказы в саркастическом ключе бородатых анекдотов. Для мужского – философских, женские – редко обходятся без впопыхах схваченной книги, перевернутой «кверху ногами», которую читает героиня, имитируя спокойствие. Иногда анекдот разнообразят: Диоген бывает назван пляжником, книга держится правильно, но переворачивается, когда герой указывает на то, что она перевернута.

Такие романы, как «женский» и «мужской», часто строятся на фантастических допущениях – таков и этот: главный герой, носящий нарочито говорящую фамилию Безукладный, растеряв все работы и приработки и отдав любимую жену обеспеченному бизнесмену, в результате неудачной попытки к самоубийству, схватив оголенные провода под напряжением, обретает дар читать мысли на расстоянии.

С этого момента повествование, прямо скажу, для меня утрачивает львиную часть своего интереса. Такого не бывает, а если бывает, то все бывает в таком случае совсем не так, а наоборот иначе. Конечно, мне возразят, что книжки пишутся и вовсе не про то, что бывает «на самом деле» (каково это самое дело – тоже еще предстояло бы выяснить). Это я, в принципе, давно подозревала. Хотя и сомневалась, но все равно спасибо.

Однако из бытописательской истории, пусть и со взятым нарочито ироническим тоном (внимание, тоже важная деталь для женско-мужского романа), меня уклоняют в область необязательных событий, происходящих с суперменом. Он уже легко и свободно может раздобыть деньги (попутно подставив невиноватого, но правда, ведь и невиноватый – убийца, так что супермен тут, понятно, не обязан впадать в угрызения совести), и решительно видит всех наскрозь. Вдобавок аннотация написана так, что она сразу раскрывает этот основной сюжетный поворот – обретение суперспособностей, и дальше – подробная раскадровка того, о чем уже предупредили.

Вообще анотации – это важно для книги. Почему это их сейчас пишут, как синопсисы? Я же не режиссер, присматривающий сценарий.

А главное – всего-то, обещанного в нарочито эффектном (и потому неэффективном) названии – он и не знает, вот что обидно. Ну что такое – чужие мысли? Не надо быть инженером всевозможных душ, чтобы относительно свободно «читать чужие мысли» письменно. Не это вообще предмет, о котором можно сказать – знает все. Вот если бы – тайные механизмы происходящих в реальности процессов… Но это дело не такое простое, конечно.

Что же касается мужских романов как таковых, то они, помимо перечисленных свойств, от женских отличаются тем, что написаны, соответственно, мужчинами (это уж обязательно) о мужчинах (по преимуществу) и… для женщин. Для чтения женщинами в метро, как-то так. Они и пишутся в соответствии с незримыми инструкциями: достаточно увлекательно, но, однако, так, чтобы не проехать нужную станцию.

Обязательный момент: непременный хеппи-энд безо всякой самодеятельности. Тут уж Сахновский превзошел все негласные требования к жанру, даже самые суровые.

 

О книге Алексея Слаповского, "Синдром феникса"

По моим ощущениям, роман, хоть он и полукомедийный и «специально так было», все-таки распался из-за неоднократного повторения одного и того же сюжетного хода: главный герой теряет память, когда его слегка опаляет огнем. Во-первых, временная и/или частичная амнезия как художественный прием настолько затерта, что от одного упоминания о ней у читателя или зрителя начинаются желудочный колики, нервный тик и рвотные спазмы. Во-вторых, сведения к абсурду не получилось – автор всякий раз повторяет одно и то же с таким чистосердечным трудолюбием, что иронии в этом никакой незаметно, а просто он так вполне серьезно сшивает одни оборванные концы с другими подпаленными концами. Может быть, разумеется, тут есть и третий слой иронии, и все это невероятно смешно, но я слоя не увидела и смешно не показалось.

Да и сама фигура Гоши-Виктора совершенно неинтересная и картонная.

Совсем другое дело – Татьяна, продавщица в ларьке, выращивающая парниковые овощи и воспитывающая двух пацанов от дурака и пьяницы мужа, который давно от нее ушел.

Если бы эту Татьяну, без всяких дурацких амнезий, и даже без придуманного Гоши, записать, «как она есть», как автор ее увидел и нам показал – ничего бы книга не проиграла, а пожалуй что, только выиграла. На фоне Татьяны даже сам автор, как ни странно, с его рассуждениями-примечаниями выглядит маленько легковесным. (А чем это – не похвала автору?)

Заинтересовали сноски. Первую подобную сноску в относительно современной литературе я встретила у Владимира Орлова в «Альтисте», и она смотрелась так на удивление органично, свежо и остроумно. Здесь же сноска сводилась к тому, что роман выпрыгнул почти помимо желания автора, оттеснив его предыдущие замыслы – по тону она была построена таким образом, что я, читатель, обязана была воздать немедля хвалы, что наконец явилось такое произведение, правда, лишив прогрессивное человечество, к его вечному сожалению, других блистательных романов и сценариев Слаповского. Я хорошо отношусь к Слаповскому. И готова разделить его радость. В случае, конечно, если он не будет на этом настаивать.

Вообще, игра в подтексты, понятные только своим, и непонятные чужим (раз вы не понимаете, не можете оценить всю глубину юмора, то, следовательно, вы профан) – игра, как мне представляется, пагубная. Подтекст будет интересен только в том случае, если интересен текст. У нас есть пока достаточно квалифицированный читатель, чтобы оценить всю глубину смыслов, вкладываемых автором – буквально каждая аллюзия будет расшифрована в сотнях блогов, если только сам текст будет занимать умы.

У Слаповского самая сильная сцена – когда мальчишка играет в компьютер «за фашистов»: «за американцев» в этой схватке он уже победил.


О книге Василия Аксенова "Редкие земли"

Недавний роман любимого нами писателя про красивого Фуражкина и затоваренную бочкотару Василия Аксенова (это ведь он всё написал? Или другой, неизвестный писатель, который гораздо лучше?) опубликован в двух тетрадках журнала «Октябрь» и называется «Редкие земли».

Роман этот мне не понравился. Аксенову плевать, а мне можно. Читая, я все время себя спрашивала: для кого это написано? На кого рассчитано? И совершенно не находила ответа. Мысль вывести теперешнюю «экономическую элиту», всю эту олигархическую верхушку, из образцово-показательного комсомола настолько же понятна, насколько и некрасива. К тому же то, что Аксенов почитает собственным открытием, стало настолько общим местом, что мне решительно непонятно было, как можно на подобном «ходе» строить повествование.

Но что там ход. Можно, в конце концов, и не на таком еще холостом ходу построить классный роман. Если, конечно, получится.

Перед нами решительно длинное и вдобавок романообразное повествование. В героях-олигархах невозможно узнать никого реального – вообще никаких деталей, которые бы точно описывали теперешнее время, у Аксенова нет, он словно плавает в собственном безбрежном воображении.

С большей любовью описывается западная сторона: Биарицца там, то-се. Вот, хочется попросить, и рассказывал о Биарицце, как бы мы были довольны. Как-то даже и не по возрасту Аксенов влюблен сам в себя, то и дело всплывает некий великий писатель Базз Окселотл, устами всех героев ему провозглашаются комплиментарнейшие оценки – и прозорливее-то такие, как он, всех пророков и прогнозистов, и вся-то Америка на него обижена за надменный писательский взгляд, и знакомые по городу-курорту узнают в нем известную личность благодаря полосным интервью в крупных газетах, о которых сам Окселотл, хе-хе, и думать забыл, а вот нате вам…

Просто поразительно, насколько это всё грустно, просто грустно и скучно читать. Да еще эти бесконечные стихотворные вставки! И сами-то стишки – где-то чуть пониже плинтуса, а уж в прозу попробуй даже хорошее стихотворение органично вклеить.

С первых абзацев, где невинные тамариски сравниваются у него с комсомолом, мне стало ясно, что он будет сводить счеты с собственной пламенной юностью. Это долг для каждого подзабытого на родине светоча, разумеется, почетный и почтенный.

Конечно, так можно говорить, если вычесть великие предыдущие заслуги писателя Окселотла и судить по тексту. Ну, а если не вычесть заслуги – тогда другое дело, конечно.

Я, например, «Затоваренную бочкотару» читала много раз, из них два раза – вслух, и многое люблю и помню. Старика Моченкина, турусы на колесах, учительницу и саму бочкотару, поросшую желтым цветом. Или это другой Василий Аксенов был?

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СТРАНИЦЫ:

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2007
  размещение сайта: Центр Исследования Хаоса