Органон : Литературный журнал
 

  критика
Блогосфера Органона

 

  МОЕ КРЕДО 14.01.2008 : 
МИХАИЛ БОЙКО 



Сколько сегодня в России литературных обозревателей, рецензентов, профессиональных читателей, пишущих отзывы? Несколько тысяч.

А сколько в России литературных критиков, имеющих четкие эстетические и мировоззренческие принципы? Десятка полтора. Не больше.

Это, конечно, не означает, что всех остальных можно игнорировать со спокойной совестью: одни пока не удосужились придать своим принципам чеканную форму, других газетный формат вынуждает щипать корпию.

Кому-то, наверное, и мои литературно-критические высказывания кажутся бессистемными. В действительности, все мое творчество и жизненная практика проистекают из довольно ограниченной обоймы идей. Выбивающееся из-под гребенки - помехи или поденщина.

Гораздо справедливей упрек в схематичности и эпатаже. Но это уже вопрос субъективных предпочтений. Мне, например, сухая схема дороже цветущей эклектики, а цельность костей - вороха пестрой ветоши. И уж, конечно, я не из тех, кто черпает свои идеи из сокровищницы общепризнанного.

В этой статье я хотел бы дать несколько поперечных разрезов своего мировоззрения. Ради удобства изложения ограничусь пятью: "Эмпатия", "Диктатура Ничто", "Мир как Dungeon", "Народ-мазохист", "Новая аскеза".

Разрез первый: Эмпатия. Я полагаю, что любое мировоззрение проистекает из субъективной неоспоримости внутреннего опыта, ручающегося за самого себя, самому себе служащего верительной грамотой. Речь идет о внутреннем переживании, сама мысль о недостоверности которого ведет к внутреннему конфликту, эго-дистонии, распаду личности.

Соответственно, основание любой эстетики - бесконечное полагание себя самого и постулирование истинности внутреннего опыта. Разновидностью внутреннего опыта является эмоциональное переживание Чужого. Чтобы не изобретать новых слов для давно известных понятий, я употребляю слов "эмпатия". С таким же успехом можно было бы говорить о "живой активной интуиции" (А. Бергсон), "артистическом чувстве восприятия" (О. Шпенглер), "инспирации" (Ф. Ницше), "вчувствовании" (Т. Липпс) и т.д.

Разрез второй: Диктатура Ничто. У человека нет более достоверного источника знания, чем внутреннее чувство (редкие всполохи проникновения в сущность вещей, своего рода духовные рентгенограммы). Это теплящееся понимание выразимо лишь на индивидуальном языке. Используемый нами интерсубъективный язык - отчужденная форма коммуникации, постоянно возобновляемый компромисс между Своим и Чужим, Я и не-Я. Любая интуиция, выраженная на интерсубъективном языке, отрывается от своего истока - залога ее достоверности. Отсюда интерес к "довербальному", а также неологизмам и художественной метафоре как радуге между двумя берегами - индивидуальным языком и отчужденной формой коммуникации.

Как следствие - любое утверждение (проистекающее из внутреннего опыта, но выраженное в отчужденных понятиях), будучи доведенным до наиболее отдаленных следствий, асимптотически стремится к абсурду. Это состояние "самоаннигиляции" человеческого знания о сущности вещей я называю "Диктатурой Ничто" (выражение А. Витухновской). Строго говоря, Ничто - единственный "объект", о котором возможны непротиворечивые высказывания. Совокупность таких высказываний я называю "нигилософией". Резюмировать их можно тезисом: "Ничто нет, и это все, что о нем можно сказать".

Мимоходом я коснулся этих вопросов в книге "Диктатура Ничто" (М.: Литературная Россия, 2007). В этой работе я умышленно избегал теоретических изысков, поскольку ее тема - не мое мировоззрение, а мировоззрение Алины Витухновской. Но было бы неправильным понимать эту книгу, как исповедание: "Нет ничего, кроме Ничто, и Витухновская - пророчица его".

Философии небытия я буду уделять внимание и в дальнейшем - в следующих "заходах".

Разрез третий: Мир как Dungeon. Что представляет собой та компонента внутреннего переживания, которая сообщает ему непосредственную достоверность и служит его верительной грамотой? Это боль - основной и самый безусловный факт внутреннего опыта. Я полностью согласен с утверждением Михаила Кураева: "Есть только один сюжет подлинного искусства - боль" ("Литературная Россия", 2006, № 47), хотя полагаю, что это совпадение во взглядах совершенно случайно.

Боль - это единственный экзистенциал, производные от которого: одиночество, отчаяние, страх, депрессия. Парадоксально, но эти основные и центральные состояния человеческого духа почему-то называют "пограничными".

Вообще говоря, страдание - это центростремительное движение, приближение к реальности, приникание к сущности мира. Напротив, светлая гамма переживаний порождается утратой реальности. Удовольствие, умиротворение и радость - это центробежное движение, забвение реальности, бегство в иллюзию.

Более подробно я высказался по этому поводу в статье "Мир как Dungeon" ("Литературная Россия", 2006, № 27). Dungeon в переводе с английского означает "пещера". Так в BDSM-культуре называют место, специально оборудованное для проведения садомазохистских "сессий". Мир - это огромная "пещера", в которой мы выступаем в качестве жертв. Только в качестве карательного инструмента в нем фигурируют "законы природы". Кто желает, может развить эту метафору дальше (возможно, я сам предприму такую попытку). Вопрос о существовании трансцендентного существа, наслаждающего этой экзекуцией, мне безразличен.

Разрез четвертый: Народ-мазохист. По моему мнению, "самую главную, самую коренную духовную потребность русского народа" отметил Достоевский в "Дневнике писателя". Это - "потребность в страдании, страдании во всем, даже радости".

Допустим, что это утверждение, не может быть механически распространено на весь русский народ. В таком случае, меня интересует та - лучшая! - часть русского народа, относительно которой наблюдение Достоевского верно.

Возможно, что это утверждение Достоевского ложно. В таком случае меня интересует "народ-мазохист" как историософская абстракция, поскольку только такой народ способен к постижению истины, в то время как западная цивилизации с ее гедонистическим культом обречена на центробежное движение.

Даже если представление о "русском мазохизме" и "рабской душе России" (Д. Ранкур-Лаферьер) является мифом, встает вопрос о его происхождении. В любом случае, это отдельное поле для исследования, и в этом исследовании не обойтись без анализа литературы. Как писал Федор Гиренок: "Русская литература всегда казалась мне странной. У всех она просто литература. У нас она ещё и философия. В ней, как в сундуке, хранится наше сознание. Наши философы - это писатели, а литература - это критический минимум русского сознания" ("Литературная Россия", 2006, № 19). Именно поэтому я занимаюсь литературной критикой, а не философией.

Мимоходом я коснулся этих вопросов в статьях "Страдательный залог" ("Литературная Россия", 2007, № 1) и "Особенности национального мазохизма" ("Литературная Россия", 2007, № 23).

Разрез пятый: Новая аскеза. Какая жизненная стратегия следует из постулата о нравственной и гносеологической ценности страдания? По-видимому, единственное противоядие от соблазнов общества потребления - это возрождение в той или иной форме "аскетического идеала" (без рахметовских гвоздей).

Найти эту жизненную стратегию, сделать "новую аскезу" привлекательной и растиражировать ее - и является, по моему мнению, актуальнейшей задачей.

 

 
: Органон
: Литературный журнал

©
Органон

  дизайн : Семён Расторгуев , 2008
  размещение сайта: Центр Исследования Хаоса