Органон / Лента

(Этюд из старенького)

Москва разбегается улочками и дворами как разноцветными узорами на юбке. Она заманивает и подмигивает. Белотелая девка разворачивается всеми своими цветастыми куполами, задирая их вверх, словно бесстыжая, пьяная своей ширью Катька, выставляет все прелести перед обезумевшим от такой откровенности Петром. Москва растекается в горизонт, она хочет распластаться своим ослепительным купеческим телом, она петляет, кружит переулками, разъезжается, расползается необузданными желаниями как императрица. Она тратит миллионы на свои пышные наряды, которые напоминают то ли куличи, то ли пряники, то ли дырку от бублика.
Питер четко разлинован горизонтальными и вертикальными линиями боевого поля. Он великодушно и во всеоружии готов встретить любого. Его орлы, грифоны, львы и конница четко и организовано выступают перед вами в необходимых местах, напоминая о могуществе Хозяина. Питер монументален и равномерно вписан в широты Неба. Его одежды скорее напоминают костюмы императора-воина. Каждая пилястра на своем месте, каждый изгиб и завиток стилистически выверен и строг. Ветра сражаются с его уверенной прямоугольной мощью, но Хозяин всегда готов развернуть их флотилию в нужном направлении.

16.03.2008г.

В связи с разговором о том, нравственно или безнравственно снимать раненых, корчащихся от боли, хочу еще немного поразглядывать фотографию Кевина Картера. Я полистала кое-что, потому что история не такая простая.

Он сделал снимок в числе прочих снимков. Он 20 минут ждал, пока птица расправит крылья, но она не расправила. После того, как снимок был опубликован, в редакцию газеты “Нью-Йорк Таймс” поступили тысячи запросов: что случилось с ребенком? Выяснилось, что птица улетела после того, как он пофотографировал немного эту сцену. И затем он пошел своей дорогой.

Редакционный ответ сообщал, что ребенок не способен был ходить, чтобы уйти от стервятника, и дальнейшая его судьба не известна.

Автору дали Пулицеровскую премию. Но также его назвали стервятником. Раз он вот так ушел, то был ничем не хуже хищника, писала другая газета.

Через три месяца он покончил жизнь самоубийством. Он оставил записку: “Я грущу… без телефона… денег для аренды… денег, чтобы поддерживать детей… денег для долгов… денег!!!… Я пойман живыми воспоминаниями об убийствах и трупах и злости и боли… об умирающих от голода и ран детей, о счастливых разжигать войну психах, часто военных, об убийцах и палачах… Я собираюсь присоединиться к Кену, если я буду настолько удачлив”.

(Кен - ранее погибший коллега.)

Его соратник, однако, сообщал, что Картер был потрясен увиденным. Он пребывал в растерянности, и ему не пришло в голову, что девочку можно отнести в лагерь поблизости, где оказывали помощь голодающим.

Он сделал и другие снимки страдающих от голода детей, которые не были опубликованы. О каждом из них можно было бы спросить: а что теперь сталось с ребенком?

Свидетельствуют также, что родители этих детей оставили их на несколько минут, чтобы пойти за бесплатной едой, которую привезли на самолете.

Однако здесь была высказана мысль, что фото Кевина Картера не простое фото, не на одной доске со съемкой мобильным телефоном: “Тут хоть искусство есть”.

Известно ли нам в момент съемки, искусство он снимает или не искусство? А когда уже снял - кто может поручиться, что перед нами: искусство или данное фото/видео искусством не является? Это не такой уж простой вопрос.

Дали ли Кевину Картеру премию “за искусство”, вообще? Мне вот эта фотография не кажется прямо таким “искусством”. И, будь она получше скадрирована, это бы нам не добавило к переживанию момента.

*
А по поводу того, что в России все еще “сравнительно” хорошо (см. снимок Картера) - пороюсь вечером в интернете, найду фотографии русских детей в подобном положении. А сейчас мы идем гулять. В Ислингтоне распустился багульник и некоторые другие изящненькие цветочки.

Николай спрашивает, точнее, даже вопрошает, виноват ли “кровавый гэбистский”, “так ненавистный вам” “режим”, в том, что очевидцы, вместо того, чтобы выносить раненых, снимали на видео происходящее. Я начала писать ответ, но очень скоро вышла за пределы комментария.

За последние двадцать лет реформ население страны серьезно сократилось. Наверное, можно найти цифры в интернете. Сейчас, к примеру, в стране число беспризорников сравнимо с числом беспризорников после Великой Отечественной войны. Это нам говорит о чем-нибудь, как вы считаете? У нас в стране была, продолжается и не собирается заканчиваться настоящая война, в которой есть, по меркам мирного времени, и преступники, и жертвы. Навряд ли преступники дождутся Нюрнбергского трибунала, потому что война - гражданская, но то, что они его достойны, у меня лично сомнений не вызывает.

Представьте себе, в каком состоянии находятся больницы в селах, районах, средних и мелких городах. В каком состоянии детские дома, школы, медицинские учреждения, дома престарелых, тюрьмы, колонии, психиатрические больницы. Вы имеете об этом представление? Представьте себе, в каком состоянии в большинстве русских городов сейчас производство. Есть ли оно там, вообще. Есть ли места, где можно работать и обеспечивать семью.

Какой, для обыкновенного гражданина, по-вашему, выход? Помимо, разумеется, всегдашней озлобленности и глубокого чувства собственной ненужности. Что, так сказать, реально можно сделать? Поехать в Москву на заработки? И затем сдирать в панике с уезжающих из взорванного Домодедово 20 тысяч рублей, как те таксисты? Я кстати их не осуждаю, нет, я просто им удивляюсь, не более. Полагаю, таксисты не из числа тех самых граждан, которые непосредственно страдают от вкратце описанного мной положения в стране.

Позволю себе поделиться впечатлением от недавно прочитанной заметки в английской газете. Сообщалось, что мать оставила своего ребенка в роддоме. Сообщалось с неподдельным ужасом, а проишествие названо “перехватывающим дыхание”. Вы знаете, у меня давно не перехватывает дыхание, когда я читаю по-русски о том, как мать задушила собственного ребенка и выбросила тельце в мусорный бак. Я лежала “на сохранении” в “инфекционке” (так ее назвали в скорой помощи), в 36 больнице, в которой персонал был так занят, что у него не было времени (впрочем, и квалификации) возиться со мной, объясняя, что новые лекарства не совместимы с невинными витаминами Д, которые я принимала и которые, как мне сказали, принимать можно, так что, пока я не допросилась инструкции от того, что мне вливали, у меня чернело в глазах. Теперь, когда мне все-таки удалось родить, и здорового, ребенка, я, разумеется, считаю, что это пустяки, особенно в сравнении с тем, как в приемном покое плакала бабушка, потому что дочь отказалась от ребенка, или в коридоре женщина, опомнившись спустя четыре месяца после того, как отказалась от собственной дочери, беседовала с милиционером в попытках теперь ее отыскать, описывая ее: “Она была очень маленькая… Глаза… не помню.”

Конечно, это не имеет прямого отношения к действиям очевидцев. Просто обстановка в обществе. Но почему же в этом обществе очевидец теракта будет вытаскивать раненого, когда у него есть мобильник с видеокамерой?

Не только общество и его власть виноваты в этом, все мы несем ответственность. Есть еще, простится мне слово, “тренд”, который определяет действия людей в такой ситуации - сейчас каждый выпускает или думает, что выпускает, собственную газету, или как минимум ведет колонку в безразмерной газете обо всем и ни о чем. О любом происшествии первым сообщают не профессиональные журналисты, а твиттер, блоггеры и другие мимо проходящие. Поэтому, видимо, журналистика отомрет как класс. А те счастливцы, которых не бросили матери в роддомах и которые, вдобавок, одолели грамоту, а не пошли на панель/в малолетние рекетиры/в попрошайки/бомжи, займут места журналистов. (Хоть и тогда среди них будут более профессиональные и удачливые и менее.)

У меня лично нет уверенности, что я смогу вытаскивать раненных из зала, в котором валяются оторванные кисти рук, содержимое чьих-то желудков, мочевых пузырей, почки и мозги. Я хотела бы надеяться, но, положа руку на сердце, не могу сейчас дать никаких гарантий. А по-человечески гораздо больше надеюсь, что мне никогда не представится возможность проверить это. Поэтому я не требую, чтобы люди вытаскивали раненых, а не снимали на мобильники.

На мой взгляд, свидетельства иногда могут быть ценнее, чем другая помощь. Пусть каждый оказывает посильную. Там должны были быть люди, профессионально подготовленные к разрешению подобных ситуаций. Если их там не было или их не хватало, это еще раз нам говорит о том, в каком состоянии находится охрана и обеспечение международных аэропортов. Меня это не удивляет, потому что если не обеспечены профессионалами и надлежащими средствами роддома и детдомы, почему бы вдруг были ими обеспечены аэропорты.

Надеюсь, я ответила на ваш вопрос. Может быть, вы со мной не согласны?

*Мы идем в библиотеку, относить книжки. И возьмем новую порцию, а в каждой порции должна быть по меньшей мере одна книжка “Нерсери раймз”. Сева особенно охотно слушает стихи.

А что, кто-то взял на себя ответственность за теракт? Что там слышно, в мире?

Как-то один маленький мальчик играл в террористов. Он взрывал свои игрушечные самолеты. Вот его террористы тоже ничего не требовали. Зачем, когда просто можно жахнуть.

Какой-то, прости господи, детский терроризм - бессознательный. Просто “мне плохо - пусть всем будет плохо”. Террор не как угроза, не как инструмент, не для вымогательства - а так, непонятно для чего, из мести неизвестно кому и чему. Не Анне же было мстить, не так ли?

Но то, что он из подземок и из сонных полуночных многоквартирников, через театры и школы, переместился в аэропорт, должно значить, по всей видимости, символическое - что из внутрироссийского анклава он выходит на мировой уровень. Уж как может. Хотя бы в зал прилета международного аэропорта.

Что особенно тревожно, так это то, что нет возмущения. Во всяком случае, я его не испытываю. Прекрасно помню свои эмоции, когда в первый раз взорвали в московском метро - возмущение, гнев, злость. А сейчас испытываешь какую-то тупую усталость и недоумение. Зачем, зачем, невежественное ты существо, для чего ты это делаешь, погрязшее в незнании, нелепое создание. Чего ты надеешься таким образом достичь? Уж не рая ли? Ха-ха.

Мне кажется, если бы я была “чеченкой”, хотела бы независимости для “Чечни”, я бы действовала иначе. Поэтому я и не чеченка. А не потому, что не хочу независимости. Разве не самое выгодное для России - независимость субгособразований братских и не очень братских народов? Но независимость не как анклавов международного терроризма, а как мирной страны со своим укладом. Но ведь для второго варианта нет никаких реальных предпосылок. Что же остается - давить и не пущать? И как долго? Только здравоохранение, социальная защита, а также образование, образование и еще раз образование может дать народу неиллюзорную независимость. Но этой-то задачи никто не ставит и не провозглашает. Никто не желает вкладываться, потому что российская совершенно ублюдочная элита, люди с мерзкими интонациями, живет по принципу “после нас - хоть торфяной пожар”, а чем живет настоящая элита Чечни и вовсе загадка. Не игрой ли в ваххабитов.

У нас нет независимости от собственной тупой, хамской, злобной, опасной для граждан и полностью сращенной с криминалом власти, нет никакой управы на произвол. Даже изумительно, как, внезапно став властью, индивиды внутри страны вдруг ведут себя как наемники, неизвестно чьи. Правда, если им и платят, то только дырками от бубликов, но для власти это валюта, ведь она и сама такая дырка.

Очевидно, что взрывать - не способ. Так почему, если взывают, то метро, аэропорт, невинные какие-нибудь дома, школы и театры? Почему не взрывают обощенную Рублевку: чиновничьи гнезда, министерства, пункты милиции? Не потому ли, что за это им только спасибо скажут?

*Тьфу! Пойду-ка лучше с ребенком смотреть на белок.

В Домодедово во время теракта погибла Аня Яблонская. Драматург, поэт. Двадцатидевятилетняя, белокурая красавица. Одесситка.

Мне как-то одна ее пьеса попалась, и мы чуть-чуть переписывались. А потом лично познакомились, виделись пару раз. И от нее исходило тепло, я помню это ощущение, она очень была светлая, теплая, светилась прямо.

У меня нет слов. Сил Аниной семье. У нее осталась маленькая дочь.

Она премию прилетела в Москву получать…

~
У нее был блог, http://silkhat.livejournal.com/. Почитайте.

Только что узнали о теракте в Домодедово.

И о том, что таксисты требовали, говорят, 10-20 тысяч (так говорят, я, конечно, не хочу этому верить), чтобы доставить из Домодедово в Москву.
Если правда, то, не знаю, что, эти граждане - не прожили бы без 10 тысяч? Или даже 20.
Интересно, на что можно потратить 20 тысяч таких рублей. Дубленку, к примеру, купить? Сотовый, может быть, телефон? А кому звонить по такому сотовому-то.

Лондон очень богатый город, просто очень богатый, одних ресторанов и магазинов, сверкающих ценниками, содержащими немыслимое количество нулей, на точно таких же, как в ближайших “демократических” заведениях, вещах - море разливанное.

В Москве, в сущности, их не меньше, а может быть даже больше, ведь Москва богата неравномерно. А Лондон в целом сытый, уютный, довольный. Можно прекрасно в “Притти менеджер” (мы так прозвали “Прет-а мангер”, местную бутербродную) перекусывать во время прогулок между музеями и улицами, и везде будет царить то же довольство жизнью. Та же расслабленность, вальяжность, спокойствие в позах, лицах, походках.

Сева с минуту нажимал на “энтер” на кассе после пинкода - все стояли, улыбались: продавец, очередь (впрочем, небольшая). Как-то так улыбались они, что невольно думалось: мда, не было у вас, друзья, не 17 года, ни 30-х, ни в общем-то 40-х, ни девяностых-нулевых, которые стоили всех перечисленных вместе взятых, да и сейчас нисколько не думают сами собой внезапно перетечь в золотое время, не взирая ни на какие гомерические нано-разработки.

Не было, не было. Хоть что-то и тут было… ээ… Кромвель там, то-се.

Давно хотела сделать запись о том, что мне, как матери, более всего бросилось в глаза в качестве различия между Россией и Англией, Москвой и Лондоном - об отношении к детям.

Считаю, что невозможно рассчитывать на то, что из нынешних детей в России вырастут свободные взрослые, потому что дети взращиваются несвободными и укоренелыми в своей несвободе взрослыми людьми.

Любая прогулка на детской площадке с момента, когда Сева стал интересоваться песочницами и обществом, была для меня пыткой, потому что всякое невинное развлечение детей проходило под непрерывное задалбывание взрослых: “Не ходи туда, не надо, не смей, испачкаешься, ну вот, уже испачкался, я же говорила, зачем ты отнял у него игрушку, сейчас же отдай, зачем ты развалил пирамидку, немедленно надень шапку”. Этот речитатив, унылый монолог, однообразные заклинания сопровождают ребенка с самых малых лет, непрерывная песня, каскад негативных пророчеств - то, в чем он растет.

Я не говорю о той обстановке, в которую попадает молодая мать в обществе. Буквально всякий вокруг нее знает намного лучше нее самой, как ей воспитывать ребенка, что ему есть, как его одевать, гулять или нет в мороз, что есть ей самой, а уж о том, почему ребенка нельзя носить на руках или тем более в слингах - наслушаешься всякого.

Здесь в Англии за два с половиной месяца пребывания я услышала только одно замечание в свой адрес и в адрес своего ребенка. Что характерно, его произнесли по-русски, и исходило оно от молодой русской женщины, которая считала, что в автобусе ребенку стоит надеть шапку.

Никто не одергивает здесь детей, не делает им пустых замечаний, и когда в том же автобусе уже чуть ли не пятилетний мальчик в коляске (здесь отчего-то принято возить детей чуть до школьного возраста в колясках) хватал Глеба за штанину, мать не поторопилась его окоротить. Уж конечно в России безопаснее для матери самой, первой одернуть ребенка до того, как это, еще не известно в каких выражениях, сделает синклит каких-нибудь посторонних старух, которые знают, как не приучать ребенка к рукам, вовремя отлучить от груди и обеспечить ему в течение детства как можно меньше телесного контакта, чтобы он ненароком не вырос чересчур зависимым или несамостоятельным.

Конечно, и здесь, как я посмотрю, большие разногласия между сторонниками того, что в последнее время называется “естественным родительством” и старой школой взращивания детей в прежней педиатрической системе, вот не далее как вчера в “Ивнинг стандарт” британские врачи предупреждали матерей, что нельзя кормить ребенка исключительно грудным молоком в течение первых шести месяцев жизни младенца, во избежание риска развития аллергий. Я не совсем поверила своим глазам, читая это. Правда, конкретной альтернативы не предлагалось. Видимо, во всем мире естественные отношения между матерью и младенцем выглядят так, как будто располагаются на грани какого-то полового извращения. Куда успокоительнее андрогинная бутылочка с чем-то сложным химическим по составу, имунно-модулирующим и стимулирующим, со вполне обезличенной соской, наилучшим образом, в отличие от женского соска, приспособленной для формирования челюстно-лицевой области и речевого аппарата.

Но все-таки до ужаса не хочется помещать Севу обратно в московскую детсткую площадку. И, главное, есть ли из этой безысходности выход? Ведь невозможно создать маленький куст благополучных деток, общающихся друг с другом в иной модальности, - помещение в оранжерею выглядит еще менее привлекательным, чем перспектива поселиться в одной песочнице с нервными мамами и полностью игнорирующими поток их несмолкающих предупреждений детьми.

Как-то случайно купили Севе игрушку - трубку пластиковую, внутри цветной спиралевидный винт, и на концах по чашке петри, типа того, но без крышки, в общем, странноватая, но в целом бесхитростная вещь для младенцев, переливать воду в ванной. Игрушка неожиданно стала любимым Севиным инструментом для пипетирования. Он приспособил ее для тысячи затей, но самая удачная - отвинтив одну чашку, ставить ее на слив, отчего спираль внутри начинает вращаться. Сева занимается своей алхимической ретортой с такой серьезностью, что я невольно испытываю беспокойство: что же я за вещь притащила в дом? Каково, так сказать, ее действительное предназначение.

*
Вчера гуляли в Виттингтон-парке. На сей раз Сева терял интерес к объекту быстрее, чем добегал до него. Было заметно, что, пока он бежит к карусели, он успевает мысленно на ней прокрутиться, и она лишается всякой привлекательности. Так он метался между качелями и горками, так что приходилось настойчивее предлагать ему осуществить хоть одно-два развлечения.