Органон : Литературный журнал
 

  критика
Василина Орлова

 

  Из чтения (II) 18.09.2007: 
ВАСИЛИНА ОРЛОВА 


О книге "ЖД" Дмитрия Быкова


Дмитрий Быков написал, что название его романа «ЖД» каждый волен расшифровывать, как хочет. Вариантов есть много. Но ни один – не интересен.

Дмитрий Быков – знатный эпик, и его романного дыхания вполне хватает на длиннющий том.

Правда, помимо романного дыхания в романе должно быть все же еще нечто увлекательное.

А у Быкова все увлекательное – в его бесконечной верификации тех или иных систем мнений, в основном располагающихся почему-то в диапазоне неприязни к России, бесконечно богатой оттенками. От сомнения в ее существовании в настоящее время – до сомнения в «законности» ее существования как исторического факта.

Мне понадобилось время, чтобы «въехать» в роман, поскольку сама его ткань меня отталкивала своим дурновкусием. Там описывается сначала некий бой за деревню, в пародийном ключе, таком шутошном. Мой слух этого обыкновенно не приемлет.

Над чем только умный Дмитрий Быков не издевается в своих неисчислимых произведениях! Не сам по себе факт издевательств тяготит читателя. Мы много наслушались и подобного, и бесподобного за последние годы. Не знаю, может быть, на чей-то вкус это и остроумно, и «фирменно иронично», как гласит аннотация, но на мой – занудно до невероятия.

Может, прав Солженицын в своем интервью «Шпигелю», что настоящее время, как любое время перемен – никак не приспособлено к созданию выдающихся литературных произведений? А все сколько-нибудь не то что значительное, но даже заметное – создавалось исключительно в периоды «застоя», будь он «добрый» или «дурной».

По существу «ЖД» – книжка скудная: весь роман, очередная дистопия (такое впечатление, что пишут сейчас только в этом жанре), сводится к тому, что выдающиеся разнополые представители враждебных народов или народностей взаимно тяготеют друг к другу до такой степени, что все это чревато рождением своего рода антихриста или нового мессии. Об антихристе ничего не известно – поскольку от христианства всё это бесконечно далеко, естественно – за исключением того, что у младенца от рождения будут зубы и волосы, и он всех пожрет, и положит всему начало, а точнее, конец, что, впрочем, одно и то же. То есть, как бы, зачем он?

Зачем Мессия в иудаизме – я, в принципе, понимаю. Зачем антихрист и второе пришествие в православии – я, в принципе, тоже понимаю. То есть эти понимания можно бесконечно углублять, но в пустоту они не проваливаются. А у Быкова проваливаются. Религии-то нет, одни эсхатологические чаяния.

Разрешается вопрос, как сказали бы на «Полит.ру», путем мирного урегулирования – один кандидат в антихристы появляется на свет вполне обыкновенным, несмотря на все усилия мира не дать ему родиться. Другой под опасностью из-за того, что его мать ушла в неведомое Жадруново, край мира и тот свет. А третий еще даже не зачат, но зачат, по всей видимости, будет, ибо мы присутствовали при первой встрече очередной женщины и очередного мужчины. Другими словами, чему быть, того не миновать. Цели появления антихриста в расхристианенном мире, однако, совершенно не ясны. В чем может состоять его миссия – непонятно не только нам, но и, похоже, самому автору.

Ну, автор и не обязан сам делать вид, что понимает. Авось другой кто-нибудь поймет. Нынче много умных людей, ужасно много их. Умный Дмитрий Быков всегда может расчитывать на умную интерпретацию.

Конечно, роман изобилует всевозможными «вкусностями», своего рода «блюдами нашего ресторана», каковы многочисленные вплетенные в повествование байки, притчи, и другие мифы и легенды древней-греции, соответствующим образом переработанные. А также упражнения на лексические темы. Множество интересных идей – как например введение налога на письменный русский язык, из-за которого одна газета вынуждена всякий раз сомершать фсе нофые ожибки ф словвах, другая индо поелика прибегастася ко новопсевдоцерковнославянскому, третья перечендживается в дирекшене англичанствующего новояза. Сама по себе идея хороша, и, если исполнить ее на письме способен каждый, то сопрячь, в купе с другими идеями, с относительно живым повествованием под силу не совсем всякому. Проблема одна: чтобы быть смешным, анекдоту полагается быть коротким.

Еще любопытна мысль о том, что «васятки», отдаленно рифмующиеся с бомжами в нашем «современном мире», воспринимаются в мире романа одними – как не совсем люди, скорее домашние животные, иногда выходящие из-под контроля, другими – как носители особой культуры.

Интересно, что мешает Быкову (помимо его азартной, барочной, буйноцветной русофобии, конечно) стать властителем дум? Может быть, плодовитость. И, бесспорно, небрежность текста, возведенная в фирменный стиль.

Дмитрий Быков был бы, может, очень значительным писателем. Если бы писал чуток поменьше и почище. Разочка хотя бы в два.


О книге Людмилы Улицкой "Даниэль Штайн, переводчик"

Книгу я раскрыла с некоторым трепетом, поскольку многое было обещано – в восторженных рецензиях, попадавшихся там и сям, да вдумчивых интервью Улицкой, которая заверяла, что христиане непременно на нее за эту книгу обидятся. Обижаться на нее христианам (я, видите ли, несмотря ни на что, верю в существование христиан) – конечно, нечего. Мало ли чего понапишут наши интеллигенты. Что ж теперь, на всякого оскорбляться? Оскорблялки не хватит.

Итак, я решительно не нашла, на что надлежит обидеться идеальным «христианам», но зато отлично знаю, что привело меня в читательское недоумение.

Речь, понятно, в книге идет о своего рода ересиархе – о еврее-монахе, католическом священнике, который спас множество евреев в годы нашей Великой Отечественной, а общей – Второй Мировой, которая, как мы недавно видели по Таллину, до сих пор еще не закончилась. Это, конечно, могло быть поучительное чтение, чистая идеология – о еврейском праведнике, почти святом, которого злые и нехорошие иерархи запрещают в служении всего лишь, мол, за то, что он опускает на богослужениях какой-то там Никео-Константинопольский символ веры – подумаешь провинность.

Подразумевается, что Ватикан сам когда-нибудь к этому придет. И еще, может быть, пожалеет, что так гнусно поступил с верным воином. К счастью, Бог, (или, простите, Б-г?) так любит Своего праведника, что весть о запрещении приходит уже после смерти – монах разбивается в автокатастрофе. Кто-то из героев, кажется, сам брат Даниэль, говорит: природу электричества постигнуть не могут, а природу Бога, мол, изучили, что непременно у Него три лица – не кажется ли вам, добавлю от себя, этот уровень богословской дискуссии примерно соответствующим бессмертной формуле: «летали в небеса – не нашли бога». Постулат о триединстве божественной сущности – не высосан непонятно из чего, каковым он подается у Улицкой. Он имеет большой прежде всего антропологический, а затем исторический, богословский, догматический смысл. Как бы глубоко Улицкая со своим монахом ни проникла в тайны догматики, выступать с критикой подобных богословских положений в художественном произведении – пустое интеллигентничанье. Пусть и подоткнувшись, подстелившись со всех сторон бестелесным образом праведника, которому очень нравятся женщины и который благодарит Бога, что он принял обеты – а то бы, мол, был большой сердцеед.

Надо отметить, что в книге по паре каждой такой твари, которые должны непременно присутствовать, чтобы Ноев ковчег вышел во все стороны равнопривлекательным, на манер пифагоровых штанов. Есть тут и гомосексуалисты, и сексуальное насилие, и семейные истории, и многочисленные постельные перипетии, и «смелое» заверение араба-христианина, что арабы ничего не дали миру за последние годы, и целый ряд таких же играющих роль красных тряпочек суждений.

Перед нами – лоскутное одеяло, в котором каждый найдет для себя кусочек чего-то такого, чем он и действительно должен был бы возмутиться. И шилось одеяло именно в качестве такового, с прямым расчетом на общественное негодование. Негодования не получилось, мне представляется, потому, что этот замысел был даже слишком явен. Да и по исполнению одеяло представляет собой длиннейшую и порядком скучную агитку.

В начале первой части все ждешь, когда же закончатся бесконечные письма героев друг другу и начнется собственно действие. Тем более, что все они обладают одинаковым Улицким бытописательским талантом, разговаривают одинаковым интеллигентным и довольно безликим языком, пишут одинаковые объемы текста в один присест и, кажется, у них совершенно одинаковый почерк, один на всех. Голоса сливаются в плохо различимый гул. Отдельное недоумение – письма самого автора, замыкающие каждую часть, к гипотетической или реальной благосклонной читательнице. Эти письма – образец того, как наши зрелые писатели некритично относятся сами к себе.

Письма самой Улицкой интересны хотя бы именно этим – фактом беззастенчивого рассказа о тяготах писательского труда. (К слову, ровно то же самое – и у Аксенова в «Редких землях», и у Слаповского в «Синдроме феникса».)

В последнее время в моем чтении («современная литература») гораздо больше того, что меня разочаровывает, чем того, что радует. Не надо быть шерлокохолмсом, чтобы видеть, что этот занудный, малочитабельный труд по разрушению каких-то там основ, уже рассматривается всеми столичными премиями, мыслимыми и немыслимыми, как претендент на безусловные лавры. Какие же причины столь удивительного явления могут быть, кроме идеологических?

Попалось мне как-то и странненькое высказывание Улицкой об объединении Русской православной церкви и Русской зарубежной церкви. По мнению писательницы, это – имущественный спор. Высказываться в таком духе может лишь человек, бесконечно далекий от проблем, которые по-настоящему волнуют теперь не только богословов, но и тех, кто сколько-нибудь интересуется религией в современном обществе. Можно было не приветствовать этого объединения, но не видеть в нем его колоссального смысла – значит быть профаном в тех самых связанных с верой вопросах, разбору которых Улицкая посвятила свой трактат.


О книге Майи Кучерской "Бог дождя"

Сначала, признаться, Майя Кучерская меня удивила. Зная это имя, я ожидала большего.

Впрочем, тут мы имеем дело скорее с большой повестью, единообразной, ровной, написанной умеренным языком, грамотным и спокойным. Ни резкого поворота сюжета, ни языковой редкости, ни идейной новинки нас не ожидает на всей бескрайной протяженности повествования. Но не в них ведь дело. Рассказ от третьего лица, но между Анной и автором не чувствуется зазора, вообще это большая проблема современной русской литературы: совсем слиплись с героями. Никакого различия. Не так важно, соответствуют ли описываемые события тем, которые происходили в так называемой реальности – важно, что не чувствуется естественной для художественного произведения дистанции. Разумеется, это особая литературная традиция, не хуже любой другой – но «перебор» таких вещей (по количеству) в современной литературе слишком явен.

Сюжета, как такового, нет, вернее, спокойный бытописательский сюжет, остающийся вне серьезного внутреннего развития: студентка филологического факультета не без влияния своего друга и однокурсника Глеба приходит к православию. Почти комический момент: вдруг, ни с того ни с сего, уверовала в Бога. Этот важный момент в жизни не прописан, а лишь проговорен. Ладно, воспримем как данность. Дальше – больше. Она начинает воцерковляться, избегать всевозможных студенческих соблазнов, «молиться, поститься и слушать радио Радонеж», по устойчивому выражению («Радонеж» не фигурирует, так, пословица), и постепенно влюбляется в духовника-монаха. Закономерный итог.

Монах же на проверку оказывается ряженый: он если не прямо провоцирует, то, во всяком случае, никак не останавливает героиню в этой пагубе. Параллельно она начинает публиковаться в толстых литературных журналах, приобретает некоторую известность. Вокруг вьются православные подруги, разводящиеся с недостаточно православными мужьями, ухажеры, прижигающие руки сигаретами и отказывающиеся взять саму Анну взамуж. И от всего, признаться, веет замшелой и никчемушной жизнью, туговатости которой, однако, не чувствует ни Анна, ни автор.

Не видно в романе-повести (роман – по объему, повесть – по жанру) панорамы интереснейших перестроечных лет. Побежала рябь некоторых изменений, как к ним ни относись, и обмолвки на эту тему в тексте случаются, скорее факультативно: и литература, прежде не бывшая, стала распространяться, и в церковь стало модно наведываться. Женская история, сосредоточенная на себе, и вот бы хорошо, но сама коллизия, вокруг которой выстраивается рассказ – влюбленность в монаха – все искания героини ставит под большое сомнение.

Оказывается, флирт под иконами, под чтение Феофана Затворника, – и есть весь путь самосовершенствования, уготованной Анне, грезящей о монастыре. Героиня представляет собой тип чистосердечной дурочки, очень светлой, следить за ней достаточно уютно, но никакого открытия читатель не дожидается, переворота в ней нет, да она и не обещала, всем строем своего довольно цельного и несколько примитивного характера (так получилось) говоря, что и не стоит ждать откровения… И заканчивается вполне по-интеллигентски: уезжает Аня с родителями в Канаду, снится ей то ли сон, то ли реальность грезится, что монах женился на подружке, которая нянчит его ребенка. Личная история, по-своему трогательная, разумеется. Не такая уж редкая, я догадываюсь, для молодых женщин, приходящих в церковь, особенно для хорошеньких и высокомерненьких. Случается. Главная беда повести – что автор так и не отстранился, отстранился бы – может, объемнее стало внутреннее пространство. Потому что вполне типическому обобщению поддается ведь ситуация. Не захотел. Женские авторы (в том числе из мужчин, которые женские) – с ними частенько так. Жалко отслаиваться, вдруг не догадается никто, что это неземное в своих устремлениях существо списано с них самих.

Беллетризованный мемуар?

Возможно, так обостренно я прочитала «Бог дождя», поскольку мне хорошо известна эта история – главным образом, в историях подруг.

Есть девушки такого типа в церковной среде, с которыми постоянно случаются истории: только собралась замуж – а жених взял и подал прошение в монашество.

СТРАНИЦЫ:

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2007
  размещение сайта: Центр Исследования Хаоса