Блог Марии Скрягиной

Пока на всех углах кричат о всеобщей деградации, утрате нравственных ориентиров и высоких идеалов, современные русские писатели все больше обращают свой взгляд в сторону божественного. Например,  Андрей Тургенев написал новый роман “Чтобы Бог разорвал тебя изнутри на куски!” Конечно, сразу возникает вопрос: почему именно изнутри, а не снаружи? Почему именно на куски? И какого именно размера будут эти куски? Может, это будут кусочечки? Тут явно недоговоренность. Ну, и конечно, главный вопрос: а при чем тут Бог?

Любителей же словесности должно порадовать то, что роман печатается “с сохранением авторской орфографии, морфологии и пунктуации”.

“Из святоотеческой литературы можно сделать вывод о том, что творчество задано человеку по предвечному изволению Божию, что оно не есть наказание человеку, а именно особый божественный дар, отличие человека от животных неразумных с одной стороны, и от разумных небожителей ангелов с другой. Человек не осужден на строительство культуры и на участие в историческом процессе, а это ему щедро дано Богом, даровано, предначертано. Человеку дано быть творцом, и в этом одна из черт его богоподобия.

Но есть и другой взгляд на это в святоотеческой литературе. Есть особый, пессимистический взгляд на наше участие в созидательном процессе. Творение человеком земных ценностей усматривается некоторыми писателями Церкви, именно как последствие первородного греха, как осуждение за ошибку Адама, как наказание за преступление в раю. Творчество таким образом. из богодарованной способности, заложенной в самое существо наше, низводится на степень какого-то каторжного труда, барщины, тяжелого оброка” (архим. Киприан Керн “Антропология св. Григория Паламы”)

Вчера во френдленте была попытка обсуждения нового рассказа Майи Кучерской. На мой взгляд, этот ее рассказ очень характерен. Если раньше писатель был кем-то вроде психоаналитика, мудреца, мыслителя, то сейчас писатель сам лежит на кушетке и нуждается в психоаналитике-читателе, слушателе. “Посмотрите, у меня здесь болит. И здесь. Мне так плохо, я болен, почти смертельно! И что мне делать с этим?”

Справедливо подметил Андрей Рудалев, что сейчас “время неустойчивое, когда мы не можем поставить диагноз, а только изучаем симптомы”. Я бы еще добавила: “И рецепта выписать не можем”.

* говоря о других, говорю о себе. Я из того же поколения. Симптомы те же.

Любое время, век, эпоха для человека – всего лишь проверка на вшивость. Бог видит все – и наши подвиги, и грехи, и наше молчание. И нам только кажется, что ответа не будет. А он есть – и это вся наша жизнь, в одно слово, в одно мгновение на ладонь к Господу…

Но не хочется думать… Не хочется жить в полную силу. Лучше отложить на потом. Лучше отступить. И когда отступят все, что будет тогда?

Осень – раскрошенный пирог, который склевывают синицы, разукрашенный портрет девушки, осень – это я, которая расцветает там, и за этими яркими красками, за этим всплеском жизни и игры стоит смерть и покой, потому что я увядаю, через красоту ухожу в небытие. Я, сидящая у воды, я, лежащая среди листвы, я, которая могла бы встать на колени и вымолить тебя и чтобы все как раньше – но не бывает так, как раньше – кто придумал эту вечную необратимость, не вернуть ни секунды, ни дня, все утекает, время – река. И будет паутина, летящая по ветру и упавшая на лицо, и в сыром лесу созревший шиповник, и остатки костяники, и упругие грузди в корзине. И поля, полные влаги, поля, которые не перейти. И будет тянуть дымом, и как дыхание твоей родины этот дым, и кажется, запах этот из колыбели или идет через тысячи лет, когда мы жили в лесах и хотели тепла, стен и уюта, и, не смысля в цивилизации, некрасивые, грязные, большерукие, грелись у огня. Мы родились осенью, мы - осенний народ, и осень – это наша душа.

Чего мы все ищем? Мы, поколение молодых, странной генерации, зажатых в свое время между эпохами. Выросшие в солнечной долине, были смяты бульдозерами, но выправились, как виноградная лоза после заморозков. Претендуем на то, чтобы плодоносить, памятуя о былой славе виноградников. Через нас прошло все – крушение эпохи, крушение гигантской страны, целой империи. Нам обещали лучшее. И мы больше никогда не увидели его. Мы не способны на подвиги, мы способны лишь углубляться в свою жизнь, шуршать, обустраивая гнездо, стремиться к воплощению социальных идеалов, таких блестящих снаружи и таких пустых и никчемных внутри. И, поддаваясь давлению социума, выполняем свой долг, но чувствуем фальшь происходящего и от этого болеем душевно. Пытаемся бежать, но куда? Пытаемся вырваться, противиться, быть свободными, но только дальше заблуждаемся и отдаляемся от людей и от себя. Ищем Бога, но в своем отчаянии и дерзновении часто предаем Его. Не любим церковь как должно. Несчастное поколение. В удел воспоминания о прошлом, немощность и вечная неуспокоенность.

“На мой взгляд, поэт от пишущего стихи не-поэта (или графомана, но без обывательской негативной коннотации!) отличается выходом в онтологические просторы из психологической темницы.
Ну, а поскольку я не скрываю своего радикального антифеминизма и не боюсь упреков в сексизме, то введу новую терминологию.
Пишущие стихи делятся на поэтов и поэтесс. В обеих группах человеки как мужеского, так и женского полу. Вообще, как доказано психологическими (хм-м!) исследованиями (я об этом уже как-то писала), у пишущих стихи в самоидентификации цеховая принадлежность важнее гендерной.
Различие между поэтами и поэтессами одно: в наличие/отсутствии пропуска в онтологию. Пропуск дается ДАРОМ, т.е. качеством поэтического дара: ни возраст, ни стихослагательная техника, ни даже революционные перевороты в области поэтического словаря не выводят пишущего стихи из поэтесс в поэты. Лишь изначально полученный вместе с даром пропуск объясняет онтологические прорывы в первых опытах пера многих больших поэтов”. (отсюда)

То, что автор назвала “онтологическим прорывом” я обычно величала “метафизическим”. Возможно, она точнее. Но речь вообще о том, что слова, сказанные здесь, можно спокойно применить относительно прозы. Нет прорыва, нет прорывающихся. Есть автопсихологизм (Сергей Беляков недавно писал об этом), есть старательная фиксация действительности (при чем еще и акцентированная на ее черных, маргинальных, отвратительных сторонах), то есть такая разбухшая горизонталь.

А есть ли вообще нужда в этом метафизическом прорыве? у самого молодого писателя? туда, вверх? по вертикали? приподняться? запихнуть свое “я” подальше? Или только нужда излить себя? Кричать “я” на всех перекрестках? И думает ли он об этом? задает ли вопрос: а зачем пишу? для чего? кому?

По горизонтали оно, конечно, легче. Дорога знакомая и все по ней едут.

В настоящий момент Мария сидит и думает, о чем она будет писать в этом замечательном блоге. Конечно, хочется начать новую, интересную дневниковую историю, но парадокс ситуации в том, что именно сейчас Марии не пишется. Вообще. Начать дневник с глубокомысленного молчания - это оригинально.