Кавайный Гнозис

Вчера, в дань первого снега, состоялся системный просмотр кинематографической биографии Радикального Субъекта (Die neun leben des TOMAS KATZ, 1999). Должен был озвучен ниже приводимая лекция, но, в виду предельно малой численности населения земного шара (наверное, День Первого Снега был идентичен Затмению, и Дэйв решил не временить со стиранием ВСЕЯ), поэтому ограничились несколькими фразами в ответ на вопросы Самого Главного Редактора Евразии-ТВ и ушли вешать Бледное Дитя на Астральном Плане (приблизительно на Обочину МКАД). Текст публикуется чуть менее, чем полностью, эта редакция предназначается для блогов Органона и нечестивого журнала «Тά δημόσια γράμματα - Les lettres de la abjects créature».

Не беспокойся. это не настоящие сигареты.
Р.С. Т.К.

…В данном докладе мы, с вашего позволения, скажем о о том, что может произвести впечатление надуманного, - следуют считать это намеренным выбором. Потому что очевидное, а именно, смыслы, употребив метафору, «оголённые как провода», в этом фильме размещены по всей поверхности, по всему видеоряду. Незаметными, стремительными и внезапными - в силу этой божественной быстроты он ускользают от внимания человека; его всё ещё приходится подготавливать к тому, что бессознательные импульсы комического или драматического характера, вызывающего смех и печаль [соответственно] могут свидетельствовать о чём-то большем, чем намеренная манипуляция и регуляция с психическими механизмами. Второй вектор мотивации - то, что о смыслах, подобно корням растения, пронизывающие почву, - визуальный ряд, уже было многое сказано, в том числе, на что следует обратить внимание в первую очередь, Коллективом Бесов «Андрей Чернов». В их экскурсе, датированном 5 апреля 2005 года, внимание акцентировалось на персонажах драматического действия, что должно быть расценено, как репрезентация высших реальностей, дистанцирующихся от восприятия современного человека по мере того, как он вовлекается в череду очаровывающих образов, и в виду их [персонажей] различия с так называемыми современными людьми.

Мы же обратим ваше внимание на то, что происходит, скажем так, за кадром и между кадрами этого фильма, а также о том, что происходит во время просмотра, первого просмотра, в большей степени ощутимого, чем о-сознаваемого.

Прежде всего, вспомним о нехарактерной для современного кинематографа скупости пейзажа и неких ситуаций. В отличие от пресловутого голливудского кино, этот фильм даёт обыкновенному, неподготовленному и нетренированному человеческому глазу вполне определённые ощущения. В современном кино каждый кадр содержит в себе чудовищное количество деталей. Каждый кадр буквально захламлен, он избыточен, подразумевая, что зритель будет просматривать фильм раз за разом, бессознательно включаясь в циклически замкнутый процесс, описываемый Делёзом как «производство удовольствия». В фильме приобретает значение не то, что и как происходит, генерируемые образы и смыслы, но особенно понравившийся (полюбившийся) фрагмент.

Что вполне естественно для человека, который не только принуждён, но и органически склонен к дроблению и разделению, как и внешнему, так и внутреннему.

То же касается и персонажей. Как вы думаете, что такое «выражение лица»? Выражение эмоций, чувств, признак функционирования мышечной ткани и эпидермиса? Нет, выражение лица, - это тоже ситуация.
Современный кинематограф в большинстве произведений своих представляет ситуацию, не подразумевающую присутствия или даже намёка на присутствие, человека. В упомянутом большинстве мы видим только «нагромождение» схем, унифицированных образов: сценарий диктует с предельной отчётливостью и старанием выражать скорбь и отчаяние, восторг и умиление, так, как этого никогда не сделает ни человек, ни иное существо, оказавшееся в ситуации, сравнительно близкой указанной сценарием.

Иными словами, получается даже не-естественность, а нечто противоестественное.

И полярно противоположное тому мы наблюдаем в «Девяти жизнях Томаса Каца». За исключением МакНейса, исполнителя роли слепого инспектора полиции, в фильме никто не играет в собственном драматургическом смысле этого слова. Персонажи, включая статистов в метро и на улицах, выражают свою неопосредствованную реакцию на уничтожение, преобразования из материальности в имматериальность. От них не требуется имитировать и симулировать мимикой, жестикуляцией, дискурсами своё опустошение. Все они, и прежде всего, «дегенеративное созерцающее божество», Дэйв, уже выхолощены до критического минимума, когда любые внутренние и внешне проявляемые переживания изначально неподлинны, потому что неукоснительно следуют унификациям.

Пример тому, - мать, бросающаяся не к молниеносно, без малейшего страдания умершему ребёнку, но к взорвавшемуся от переданного камертоном аннигиляции сигнала. Этот образ гораздо более естественен для современной культуры и цивилизации, чем истерические причитания над трупами кого бы то ни было персонажей западного кинематографа. Дело в том, что именно телевидение, радио и прочие средства массовой информации, которая, по Макъюэну, и есть коммуникация (сообщение суть цель), держат современного дивида в тенетах экзистенции гораздо прочнее, чем какая-либо биологическая, родовая и психическая связь.
Уничтожение основных средств передачи информации символизирует собой прерывание последовательности во времени и в пространстве (темпоральности) самого существования. Ведь жизнь - это крохотный островок, рождающийся, аналогично коралловому рифу, в безбрежном океане информации. В этом океане не несколько основных течений, в нём - множество переплетающихся «сетью» потоков, есть гибельные водовороты, затягивающие сознание ко дну, есть те, что направляют мысль к непредотвратимому, - к смыслу самоценному и самодостаточному, и человеку., привыкшему к тому, что сообщение и есть цель, эти смыслы могут представить наибольшую из возможных опасностей.

За уничтожением средств происходит ликвидация метода и самого замысла. Прямой эфир сбивается с диалектической строгости, семантического пуризма поначалу - в невротический и психотический бред, а затем, ближе к завершению фильма, в бессмысленные воспроизведения нечленораздельных звуков, до последнего аккомпанирующих процессу стирания. Что это означает?

Это означает, что рефлексивный агрегат, сконструированный и функционирующий на Западе, в экзистенциальном экстремуме, а именно, в состоянии, максимально приближенном к завершению, не способен работать как должно. Потому что эта аппаратура расчитана на релятивную стабильность, а если выразиться буквально, она может функционировать лишь в отсутствии времени, как качественной категории по Генону. То есть, рефлексия суть экономический придаток мышления, который подразделяет, классифицирует и определяет, фиксирует накопление некого эмпирического опыта, чтобы затем дать ему онтологические и гносеологические дефиниции. Стирание, очищение от количественного «здесь и сейчас», при отсутствии пра-феномена, первичного образа того, что должно быть и существовать, становиться (претерпевать становление) и разрушаться, упраздняет любую осмысленность репрезентации. Предпоследний этап, перед стиранием - это беспомощная инерция воспоминаний, трансгрессивный автоповтор и автореферент: средство продолжает функционировать, даже когда теряет заданные «значимостью», то есть требованиями референтной группы, параметры. Та скорбь, изображаемая предвкушающей Зрелище (Затмения) богемой, всего лишь следствие их унифицированной детерминации: их инертный алгоритм заключает в обострении, экспрессивной подаче любого материала, будь то человеческие чувства или произведения так называемых искусств.

Укажем ещё один аспект контаминированности, конфликта процессов продуцирования информации и стирания. Вопреки тому, что Радикальный Субъект внеположен Традиции, его оформлением является сакральный порядок, как и эстетический, так и умозрительный. Между тем, как «обыкновенные» средства массовой информации превращаются в генератор «хлама», актуальную характеристику происходящего даёт эксгумированный труп, сохраняющий память о «делах давно минувших дней». Его фамилия - Голем, это раввин, «интересующийся» происходящим постольку, поскольку ему известны все вероятные, но не предусматриваемые в якобы современной ему европейской культуре, сценарии. Сознание того, что он будет одним из немногичленных, поддающихся воскрешению, не прилагая к тому особых усилий, - в финальных кадрах, когда статисты и исполнители второстепенных ролей выходят / входят из / в Геенну, он не фигурирует. определяет его безразличие. Это существо, уже не вполне являющееся человеком, знает, что повлять каким либо образом на происходящее, как бы он ни относился к нему, он не в силах. Против того, инспектор полиции (Ян МакНейс) до последнего не желает признать, что его расследование и прочие инициативы, как ни были бы близки к традиционной сотериологии, - иллюзия беспомощных, спасительная для психики западного индивида, но не соответствующая ситуации в тотальной реальности.


Подчеркнём, что эти существа и механизмы даже не помышляют о каком-либо спасении. Подспудно они подталкивают радикального субъекта к тому, чтобы стереть их как можно быстрее, как совершенно бесполезный хлам; хотя РС никуда не торопится, оттягивая прощание с бытием до Затмения, знаменующего собой исчезновение «освещающего бытие ума».

Мы подводим вас к той мысли, что в этом мире уже остаётся крайне мало вещей, слов, событий, которые имеют смысл и значение достаточное для того, чтобы вос-становить их после непредотвратимого и неизбежного стирания, у-ничтожения. Несмотря на то, что режиссёр и оператор фильма испытывают трогательные, сентиментальные симпатии к обыденному, и передают это сочувствие своим персонажам. Сочувствие к метрополии, в которой остаётся всё меньше форм, способных вместить в себя смыслы, и они, крайне немногочисленные провожают его. Статуарное множество, послушно следующее инструкциям агентов Радикального Субъекта, наконец-то освобождается от ежемгновенной обязанности перед коллективным бессознательным, которое на Западе давно уже поглощено функциональностью.

Мы видим, как лица лишь слегка затрагивает недоумение. Никакого обезображивающего страдания или сладострастного восхищения чужим, да и собственным, исчезновением. Это и есть высшей степени реализм, полное совпадение последовательности и формы, ибо, что совершенно очевидно, современный, расщеплённый и опустошённый в ситуации, когда смысл раскрывается, развёртывается синхронно с предельной энтропией, исчезновением сущего, он не успевает, а вернее говоря, не может по-настоящему ни удивиться, ни испугаться, ни обрадоваться.

Остаётся добавить вот что. к вопросу Дмитрия Ефремова о соотнесении деятельности Радикально Субъекта с космической периодизацией днями и ночами Брахмы.

Когда наступает ночь Брахмы, обитатели высших планет, к которым относятся Солнце и Луна, и живые существа, населяющие планетную систему Мартьялока (Землю), а также низшие планеты вселенной, погружаются в воды потопа. В течение этого времени ни одно живое существо, ни одна форма жизни не находится в проявленном состоянии, хотя их духовное существование продолжается. Это непроявленное состояние бытия именуется авьяктой. В конце жизни Брахмы, когда гибнет вся вселенная, также наступает период авьякты. Однако помимо этих двух непроявленных состояний бытия существует иная непроявленная природа - духовная атмосфера, или духовное небо, со множеством планет, которые существуют вечно и не прекращают своего существования, даже когда в конце жизни Брахмы все планеты внутри этой материальной вселенной уничтожаются. Материальный мир состоит из множества материальных вселенных, каждой из которых управляет свой Брахма. Все космическое мироздание, находящееся в ведении различных Брахм, составляет только одну четверть энергии Господа (экапад-вибхути), и эта энергия называется низшей. Духовная природа, неподвластная Брахме, называется трипад-вибхути (она составляет три четверти энергии Господа). Это - высшая энергия, пара-пракрити.

Следует понимать, что проявление современного нам западного мира, исчезающего на глазах зрителей «Девяти жизней Томаса Каца», не является ни Ночью, ни, ем более, Днём Брахмы. Это эфемерность, достигшая предела совершенства, когда Сущее и Бытие, уже не имеют ни смысла, ни значения для человека тварного, равно как и для существ, всему человеческому внеположных. Эмпирика, данное в ощущениях, становиться той пустотой, о которой говорит безумный проповедник Двоичной системы, перед своим исчезновением:
ОТПУСТИТЕ ПУСТОТУ!
В настоящее время
ничто
единственное из того
что стремится стать подлинным
это благое намерение
до сих пор встречает понимание крайне немногих
эту ситуацию необходимо исправить
чем мы и занимаемся.

Гений

“Связь между текстами, вероятно,

приблизительно следующая.

200-150 лет назад, как заметил в

“Что делать?” В.Т. Третьяков

(с ним тоже есть связь), в России

(например) было 100 писателей,

из них 20 - гении. Теперь процент

писателей в популяции неудержимо

(по часам) растёт, процент же гениев,

напротив, стремится к нулю”.

Николай Миронов.

“Нет ничего бестелесного и вовсе

не имеющего окраски, из чего могло

бы возникнуть нечто иное, за исключением

действительно божественного рода души.

Одному ему подобает лепить и создавать

формы, телу же, как мы и говорим, подобает

только поддаваться лепке, рождаться и

становиться видимым. Роду души

подобает быть незримым и

умопостигаемым, причастным памяти и

умению учитывать чередование четного и нечетного”.

Платон

В античной идиоме современное значение слова[-паразита] “гений” было неприменимо в отношении смертного. Для эллина не существовало человека, не принадлежащего сфере Целого, не субординированного изначальному Первопорядку. Задолго до Сократа греческая философия артикулировала дискурс в перспективе этой субординации, должно разрешить основополагающие для индивида эпохи вопросы, в том числе и о том, как была сотворена вселенная, и о том, насколько несовершенны человеческие притязания на творение. Платон, и последующие за ним, апеллировал к Тихэ - “божественному капризу”, который в его понимании уже не был единичным “случаем”, случайностью, как прежде.

Ницше подчёркивал, что с Платона, и его непосредственного учителя Сократа начался упадок философии, в том смысле, что философия принялась активно вмешиваться в закономерности мироздания и редактировать законопроекты; она становится боязливым “нет” будто бы в единое мгновение ставшем враждебным миру.

Но и Сократ не всегда был тем, что постулируется преподавателем классической филологии Базельского университета.

Давайте рассмотрим этот тезис подробнее.

В понимании эллина любой физиологический или психический процесс был сопряжён в различном отношении с реальностью, описываемой как тотальность, пан, “всё сущее”, т.е. - вселенная (неограничаемая, но, тем не менее, определённая). В отличие от Гераклита, считавшего Космос - существовавшим вне человеческого сознания, “описанию” не поддающегося по определению. Связь между человеческим мироощущением и самим чувственным миром была несоизмеримо более прочна для фиванца, афинянина или уроженца Дельф, чем для индивидов последующих времён, всё чаще повторяющих о своём сомнении в материальном, следуя из ограниченность собственного восприятия.

Античный космос был полон богов - чья иерархия более сложна, чем любое представление в унифицированной форме, переданной в “популярном изложении” мифологии. Что не свидетельствует о том, что имело место быть некое намеренное усложнение, индивид античной эпохи превосходно ориентировался в этой структуре, органически совпадающей его мироощущению. Герметической философии, с присущей ей преднамеренной шифровкой основополагающих, в те времена ещё не существовало (хотя неоплатоники относят к герметическим дисциплинам Пифагора и Платона). В греческом языке (как правило, под древнегреческим языком подразумевается смешанные эолийский, аттический и ионийский диалекты) слово гений отсутствовало вообще, эллину не было ни необходимости, ни произвола наделять какой-либо сверхъестественным качеством самого человека.

Напротив, те философы, которых в энциклопедиях советской эпохи ругали субъективными идеалистами, в отношении смертного, произведённого от смертных же, не состраивали ни малейших иллюзий. Богоравные, или герои, были ниспосланы богами, т.е. зачаты и рождены при условиях экстраординарных, как проекция сверхъестественных, понимании современного человека, сил. С VII века до н.э. а именно, со времён Гомера, обнаруживается последовательное и необратимое увеличение дистанции между божественным, примордиальным миропорядком и той проекцией, которая содержится в мифе. Фигура Героя становится «разменной» в игре сил, скорее - противоестественных, учитывая то, что говорили христианские неоплатоники - сродни credo, quia ineptum [верую, ибо нелепо] Тертуллиана). Значение, значимость “полубога” была вполне уместна в античном представлении о человеке, которое Ницше охарактеризовал как “трагическое”, - не снизошедшее ещё до театральных подмостков, как неопосредствованно данная реальность. Противопоставленная реальному, конфликтующее с ним, - и, реальность отвечает герою взаимностью: она враждебна ему, предаёт его, старается его устранить.

Сократ говорил о себе, что им руководит некое божество, внушая ему те, или иные идеи, уже готовые к выражению и осуществлению. Некоторые интерпретаторы на этом основании считали, что это суждение послужило основным пунктом обвинения Сократа на гражданском суде, - присваивать себе титул богодуховенного могли только жрецы, теурги и “богоравные”, заслужившие вместе с социальными благами статус теологического порядка. Но это крайне несправедливая (и христианская) в отношении эллинов оценка: быть руководимым божеством означало для эллина, ещё не “испорченного” рефлексивной философией и иноземными культами, - быть самим собой, быть заурядным (буквально - не изъятым из типичного) индивидом, неотъемлемым элементом организма.

Как правило, “даймонион” считался “низшим” божеством, не только и не сколько соподчинённым верховному божеству, сколько занимающим строго отведённое ему место и значение (грубо говоря, и некоторое умалчивая - функцию) в иерархии божеств, своим именем, содержащем сущность и значимость, т.е. различного порядка акциденции с объектом [*]. Имя столь многое значило для эллина, потому как служило абсолютизируемым означаемым в системе координат его культуры: нечто подобное заново “открывали” структуралисты в 60-х годах, именно поэтому Деррида беспрестанно обращается к античной идиоме, в которой “негативная теология эллинов есть язык”. Иными словами, отсутствие или отрицание божества вовне, как и внутри вещного / тварного мира замещается именем, которое руководит индивидом, аналогично тому, как agathodaemon (благой демон) или cacodaemon он же, в ряду своих многочисленных коллег Аластор, дух мстительности, злой рок, позднее уже - fatum, в той или иной ситуации влияет на человека.

Теургия, как искусство заклинания, жертвоприношений, ритуальных актов, была сложной методологией “организации пространства” и времени, совершенным управлением реальностью. В настоящее время это искусство, как род (не тип, а именно род) познания, с последующим утверждением божественного миропорядка утерян - трансформации подвергся не столько мир тварный, сколько - индивид. Такие выводы сообщает классическая рефлексивная философия от Сократа до наших дней. В этом же и следует усматривать мотивы обвинения Сократа в “непочтительном отношении к богам”, - афиняне усматривали в его учении опасный для всей античной культуры антропоцентризм. Но катастрофический механизм уже был запущен.

Сократ, благодаря собственному “благоразумию” (часто переводимое в диалогах Платона как “разумность” соответствует также «сдержанности») по собственному разумению, см. ниже о “нус”) стал отцом метафизики - того, к чему обязывалась стремиться вся европейская философия, не задумываясь о перспективах оказаться в вечном противоречии строго скроенному и размеренному миру. Вместе с последовательной апофатикой и метафизикой эллин узнал и “невроз диалектики”, которого не смог преодолеть. Эллину были известны множества не нуждающихся в подтверждении своего присутствия / существования богов (и их имён. “Теодицея не была дисциплиной греков, ибо со-творение мира не было делом богов” - Ницше), и он не представлял себе, что за вероятным положительным утверждением может следовать отрицательное. И тогда случилось то, о чём писал Платон спустя долгое время после казни учителя: … и пестовавший нас даймон прекратил свои заботы… [**]

“Поздний” Платон уже опасался поднимать тему справедливости божественного миропорядка в отношении человека, напротив, “Государство” и “Законы”, с их зачастую нескрываемой мизантропией и пессимизмом, вероятно, были суровым самоистязанием мыслителя, внезапно осознавшего, насколько тщетны попытки привнести в Целое, как высшую категорию и онтологический порядок значимость человека. Отсюда - пренебрежительный тон в отношении реципиента-ученика: в Законах v.X (Х903с) читаем - “ты и не замечаешь, что всё возникло, возникает и возникнет ради всего в целом, с тем, чтобы осуществилось присущее жизни целого блаженное бытие, и бытие это возникает не ради тебя, но, напротив - ты ради него”. Ранее Платон себе такового не позволял, большая часть его диалогов повествует устами собеседников о том, как достичь блага человеку - и ключевое слово с этой фразе было последним.

Ренессанс сотворил Платону культ: и менее всего платоников Возрождения интересовал Платон-мизантроп, Платон-пессимист. Преисполненной лучших надежд эпохе не нужен был суровый старик, порицающий подражательные искусства (возрожденцы другими не занимались), в том числе поэзию, и ратующий за рабовладение. К слову о рабах и господах: вероятно, Платон задолго до Ницше подозревал, что нигилизм суть господство рабов, охлократия суть власть нигилистическая, но было уже поздно что-либо менять. И Ницше ревновал Платона к этой догадке, пеняя ему тем, что Платон осознал это слишком поздно.

Ренессанс же подсказал нам весьма важный компонент дефиниции Гения: именно в эпоху кватроченто, позднего средневековья, плавно, почти незаметно, перешедшего в Возрождение (крайне неравномерно по Европе) была выражена идея, что гений - человек, обладающий всеми необходимыми, и превышающими спектр необходимости знаниями и навыками. Применительно к античной идиоме, это может быть выражено, как наиболее “оперативная” связь с даймоном, посредством которого индивид включался в сложную иерархию (множественность) божеств. Абсолютная проницаемость реальности, понимание происходящих процессов именовалось “сутью вещей” гением (слово daemon к тому времени окончательно слилось с дьявольщиной и было табуировано). До XIX века, с его открытиями в области физиологии и психики, человеческий гений не воспринимался в какой-либо противоестественности или полярным различием с окружающей средой.

Напротив, “гениальность”, уже переставшая быть ещё и одухотворённостью, была более, чем уместна. европейская культура как никогда раннее нуждалась в интенсивной централизации. Во второй половине XIX века произошли две разлагающие основы культуры трансформации: резко снизились критерии эстетики (появилась невзыскательная публика, обладающая очень средним уровнем образования), с беспрестанным “взрывным” ростом потребностей обыденного порядка, - индивид-европеец становится требователен в сфере пищеварительного тракта, и не восприимчив к какому-либо крупному масштабу, ни к третьему измерению. Это отразилось, например, на изобразительном искусстве, - завершается “мода” на панорамы, а из пейзажей мало-помалу исчезает перспектива, “мир прекрасного” становится плоским уже буквально.

Известно, что замкнутого в предельно суженной сфере своих интересов и нужд индивида проще контролировать, коль скоро он не способен к автономной координации и субординации. Отсутствие целостности, Единого (большего во множественности, чем сумма частного) сказалось как необходимость утверждения ежемгновенных контроля, принуждения и подавления, таковой и был вскоре реализован на практике.

Остаётся дополнить всё это следующим:

Античный Ум (нус) менее всего был схож с европейским и даже не латинянским, хотя и пытавшемся наследовать греческому Уму, Ratio. Классическая филология, не могла не съязвить, что от “нус” произведено слово nousophoros [т.е. болезненный] - эта шутка дорого обошлась философии, время от времени стыдящейся “болезненного ума” (ср. анекдотам Шестова о Фалесе и фракиянке). Разумность латинян была во многом сопряжена с экономией; причиной тому было беспрестанное пространственное расширение знания, которое ничем не укрепляло органический политеизм римлян, напротив, по мере развития транснациональных связей привносило в их культ многочисленные новые влияния, не способные ник симбиозу, ни к индифферентному со-существованию. Внешне это напоминало эклектический, потому что и многоязычный, политеизм, который нуждался в постоянном контроле, регуляции и принуждении (когда возникали межконфессиональные конфликты).

В экономических и политических соображениях его было решено “спрессовать” под именем религии, что изрядно сократило культ в качестве. Вместо genius loci - “гения места”, образующего в числе многих подобных себе (и в различии / разделении), - множественность, присущую античной идиоме per se. В итоге римляне получили массивный, шаткий, как и все колоссы, хрупкий, как и всё “твёрдое”, но не гибкое, конструкт: боги, посредством жрецов, всё менее сведущих в теургии, но всё более - в экономии, “соглашались” сотрудничать. Малейшее нарушение государственности, как строгой структуры, начало влиять катастрофическим образом на религию. Именно поэтому реставрационные инициативы Флавия Юлиана II потому и потерпели поражение, - из античной культуры был изъят фундамент, во всех трёх геометрических измерениях.

В итоге мы можем заключить, что в современных условиях различного порядка рождение и проявление гения невозможно. Нет элементарных унифицированных представлений о реальности: всё подлежит сомнению, все процессы - экспотенциальность, множащаяся многократно за счёт интерпретации. Нет даже локализованных замкнутых структур, которые характеризовались бы средоточием стихийной и упорядоченной мыслью творца энергии; мы не располагаем ничем, что содержало бы genius loci, - в настоящее время любой ландшафт, более или менее соответствующий критериям “одухотворённого”. Мгновенно становится объектом пристального, недвусмысленно экономически координированного внимания. Sic, культурный ландшафт современного мира строго детерминирован утилитарным схемами, которые проще всего назвать или - “туристической зоной” или просто обыкновенным, однополярным этически и ли культурно celebritates (публичным местом).

Примечания.

_________________________________

[*] - Ямвлих. О египетских мистериях / Пер. с древнегреч., вступительная статья Л. Ю. Лукомского. Комментарии Р. В. Светлова и Л. Ю. Лукомского.– М.: Изд-во АО Х. Г.С. , 1995.– 288 с. (перевод И.Ю. Мельниковой [Алетейя 2004].

Из предисловия: “Порфирий в своем Введении (к философии Аристотеля - прим. моё) рассматривает так называемые пять родов сказуемого, а в действительности - просто термины, употребляемые при логическом делении и определении. Вот эти термины: род, вид, видовое отличие, собственный признак и случайное свойство . Все они имеют значение лишь в связи с некоей схемой разделения. Тогда в ней можно различить подлежащее делению целое (род), подчиненные члены деления (виды), признаки или группы признаков, на основании которых образован каждый вид (видовые отличия), и признаки, не входящие в определение, но свойственные либо всем индивидам данного вида (собственные признаки), либо некоторым из них (случайные свойства). Особого внимания заслуживают собственные признаки - ведь это те самые особенности, о которых в применении к лучшим родам спрашивает Порфирий в своем письме к Анебону, послужившем поводом для настоящей книги Ямвлиха”.

[**] - в том диалоге (”Законы”) Платон излагает также эволюционную теорию, которая редуцирует этический компонент к диалогам более ранним: Итак, когда принявший нас в свои руки и пестовавший нас даймон прекратил свои заботы, многие животные, по природе своей свирепые, одичали и стали хватать людей, сделавшихся слабыми и беспомощными; вдобавок, первое время люди не владели еще искусствами, естественного питания уже не хватало, а добыть они его не умели, ибо раньше их к этому не побуждала необходимость. Все это ввергло их в великое затруднение. Поэтому-то, согласно древнему преданию, от богов нам были дарованы вместе с необходимыми поучениями и наставлениями: огонь - Прометеем, искусства - Гефестом… семена и растения - другими богами. И все, что устраивает и упорядочивает человеческую жизнь родилось из этого: ибо, когда прекратилась, как было сказано, забота богов о людях, им пришлось самим думать о своем образе жизни и заботиться о себе, подобно целому космосу, подражая и следуя которому мы постоянно - в одно время так, а в другое иначе - живем и взращиваемся.

[***] Религии занимают промежуточное положение между холистским ансамблем языка Традиции и, собственно говоря, полным отказом от языка Традиции (в пользу языка современности). Может показаться, что религия - это и есть Традиция. На самом деле это не так. “Религия”, religio - специфически латинский термин. В греческом языке его не существует, в русском он появляется относительно недавно, когда полным ходом шло озападнивание, окатоличивание новообрядческой церкви. Существует несколько предположений о происхождении и буквальном значении этого термина. Наиболее распространенное: “религия” - это “связь”. Предполагается, что существует некоторый профанический комплекс имманентного мира (в этом уже есть определенный шаг в сторону языка современности), но есть и сакральный, высший мир. Так вот, религия - это то, что связывает сакральное с профаническим. <…> Подробнее этот тезис развит в книге А.Дугина “Эволюция парадигмальных оснований науки”, диссертация, М., 2000. В этой работе вводится модель трех сверхобобщающих парадигм - сферы, луча и отрезка. Парадигма сферы описывает холизм, полноценный язык Традиции. Парадигма луча - религии Откровения, креационистские модели, традиции авраамического происхождения. К ним, собственно, и относится область религии и языка религии. И наконец, парадигма отрезка является языком современности. См. также “Метафизика Благой Вести” в “Абсолютная Родина”, М., 1999. Александр Дугин.

============================================

А вот так мы отмечаем События трагического характера.

Они говорят - уголовное дело, Мы говорим - τά μεάλα μυστήρια.

В XVII главе книги “Об упадке Оракулов” Плутарх излагает безусловно достоверное для Эллина, как μάλιστα μετέχει του θείου ό άνθρωπος (наиболее причастному к божественному миропорядку), предание. Во времена царствования императора Тиберия из Пелопоннеса (Эллада) в Imperium Romanum курсировала вдоль побережья трирема с товарами, и при полном экипаже. Когда он проходил мимо острова Паксос, с берега кто-то окликнул египтянина Фармуза, кормчего корабля. Тот отозвался, и неизвестный голос велел ему, чтобы тот, когда корабль будут проходить другой остров - Палодес, возвестил там, что «умер великий бог Пан». Кормчий так и сделал, и со стороны Палодеса до него тут же донеслись траурные причитания и стенания, о чём позже слагали элегии и скорбные эподы.

ВЕЛИКИЙ БОГ ПАН УМЕР! - провозглашаем мы, прочтя это известие, благодаря Владимиру Игоревичу Карпцу. Порядок сакрального низвергнут, говорим мы, ερρει τά θεϊα, и да будут преданы проклятью и наказанию самим Бытием и Временем те, кто считает, что умершие боги не подлежат имманентному воскрешению.

Показательно, что в этот раз, когда бог был воплощён в Русском человеке, его убили люди: одной крови с политическим бастардом и социальными нечистотами. Подобно Гелиогабалу тело воплощения было представлено в наиболее отвратительном современной рафинированой, нормативной эстетике - виде. Обезображенный труп, с содранной кожей, Гелиогабала был затолкнут в канализационный люк. Впрочем, Ache сообщает минорное уточнение - канализационных люков тогда не было, он был просто сброшен в канаву (канал) с нечистотами (если нам не изменяет память). Заглядываем в “Гелиогабала” в переводе Н.Притузовой.

“Вдоволь насытившись видом двух обнажённых искромсаных тел, демонстрирующих все свои органы, вплоть до самых тайных, отряд пытается запихнуть тело Гелиогабала в первое же встреченное сливное отверстие для сточных вод. Но как бы тонок он ни был, он ещё достаточно широк для него. Надо принимать меры.”

“На основании показаний древних авторов мы можем заключить, что некоторые водостоки были открытые, что многие из них закрывались сводом уже гораздо позже, и что устья бывали иногда очень больших размеров.”

Обезображенный труп аватары будет поспешно, стыдливо, обёрнут полиэтиленом и предан огню. О, им никогда не простят, что не ведали они, что сотворяли, - развеявшийся дым от труб крематория, и развеянный пепел отравит их почву, в которую они вросли телами и умами. Это асфальт, это брусчатка окованных узами Индустрии улиц, послушно оберегающих это мелкопаскудное стадо человечества от вторжения хтонических богов. Все, кто участвовал в этом преступлении, - убийстве бога, - БУДУТ НАКАЗАНЫ, как и ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ, подспудно и очевидно, explicite и implicite, соучаствовавшие в этом и субординированые этому.

2008-05-11 01:20:00

Комментарий от PTPHRS на возражение о т.н. “эстетизации насилия”,

Дело в том, что там не подразумеваются некие диффенцированные категории населения в связи с профессиональной спецификой. Подразумевается весь дисциплинарный диспозитив, со всеми присущими ему аппаратами КПП (надеюсь, тебе не требуется дескрипция аббревиатуры), нормирующими дивида технологиями, включая массмедиа, которое тут же начинает эксплуатировать архетипические аспекты мышления (сродни: Государственная Пресса: А-а-а, он изверг, он - зло-о! Убить нельзя помиловать! [нелепые аргументы, будто Леший успел завалить шальной пулей десяток человек... при задержании в лучшем случае]; Оппозиция: А-а-аа, сатрапы, ироды, погубили мученника за веру![какие-нибудь нелепые аргументы, напр., дешёвая иконка Николая Угодника в лесной избушке, якобы там найденная операми]). Дисциплинарным институтам и инстанциям КПП [Контроль - Принуждение - Подавление: основные функциональные процессы Дисциплинарного Диспозитива, сопряжённые, "спаянные" между собой] присуще также использовать “подставных лиц”, которые в различных оптиках предстают то героями, то подонками. А мы утверждаем, что вне зависимости от обличения они будут накананы, за то, что они такие, какие есть, вина здесь ни причём. Конечно же, тебе известно, что слово «обличение», как и «личность» произошли от корневого слова «личина», т.е. маска, нечто поверхностное. Обличить - в настоящее время диаметрально изменило своё исходное значение: обличить - означает «надеть», «натянуть» маску какой-то подозрительной, а то и опасной, «личности», неизвестной человеку традиционному.

Что касается тезиса “без_вины_виноватые”, то, ни для кого не секрет, что современная юрисдикция (вкупе с национальными и политическими особенностями государства, где система правосудия осуществляется) не име5ет ничего общего с порядком сакрального. Sub specie традиционализма современный нормальный / нормированный дивид (человек) в лучшем случае труп ходячий, в худшем - завистливая, мстительная, алчная мразь; и современная т.н. “власть”, которая по существу - просто “отпрыски” своего времени и конституированного в нём Дис.Дис., содержит в себе весь ассортимент типических для современного дивида заболеваний (психических). Именно поэтому неприменимо слово “иерархия” в отношении двуногого скота, порождённого “церебральным ящуром”, - они останутся скотом, даже если будут 100%-но легитимны как “олицетворения власти”. Это не та иерархия, которую подразумеваю я во всём, и приветствую любое, даже самоубийственное нарушение “порядка шудр”, но не в пользу какого-то убогого частного тщеславия, но в пользу порядка сакрального. БОЛЬШЕ ЛЕШИХ, одним словом.

Пикрандом

До субботнего вечера реквестируются только прошлогодние тексты. Ведь напечатать можно лишь то, что уже когда-то сочинил, а прочесть - только то, что уже неоднократно прочитывал.

Пата <сказал>: В ХХ веке приснились три важные вещи:
Фундаментальная онтология, Лагеря и Атомная бомба.

Такие дела.
К.В <не говорил>.

Что такое бессонница?
Вопрос риторический: я слишком хорошо знаю ответ.
Это страх и вслушивание всю ночь в тяжелый и
неотвратимый бой курантов, это попытка
бессильными чарами унять одышку, это тяжесть тела,
вертящегося с боку на бок, это стискивание век, это
состояние бреда, а вовсе не яви, это чтение вслух
давным-давно заученных строк, это чувство вины
за то, что бодрствуешь, когда другие спят, это
желание и невозможность забыться, это ужас оттого,
что жив и опять продолжаешь жить, это неверное утро.
А что такое старость?
Это ужас пребывания в теле, которое отказывает день
за днем, это бессонница, которая меряется
десятилетиями, а не стальными стрелками часов, это
груз морей и пирамид, древних библиотек и
династий, зорь, которые видел еще Адам, это
безвыходное сознание, что приговорен к своим рукам
и ногам, своему опостылевшему голосу, к звуку
имени, к рутине воспоминаний, к испанскому,
которому так и не научился, и ностальгии по
латинскому, которого никогда не знал, к желанию
и невозможности оборвать все это разом, к тому,
что жив и опять продолжаешь жить.

Борхес. “Два лика бессонницы” из кн. “Тайнопись”

Историю последних трёх веков можно рассматривать, как переменные фазы самого человеческого бытия: Бодрствование, Предсонье, Сон, Пред-явье и… Не-пробуждение больше никогда. Изредка случались чудесные воскрешение, но, скорее, вопреки [иногда даже циклически замкнутым] процессам Б, ПС, С, ПБ, и так далее.
Первая половина XIX века была очевидным бодрствованием. Это пятидесятилетие можно назвать “будним днём”, даже начавшимся преждевременно – в 1789-м году. До рассвета. Великая Французская Революция катализировала мощный процесс трансформации, тотального преображения европейского ландшафта, для одних; и чудовищной катастрофой, безвременной гибелью и невосполнимой потерей.. Именно Революцию сделала возможным феномен Наполеона, своими завоеваниями доказавшего, что геополитические “единичности”, суверенные государства, способны к глобальной консолидации. Зарождается то, что в современной терминологии именуется “мондиализмом”.

В России пробуждение, несмотря на смену часовых поясов, состоялось немногим позже: если героические демарши Суворова остались локализующими инициативами, средством фрагментарного влияния на политику европейских государств со стороны России, то активное участие русской армии в масштабных операциях первого десятилетия XIX века показывали, что Россия способна утверждать континентальное господство. Территориальное экстенсивное развитие вскоре охватило весь “славянский мир”, что вызвало массированное протестное движение. Интересные исторические параллели – в 1830-м году происходит восстание в Польше, нашедшее отклик в среде либеральной интеллигенции; ситуация повторится уже в советскую эпоху, уже и в Венгрии, Чехословакии. Культура вообще неровно дышала в эпохи интенсивного политического противостояния: в самой России общество расколото на западников и славянофилов. В периодистории, получивший названии “николаевская реакция” происходит – впервые в России – модификация аппарата Власти, разделившая общество на государственников и оппозицию.

“Аракчеевщина”, военные поселения и каторга, первые “узники совести” (с 1825-го), и всё – запечатлено в подлинности; эту эпоху практически не коснулась фальсификация и демистификация, если не считать легендарных сплетен о “воскресшем” Александре I-м, гоголевский гротеск, и в целом – литературу, с самого своего появления заявившей о своих критических воззрениях на действительность.

Философия подверглась фундаментальной трансформации благодаря Гегелю: в тени германского гения творили м западники, и славянофилы, регулярно обращаясь к “Феноменологии духа”, как раннее схоласты апеллировали к “Сумме” св. Фомы и Священному Писанию. Тогда же, задолго до лекций Александра Кожева, возникла идея о Гегеле как “сверхфилософе”, достигшем совершенного знания действительности; по происхождению – русский, Кожев, что вполне вероятно, извлёк эту идею из массы гегельянской и неогегельянской литературы, пользовавшейся успехом у русской интеллигенции.
К середине XIX столетия фазис активного бодрствования логически сменился “предсоньем” – усталостью от своего века, как выразился бы поэт. Правление Александра II и следующего за ним были эпохой монотонной инерции – хотя в мировой истории происходило множество трагических событий: Русско-турецкая война, не прекращается череда кавказских конфликтов, отмена крепостного права; во Франции предпринимались попытки вторично учинить 1789-й, завершающиеся усилением государственного контроля и подавления; германские княжества то заключают союзы, то расторгают их; внимание Европы сосредоточено на сербском вопросе, ибо – кто владеет Балканами – тот владеет миром.

Литература в России переживает кризис среднего возраста, в том смысле, что все болезненные вопросы общества сконцентрировались в ней, раннее знакомой лишь с внешним подавлением в лицах николаевских цензоров. Теперь же “поздний” Гоголь и исстрадавшийся на каторге Достоевский провозгласили: русскому нельзя писать без боли.

Боль пробуждает. И мгновенный болевой шок - прекращает монотонные длительные страдания, тупую непреходящую боль [общества], а в иных ситуациях - навсегда.

Или даже так: нельзя с болью – не писать. Исповедальное повествование в русской литературе впервые синтезируется с нравственной проповедью, что послужило, во-первых, целому цеху философов, занятых этическими проблемами (чем только и может заниматься усталый человек, если не этикой?), во-вторых, инициировало масштабное движение в обществе: отныне каждый образованный человек должен был “примкнуть” к “группировкам” [по]читателей определённых авторов.
В самой литературной среде к завершению фазы предсонья, не только в России, но и во Франции, происходит сложная дифференциация: группы литераторов организуются и распадаются, но фиксируются в истории литературы всего несколько имён, только по недоразумению приписанных к каким-то группам: так было с Рембо и Лотреамоном. Феномен довольно-таки курьёзный: если соблюдать хронологическую последовательность, то символизм в России просуществовал в форме “общественного явления” ещё меньше, чем исчезший, как реликтовый тип, австрийский экспрессионизм – чуть дольше семи лет. То же самое следовало бы сказать о явлении “decadence” – таковое было занесено в Россию вместе с сочинениями Шопенгауэра, Ницше, Уайльда, поэзией Бодлера и Верлена, позже – Малларме, рисунками Обри Бердслея, и очеь скоро было разложено на компоненты, непропорционально и с условной последовательностью развиваемые русскими литераторами: Розанов (”вившийся” вокруг символизма, находящий в нём материал для своих философских изысканий, для своей filoque) и Мережковский занялись религией, мистикой и эсхатологией; Брюсов и Бальмонт – эстетикой.
“Коллежский асессор, пишущий сочинения”, Розанов несколько раз замечал, что литература ввергает общество в “ленный морок”, гипнотизируя и убаюкивая мысль. Иногда будоража её, расталкивая дерзкими выкриками, но – только затем, что бы вновь “усыпить”, ведь напуганный ребёнок быстрее засыпает (опытные родители это знают, рассказывая своим чадам на ночь макабрические притчи). Начало ХХ века можно было бы охарактеризовать как летаргию разума, коллективного [само]сознания, порождающую… И породившую. Монструозный ландшафт Первой Мировой, населённый демоническими персонажами, ландшафт Революции и Гражданской, где свирепствовали первобытные нелюди Андреева, Платонова, “Каиново племя” Волошина и другие диковинные типы. И здесь началось самое интересное: одни интерпретаторы расценивают эпоху, о-пределяемую Мировыми Войнами как начало подлинной истории человечества, до того времени, будто бы, пребывавшего в юношеской рассредоточенности, в неведении о своём бессознательном, стало быть и не вполне адекватно воспринимающим сознание.

Карл Густав Юнг утверждал, что утверждение национал-социализма, милитаристская политика и последующая за ней Вторая Мировая не была для него тайной, потому что ему были ведомы сны своих соотечественников. Поздняя интерпретация была склонная мистифицировать действительность той эпохи, оценивая её как “фазу быстрого сна” с калейдоскопической сменой ситуаций, инсценировок, ландшафтов и персонажей. “В стальных грозах” Юнгера и “Олимпия” Рифеншталь, “Доктор Фаустус” Томаса Манна и “Улисс” Джойса, эпатажные перфомансы Дада и “литературно-художественные аттракционы” п/у Бретона, психоанализ и экзистенциализм - уже своим современникам они казались воплощением ирреального, превосходящего действительность, и, конечно же, иррационального. Массированное наступление критики Гегеля происходило под резонно-вопросительным девизом: Всё ли действительное должно быть – разумным? Иначе говоря, в первую половину ХХ века был низвергнут философский императив – Гибрис не может быть лучшим, чем разум, безрассудство во многом нравственнее “невосприимчивой и бесчувственной” рассудочности, породившей фашизм, тоталитарную государственность, институты контроля и подавления, и другие феномены – немыслимые для человека прошлых эпох, убеждённых в благой сущности разума.

До сих пор Историю пер. половины ХХ века принято описывать в форме чередующихся литературных приёмов: от гротескной сатиры до выспренних гипербол. Фуко как-то раз (я даже знаю, в чём это “как-то” - Dits et ecrits, t.I, стр., как ни странно, 666-я) посетовал, что существует математика для философов, биология для философов, ну и точно так же — история для философов. Для философов история — это своего рода огромная и обширная непрерывность, где перемешаны свобода индивидов и экономические или социальные детерминации. И как только дотрагиваются до какой-либо из этих великих тем — непрерывность, действительное отправление человеческой свободы, сочленение индивидуальной свободы с социальными детерминациями, как только дотрагиваются до одного из этих великих мифов— тотчас же этими добропорядочными людьми поднимается крик о том, что вот, мол, посягают на неприкосновенность истории или убивают ее. К этому энергичному возражению против мистификации, ведь “непрерывность” в данном случае соотносится со структурированными категориями “целого”, “единого”, “тождества”, каждая из которых претерпела тотальную трансформацию от Платона до Гегеля, и до Делёза включительно, следует добавить: существует ещё и история для литературы, и литература (чуть не оговорился – беллетристика) для Историков.

Не возникает сомнений, что литература первой начала мистифицировать Историю, привнося в неё эстетический компонент, а так же – аспект экономический; писать “иконографию” исторических персонажей оказывается гораздо более выгодным, чем, собственно, исследование истории, конспектируемое со всеми подробностями. Массовый читатель никогда не ценил подобного рода усердие: скрупулёзная фактология и соблюдение последовательности против художественной эффектности всегда претили потребителям. О том замечает, и возвращается неоднократно к этой теме Й. Хейзинга в своих “Статьях по истории культуры” [Homo Ludens; Статьи по истории культуры. / Пер., сост. и Х 35 вступ. ст. Д.В. Сильвестрова; Коммент. Д. Э. Харитоновича -М.: Прогресс - Традиция, 1997].
И всё же…

Литература, предпочитающая сообщать необходимые впечатления, добросовестно представлять своё виденье эпохи, заслуживает пристального интереса. Несмотря на то, что слово “виденье” не выделено ни bold, ни курсивом, в предыдущей фразе оно ключевое: немногим авторам удаётся передать в слове образы визуальные, достаточно чёткие, или, по крайней мере, достаточно яркие, что бы затронуть мысль читателя, увлечь его геометрической изощрённостью или пестротой. Это удавалось Алексею Ремизову, одному из последних русских визионеров в первой пост-революционной иммигрантской волне. Ни до него, ни после “русская литература зарубежья” (мне видится в этом словосочетании оксюморон) не порождала ничего подобного. Сочинитель сказок (”Лимонарь“) и автор рукописных книг с собственными иллюстрациями (”Пляс Иродиады“) создал обширный цикл воспоминаний о своём времени и современниках; взаимосвязь между его книгами того же характера, что и у книг Павича – они “просматриваются” на манер калейдоскопического сна. Sic, “Подстриженными глазами” и “Взвихренную Русь” по редакторскому наитию издали в одном томе, интуиция, что с ней случается редко не подвела: книгу можно прочесть “нелинейным” способом, распределив печатные листы на манер “Игры в классики”. Притом, что материал книги достаточно разнообразен, первая повествует о наблюдениях за Миром близорукого ребёнка, по недосмотру родителей не знакомого до десяти лет с очками, вторая – о буднях уже зрелого человека, живущего в пост-революционной Москве. И ощущение сна, почти летаргического, но не мертвенного, парадоксальным образом совмещающего безмятежность с интенсивным развитием событий, за гранью страха, отчаянья и апатии, невозмутимости.

За шеренгой унылых, безрадостных иммигрантов Ремизов только “егозил”, озорничал, вероятно, поэтому его сомнамбулическую прозу не удостаивают вниманием респектабельные хрестоматии. Иммигрант должен быть угрюм, в прозе немногословен и склонен к моралистике. Ничего подобного нет в творчестве Алексея Михайловича: когда кругом клянут большевиков, он вспоминает своих покойных благодетелей (среди которых был, к слову, и Василий Розанов); нищету первых лет советской эпохи переживал в духе персонажей народных притч – без уныния, в то время, как иные чувствовали себя обездоленными, опустощёнными. Напрасно ли, или нет вытеснен Ремизов своими же коллегами Ходасевичем, Зайцевым и Пришвиным, в сущности, неважно: гораздо печальнее тот факт, что сочинения Ремизова практически недоступны в сети, в том числе и в “крупных” библиотеках. “Выбрасываются” изредка фрагменты и избранные работы, в силу чего составить целостный портрет Автора не удаётся. К счастью, мы можем обнаружить кое-что интересное: Мартын Задека. Ремизов заимствовал этого персонажа из XVIII века, лицо заведомо не-вымышленное. Известный толкователь снов и прорицатель, оставивший после себя не-авторизованный “Сонник“, корпус конспектов самых нетривиальных снов. В настоящее время, по моим данным, этот литературный памятник считается утраченным, но, судя по всему, Ремизов был счастливым обладателем такового. И не был бы Ремизовым, если бы просто переписал этот сонник на адаптированном к состоянию времени языке; но он был самим собой, и сочинил всё заново. Так было честнее по отношению к современникам, всё чаще засыпающих без сна, проваливаясь в бесчувствие на несколько часов, или тут же забывая, что промелькнуло на скорости шестнадцать кадров в секунду в “быстрой фазе”.
Предисловие к “Мартыну Задеке” было следующим:

А снится каждому сообразно с его представлением о загробной жизни, пока не исчерпается все содержание веры и тогда душа человека искрой летит в океан. А кто никак не связан с “небом”, продолжает “штопать чулки” или раскладывать слова, вообще заниматься делом свой жизни…
Есть сны календарные: предсказывают погоду. О ясной погоде я ничего не скажу, но о дожде и снеге это мне открыто. Смешно сказать: всякий раз мне снится наш ученый испанист и критик-философ В.К. Мочульский. И мне не надо обзаводится никакими мозолями и никакой ломотой - без них, как по барометру скажу: по Мочульскому - дождь…
Классическое “гуано” по всем сонникам верные “деньги”. По-русски это понятно: слово “гуано” санскритское, означает “добро”, как имущество. А ведь случается и так: снится, ногой попал в кучу или мазнешься, а на утро не только никаких денег, а счет тебе подают, газовый или электрический, изволь платить. Вот тебе и “гуано”! Тоже и с деньгами: деньги - серебро - слезы и, кажется, кроме неприятности, ничего не жду, а хвать - чек на тысячу франков. Вот тебе и раз!..
Есть сны сухие и клейкие. Сухие исчезают при первом оклике, даже при первой мысли о пробуждении. А клейкие, они как всадились и крепко, по крайней мере до вечера, никакая сутолока их не развеет. И под ними ходит человек, тычится или весь день горит в тоске…
[Алексей Михайлович Ремизов. "Мартын Задека. Сонник". Париж, 1954.]

Вот такая метеорологическая сводка с аргументами скатологической сущности капитала.
На самом деле, это не первый “сновидческий” корпус текстов Ремизова. Первым был “Бедовая доля” (1936), не поддающийся переводу на другие языки (см выше, о “Вавилонской башне”); и не только из-за анахронического, “аввакумовского” языка. С обилием “ятей” (Semagic не отображает символ особой гарнитуры, в нижеприведённом фрагменте пришлось заменить его куцей современно “е”), аккуратно проставленными над “I” точками и непременным “Ъ” к окончанию. Перевод невозможен, потому что сами подобранные сны – те, что не классифицированы в “Мартыне Задеке”: это сны славянские, укоренённые в славянском самосознании. Специфическая славянская мифология нередко “не состыкуется” с западными методиками интерпретации – где Юнг различал мельтешню архетипов, Эренфельс – примерно то же самое, но уже под наименованием “Гештальт”, иные – эйдетические представления различного масштаба, Ремизов видит только потешное зрелище, появление скоморохов на ярмарке. “Разгадывать” подобные спектакли – занятие неблагодарное, но, если желающие найдутся, могут попробовать:

Я лежалъ, прикованный къ железной койке, и не въ Обуховке лежалъ я, а въ могиле, и не изъ Спасской части стащили меня сюда замертво, а прямо отъ Покрова после отпеванія.
Сердце рвется на части! Да за что же эти гробовщики такъ злобно похоронили меня, — ведь я не сделалъ имъ зла, ей-Богу, я и мухи не обижу, я ружья не умею въ рукахъ держать. Или вся вина моя въ томъ, что Емеля подарилъ мне свои семь драгоценныхъ дней молоть языкомъ, сколько влезетъ?
Когда я такъ терзался и мучился въ моемъ печальномъ состояніи, три чорта посетили меня. Двое изъ нихъ были мне совершенно неизвестны: тихенькіе, слабенькіе, такъ въ чемъ душа держится. А третьяго, хотя онъ и старался въ моихъ глазахъ переделаться, я сейчасъ же узналъ по голосу: это почтовый чиновникъ десятаго отделенія Киселевъ.
Все трое чертей притворились смирными, ласковыми, безобидными и тонкимъ ребячьимъ голоскомъ что-то такое наивное и простенькое лепетали надо мной. Но я какимъ-то наитіемъ понялъ, что таилось у нихъ на уме: они облюбовали и теперь определенно подбирались къ моимъ конечностямъ и позвоночному хребту.
„Ну нетъ ужъ, подаркомъ вамъ не достанусь, — решилъ я самъ съ собою, — накормлю васъ овсянкой!“ — и, напрягши все мои силы, я оторвался отъ железной койки и, врасплохъ бросившись на чертей, сталъ съ ними расправляться по-свойски.
Отъ одного чорта остался мне на память клокъ волосъ, другому чорту я прокусилъ палецъ, а когда я торжествовалъ, Киселевъ схватилъ какой-то дряни <патоки> въ горсть, и я не успелъ оглянуться, какъ онъ уже замазалъ мне ротъ. И я сталъ задыхаться…

Литература экзистенциализма в Германии не особо интерсовалась темой сна. Откройте любой файл с сочинениями Хайдеггера и нажмите “Ctrl” + “F”. Ключевое слово “сон” результатов не дало и в “Бытии и времени” и в Die geistige Situation der Zeit Ясперса. Нет его и в “Самоубийстве” последнего, в “Письме о гуманизме” Хайдеггера находится один лишь намёк на восприятие современной действительности как “ночного морока”, хотя вся тяжесть монотонности, уныния с эсхатологическим лейтмотивом (перспективы больше нет, потому что глубина исчерпана, падать и возносится больше некуда) напоминают вовсе не гегелевскую “дурную бесконечность” (германцы очень любят подталкивать к этой бездне читателя –”на, взгляни, что мы открыли!”, даже не называя эту пропасть своим именем), но жутковатый предрассветний сон. Пред-явье, где воление – всего лишь переходный фазис воли, а интенция каждый раз ударяется об… бесконечность и не-прерывность, интеллектуальное стремление дезориентировано… наступает Явь, и вот он, цементирующий состав, так и рекомендующийся: фундаментальная онтология. К чёрту метафизику, к чёрту Мировой дух с его непременно вопросительным doppelsinn. Явь должна быть пунктуальной (существовать, концентрируясь в одной точке) в любом ракурсе, что бы его можно было захватить (напомню - к тому времени Германия владела почти всей Европой, захватывать германцы любили, это они умели, это у них превосходно получалось… во первой половине ХХ века). Захватив бытие, нужно его немедля различить с “сущим”, какой-нибудь неказистой энтелехией, потому что это важно, потому что не-различимое бытие рискует выдать себя за не-то-что-имелось-в-виду. Предыдущий пассаж – почти в ремизовском духе.

Мартыну Задеке ни в одном запойно-похмельном кошмаре не могло привидится то, что современники Хайдеггера и Ремизова (умершие с разницей в 19 лет – 1957 и 1976) видели воочию: химическое оружие и Освенцим, рабочие армии и партийные чистки, весь ассортимент средств уничтожения и - в особенно больших объёмах. Фаза быстрого сна. Не дьяволов водевиль, не меньше апокалипсической оперы. Ах, gottendamerung, gottendamerung: если изобразить философию суровых германцев в форме ландшафта, получится лунный пейзаж или улицы Дрездена после 13 февраля 1945 года. Такие дела.
Пред-явье не сменилось, по велению самой природы – бодрствованием. Правительства всех просвещённых (каково!) государств рассудили, что выгоднее было бы держать человечество на коротком поводке сна: дурного сна, сна, переживаемого в состоянии острого невроза. О неврозе мы поговорим в следующей записи, пока же – существенный вопрос: часто ли Вы замечали, что демарши террористов всех национальностей, политической принадлежности и вероисповедания суть – один из самых действенных иррегулярных “будильников”, которые ломаются каждый раз, когда мы понимаем, как они устроены. Пациент умирает при вскрытии, явь ускользает из спектра восприятия по мере того, как индивид в Аду симуляции мнит о своём пробуждении. После того, как Жиль Делёз в “Платон и С.” провозгласил “Мы становимся симулякрами” (хотелось ли редактору “назначить восклицательный знак? Наверное, всё таки – да) всем стало как-то “не по себе”, человеку захотелось проснуться, но он понятия не имеет, что ждёт его за открытыми… веками. Вероятно, в этом и суть “онтологической озабоченности” Хайдеггера: сущий симулякр да будет отличён от подлинного бытия (и сознания – добавляет Маркузе).
Для этого стоило было писать “Sein und Zeit” и “Феноменологию восприятия“, с чего всё и началось:

Субъект ощущения — это не мыслитель, который регистрирует какое-либо свойство, не некая неподвижная среда, которая испытывает воздействие со стороны этого свойства и модифицируется им, а своего рода способность, которая рождается или действует одновременно с определенной средой существования. Отношения ощущающего и ощущаемого сопоставимы с отношениями спящего и его сна: сон приходит тогда, когда определенная добровольная установка внезапно получает извне то подтверждение, которое ею и подразумевалось. Я дышал медленно и глубоко, чтобы вызвать сон, и можно было бы сказать, что внезапно мой рот начинает сообщаться с каким-то безразмерным внешним легким, которое притягивает и отталкивает мой вдох. Определенный ритм дыхания, который я только что хотел обрести, становится самим существом моим, и сон, к которому я до того стремился как к значению, вдруг превращается в состояние. Таким же образом я прислушиваюсь и всматриваюсь, ожидая любое ощущение, и внезапно ощущаемое приковывает к себе мой слух и взгляд, я ориентирую какую-то часть моего тела либо все мое тело целиком на соответствующую форму вращения и наполнения пространства, чем и являются синий и красный. Как святое причастие не только символизирует в ощутимой форме действие благодати, но и суть реальное присутствие Бога, его присутствие в определенной части пространства, которое таким образом становится достижимым для тех, кто ест освященный хлеб, будучи внутренне к этому подготовлен, — так же и чувственное не только имеет моторное и витальное значение, но само по себе не что иное, как определенный способ бытия в мире, который дан нам в определенной точке пространства, каковую наше тело осваивает и в каковой пребывает, если оно на это способно, так что ощущение — это буквально род причастия.
(Морис Мерло-Понти, “Феноменология восприятия”. Перевод с французского под редакцией И. С. Вдовиной, С. Л. Фокина; Санкт-Петербург “Ювента”, “Наука” 1999 стр. 273)
Ну, а это для пущей ВНЕЗАПНОСТИ:

2007-08-07

Дорогой блогер-кун, скоро я пойду смотреть свои евразийские сны. Потому что уже тридцать шесть часов не мог сомкнуть глаз, сочиняя трактат о феноменологической редукции. Моя лоли-неко, ждавшая меня всю ночь напролёт и большу часть дня, уже треплет меня за рукав, сейчас я выключу компьютер и аккуратно повалю её на коврик, и буду щекотать ей живот, а она будет смеяться и звонко хохотать. А потом она ткнёт меня по ноге своей коленочкой, тогда я упаду на пол, изображая что потерял сознание от болевого шока, а она будет бегать вокруг и в шутку сокрушаться, потом шутя будет делать массаж сердца и дыхание в рот, тогда я конечно очнусь, и мы вместе посмеёмся над этой сценой…
Потом она сделает серьёзную мордочку и обнимет меня, сильно прижавшись своей небольшой но упругой и тёплой грудкой, ласково дёрнет меня за козлиную бородку. Я поцелую её одни губами в шейку и под остреньким ушком, потом возьму на руки и положу в постель, укрою её сверху большим и тёплым одеялом. И расскажу ей сказку о бессердечной, но способной испытывать чувства Суигинто, которая обрела истинную любовь в причастности Примордиальному. Пока она будет засыпать, посасывая пальчик на лапке, я быстро искупаюсь с шампунем и мылом, почищу зубы. Потом допью коктейль из персикового сока и джина «Gordon’s», который пил, сидя за компом.
Она будет лежать на боку, лицом к стене, Я тоже лягу на бок, сзади неё, прижмусь всем телом и перекину через неё одну руку, чтобы всю ночь держать её ладошку, мягкую и тёплую, как кошачья лапка. Мне будут сниться чудесные сны о гиперборейских ледяных дворцах и Ваджрайогини трех миров.
Я желаю это тебе, дорогой блогер.

(Кто тут вспомнил о pedobear и фуррфагов?)

Вайпаю!
(Симулякры уходят. Введение в Археомодерн. Vol.I
Вайпаю!
(Симулякры уходят. Введение в Археомодерн. Vol.II)
Вайпаю!
(Симулякры уходят. Введение в Археомодерн. Vol.III)
Вайпаю!
(Симулякры уходят. Введение в Археомодерн. Vol.IV)
Вайпаю!
(Старообрядчество. Задумывалось как приложение к экзегетике Археомодерна, теперь - не ведаем, зачем)
Нiнгенъ!
(Симулякры уходят. Введение в Археомодерн. Vol.V)