Carmen Charonis

Ложное применение и понимание этого термина давно стало общим местом. Можно исписать сотни страниц на эту тему, - определить проблему, привести примеры, дать верные истолкования, наметить коррективы и проч. Может получиться увесистая книга, несомненно, но толку от неё не будет ровно никакого. Потому что такие книги уже есть в достатке; более того, они на самом деле не нужны, и достаточно внимательно почитать основателей “традиционализма” - Генона, Кумарасвами, Эволу, Фритьофа Шуона, - чтобы получить верное представление о предмете. Однако весьма неглупые люди, даже официально признанные “теоретики и критики традиционализма”, смотрят в книгу и видят… то же, что и остальные.

Причина проста - современный склад ума. Склад ума, дамы и господа, это не вам не навязанная извне философская концепция, не вдолбленное семьёй и школой мировоззрение, не образование, и даже не присвоенные по ходу жизни “убеждения” - это то, как вы думаете, поскольку вы думаете именно таким образом, и чтобы изменить эту рутину, надо сначала научиться видеть работу своего ума, затем научиться её направлять, а затем неустанно и неусыпно применять это умение в повседневной жизни.

“Раньше было вон как, а теперь всё не так, всё ужасно” - читают современные люди в работах классиков, хотя ничего подобного там не написано. “Стало быть, если я выбираю Традицию, я должен жить по-старому, а ещё лучше, вернуть старое назад хотя бы в рамках моей страны”, - делает вывод начинающий традиционалист, и “перестаёт быть современным человеком”, то есть погружается в ещё большую иллюзию по сравнению с телевизионными реалити-шоу и египетскими пирамидами Лас-Вегаса. Он начинает возрождать языческие культы, монархию, старообрядчество, разные присыпанные пылью “магические ордена”, создаёт кружки, эзотерические группы, и политические партии, объединяя единомышленников на борьбу за “правое дело”.

Наконец-то мой английский перевод аллегории маркиза Паломбара обрёл материальные книжные очертания. В связи с этим хотелось бы напомнить уважаемым читателям про некий поэтический конкурс, формально ещё не завершившийся, так что если есть желающие - милости просим. Если таковых не окажется, подведём итоги на основе имеющихся вариантов.

Для любителей английского, привожу свой перевод, вошедший в книгу:

*     *     *

This stone is not a stone, and still ’s a stone.
The sea, containing it, is not a sea.
And those chasing it just cannot see:
They’re moving off the thing that is well-known.

It is macabre and black, although white and fine, -
The vile thing that is among the dear.
The Sun congealed it of the starry sphere;
You cannot sell it, though you can find it.

No one possesses it, although everyone has it.
It is so far, and still it is so close;
In front of us it is, but our eyes are dazzled.

It dwells upon a hill, the one that never rose;
God blesses those who find its home, whereas
The mountains are not the place of its repose.

*     *     *

Unknown to us, the Chaos of the Wise,
The one we name (as well as any fool)
Son of the Sun, the Elemental Ruler,
Born in the East with many seeing eyes,

To us, despite its fetid breath, is sweet.
A venom with the bosom made of mist,
Before the fire as the Ice it did exist.
It reaches everyone; it has the wind for feet.

It is compound and simple, triune and one.
The priceless trifle, when falling down, it springs
Towards the heights of Heaven and the Sun.

This shapeless, black, and multi-colored thing
Is white and red. A treasure that we shun,
It is the World inside the spirit winged.

Возвращаясь домой из очень удачной и богатой на события поездки, я обдумывал, как поделюсь впечатлениями со своими друзьями – виртуальными, облечёнными плотью, близкими и далёкими. Особенно хотелось хоть немного развлечь письмом Артура, у которого сейчас такой тяжёлый период. Едва добравшись из аэропорта до квартиры, я включил компьютер и открыл почту…

Смерть – царица. В тени её величия глохнут слова, рассыпаются сухими листьями планы, съёживаются до размеров пиявок проблемы и боли. Смерть – для нас, живых: струя нашатырного спирта, ведро воды из проруби; звонок вселенского будильника, заглушающий флейты сновидений. Её нет для умершего, потому что смерти заказана дорога в вечность, но ледяные брызги её на мгновение останавливают наш бег в круглой клетке этого мира, дыхание прерывается, и мы чувствуем себя вновь бессловесными и бессильными, голыми большеголовыми младенцами с круглым лицом, искажённым гримасой страдания, неуклюжими конечностями и отсутствием малейшего внутреннего оправдания своему присутствию в этом месте.

Можно уподобиться глупым островитянам, и надеть маску англосаксонского бесстрастия – да, мир таков, такова его данность, и мы рассматриваем её так же спокойно, как амёбу под микроскопом. Потому что мы всё равно над ней, и тот факт, что наш субъект разрушается взмахом руки с косой так же легко, как и амёба, лишь досадная недоработка, с которой мы в скором времени справимся (так же, как справились с бедностью, несправедливостью, невежеством, рабским трудом, голодом, войнами и прочими досадными недоразумениями). Бесспорно, это производит впечатление стоицизма – на подростка или очень молодого человека. Потому что человек, проживший (и переживший) немного больше, понимает, что стоицизм состоит в другом. Гораздо более трудно – и честно – признать, что все наши амбиции суть пыль под ногами этой царицы, что в свете её стальных глаз драгоценные россыпи наших иллюзий, планов и самообольщений превращаются в груду черепков и прошлогодних листьев. Что лишь подлинные усилия, коих столь мало в нашей жизни, потому что нам претит их обыденность, незаметность и неблагодарная тяжесть, подобно камню, выносят удар её серпа и остаются единственными свидетельствами нашего краткого присутствия здесь.

Я встретился с Артуром в интернете, в этом “вирутальном пространстве” (в котором, между прочим, нет ничего пространственного и ничего виртуального). Встретил на форуме “Философской Газеты”, где был приятно удивлён наличию – среди прочих – людей, говорящих, и даже спорящих о проблемах духовности со знанием вопроса, багажом собственного духовного опыта, и умением вести дискуссию как подобает тем, кто имеет в сердце Бога. Наши беседы вскоре переросли в переписку, и Артур выслал мне несколько номеров “Волшебной Горы”. Честно сказать, это была настоящая радость для меня, человека, на то время начисто лишённого русскоязычной среды, в которой я мог бы говорить о чём-то, выходящем за рамки светской беседы о погоде и страховках, и ограниченного лишь сухими англоязычными форумами с унылой претензией на академичность. Обнаружить под одной обложкой Головина, Корбена, Стефанова, Тургиева, Комогорцева, - это была просто удача, и я просидел под клёнами Квинс-парк не один день, жадно глотая три полученные номера. Потом Артур предложил сотрудничество, с которого, собственно, и началось моё настоящее общение с русскоязычной публикой – за пределами ссылок и комментариев к переводам. Благодаря Артуру и его мягкой настойчивости мной было написано всё, что появилось в ВГ между 2005-м и 2009-м годами. Благодаря Артуру я обрёл читателей и новых друзей, завёл Живой Журнал, начал вести дневниковые записи. Артур стал моим первым издателем – моим, а не моих переводов. И я не знаю, даст ли мне Бог ещё когда-либо такого же чуткого, внимательного и самоотверженного издателя и редактора.

Это и обо мне, всё же. Но хочу об Артуре. Вне достоинств и недостатков “ВГ” как издания и качества представления тем, в своём проекте Артур достиг важнейшего результата: он позволил поброникам христианской теологии, шиитам, герметикам, магам и исихастам почувствовать себя как дома под одной крышей, под обложкой одного издания, и передать это ощущение читателям. Не может быть большей заслуги для подлинного сторонника Традиции, чем такой результат. Артур был сердцем этого феномена, который, без сомнения, выходит за рамки печатного издания, и – я верю – за рамки жизни самого Артура. Потому что сердце может умереть, но его огонь остаётся.

Никогда не бывает “потом”. Столько раз я собирался в Москву, и всегда находилось что-то, что говорило мне: “Чуть позже, сначала справься со мной, съездить успеется”. Вот, уже не успеется никогда. Так и остался мой друг для меня фотографиями, письмами и голосом в телефонной трубке – фантом, по сути, так же, как и я для него. Однако не большие ли фантомы те, с кем мы годами работаем бок о бок, обсуждаем цены на бензин, смотрим футбол, пьём по праздникам, и чей уход – за пределами правил приличия, укоров совести и другой общественной мишуры; так, наедине со своим завтраком – для нас не более, чем объявление в утренней газете, которое не разглядеть без очков, а доставать их лень?

По странному стечению обстоятельств в тот день, когда умер Артур, один замечательный итальянский маэстро сказал мне неожиданно на прощание: “Хочу умереть, уже устал ждать”. Заметив мой оторопелый взгляд, он добавил: “Смерть – печать делания. Без неё оно не завершено”. И я вспомнил последнюю розу из фильма, снятого по новелле Мирчи Элиаде…

Господи, упокой душу раба твоего Арсения…

Сразу видно, что мова - это очень грубый, крестьянски-слободской вариант русского” - прочитал я у одного господина сегодня. Не думаю, что есть основания недооценивать герменевтику всякого языка, обладающего бытием - даже если бытие это призрачно (как в случае латыни), или обеспечивающие его индивидуумы проводят жизнь в области интеллектуальных отбросов. Нет сомнений, этническое бытие современного украинского достойно жалости; однако, это ни в коей мере не оказывает влияния на его герменевтические свойства, и ни в коей мере не умаляет достоинств людей, который продолжают пользоваться им в качестве инструмента отображения эстетической и философской истины, изолировав герменевтику языка от повседневности, и, в определённом смысле, став латинистами. При этом бытие русского языка, во многом более яркое и полнокровное, автоматически определяет гораздо более высокие требования к уровню интеллектуальной среды, опускание которого имеет все шансы отразиться на его герменевтике в силу живой связи между интеллектуальным и повседневным.

Господам, подобным вышеупомянутому, от силы можно доверить написать “Осторожно, окрашено!”, но они пытаются позиционировать себя как идейных лидеров, будучи не в состоянии понять, что своими выкриками они дискредитируют любую идею больше, чем об этом может мечтать самый заядлый оппонент.  Но это так, краткое отступление. Что касается сути, мне хотелось обратить внимание читателей на вполне очевидный факт, который мне лишь недавно пришёл в голову (всё же, наблюдательность не главное из моих достоинств). Закончив перевод “Свечи” Паломбары на английский, я вспомнил, сколько трудностей мне доставили наречия и прилагательные, выражающие превосходную степень чего-либо, позитивно характеризующие предмет или ситуацию, дестяки синонимов к слову прекрасный. Английские эквиваленты выглядят как бледная тень этих слов; при этом, они - счастью для меня - вполне вписываются в контекст моего псевдо-архаичного перевода (опережающего оригинал примерно на два столетия, конечно, но всё же не современного). Если бы я попытался сделать перевод современным, все эти слова выглядели бы в лучшем случае манерно, если не карикатурно. Таким образом, бедность, понял я, - главная черта современности. Богатство подлинное, т.е. богатство красок и разнообразие форм, выглядит out of style среди современных богачей в костюмах сотрудников похоронных бюро, и с их же лексиконом и видением жизни. Ещё одна интересная особенность современного английского: практически все устойчивые обороты, в итальянском используемые с глаголом fare (делать), англичане используют с глаголом have (иметь): to have breakfast - fare la collazione, to have shower - fare la doccia, и так далее.

Две недели назад я закончил английский перевод основной герметический работы несравненного маркиза Массимилиано Паломбара под названием «La Bugia» (что значит «Свеча», а таже “чепуха” или “болтовня”). Автор Магической Двери, которому посвятил половину своей книги «Deux Logis Alchimiques» Эжен Канселье (преодолев – очевидно - своё галльское высокомерие), в этой интереснейшей герметической аллегории приводит два сонета на тему философского камня. Как подобает итальянцу знатного рода, он написал их в традиционной итальянской манере, то есть тем строгим стихом с четырьмя рифмами, каковой англичане, спустя некоторое время, необходимое для ассимиляции традиции, назвали «итальянским сонетом», противопоставив ему «английский сонет» с шестью. Было бы странно видеть в английском языке пятистопный ямб с таким количеством рифм, которое позволяло бы написать небанальный итальянский сонет (хотя, всё же, Китсу это удавалось), так что такая вольность вполне простительна и понятна. Однако её допустимость в русском языке вызывает сомнения (по крайней мере, у меня). И тем не менее, поскольку сам я не справился иным способом в случае английского перевода, в этом конкурсе допускается использование рифм более четырёх (1-2-2-1, 3-4-4-3, 5-6-5-6-5-6). Нет никаких призов - единственным результатом будет возможная публикация   наилучшего перевода в случае, если мне удастся опубликовать прозаический текст, предварительно найдя время на его русский перевод. Подпись автора может быть любой (она будет сохранена в случае публикации) – от «анонима» до ФИО полностью. Срок не ограничен (временные рамки сами по себе, даже размером в жизнь, создают нездоровую атмосферу корпоративного офиса). Все попытки, хоть мало-мальски похожие на перевод, будут оставлены здесь в назидание потомкам. Подстрочник прилагается (дальше этого даже моя симпатия к де Саду простираться не может). Вот, вроде, всё… буду рад вниманию читателей и писателей.

*       *       *
La pietra non è pietra e pur è pietra
Камень – не камень, и всё же камень,
E si trova nel mar che non è mare
Лежит в море, которое не море;
E ivi nota, e pur non sa notare
Его здесь видят, и, всё же, не замечают;
E l’uom la segue, e pur da lei s’arretra.
За ним гонятся, но при этом от него удаляются.

È negra e pur è bianca, e bella e tetra
Он чёрен, и всё же бел; красив и отвратителен.
Si trova e pur non trovasi a comprare
Его можно найти, но нельзя купить.
E ben ch’è vile è tra le cose care
Хотя и мерзок, он - среди того, что дорого;
Essendo un Ciel che sol dal Ciel s’impetra.
Он - небо, которое Солнце превратило в камень.

Ognuno n’ha, nessuno la possiede;
Он есть у всякого, но им никто не обладает;
Da noi sta lungi, e pur ci sta vicina
Он от нас далеко, и, всё же, близко.
E l’occhio l’ha davanti e non la vede.
Он у нас перед глазами, и мы его не видим.
Sta sopra un colle, e quel non è collina,
Он находится на холме, который не холм;
Vive in un monte e in quello non risiede;
Он живёт в горах, которые не горы.
Fortunato è colui che l’indovina.
Счастлив тот, кто его найдёт.

*      *      *
Da noi l’ignoto Chao de’ Sapienti
Неведомый нам Хаос Мудрых,
Nascer con Occhi mille ognor si vede
Зрящий тысячей глаз, рождённый
Nell’Oriente, il volgo e pur noi crede
На Востоке, - как верим мы и простолюдины, -
Figlio del Sol, Signor degl’elementi.
Сын Солнца, Повелитель Стихий,

Soave è a’ Sofi, e spira aure fetenti,
Хоть и пускает зловонные ветры, сладок Философам;
Di nebbia il volto, ed ha di vento il piede,
Облака его чрево, его ноги - ветер;
È ghiaccio, e al foco di calor precede,
Он – лёд, что был прежде огня.
È tossico e tien vivi i morienti.
Он ядовит, и власть имеет над живыми и мёртвыми.

È semplice e composto, è uno e trino,
Он прост и сложен, един и три-един;
È vile e prezioso, e piomba in fondo
Ничтожен и драгоценен; он падает на дно,
Poiché al’Empireo Ciclo erse il cammino.
Когда устремляется в Эмпиреи.
È nero, è mischio, è bianco, è ribicondo
Он чёрен, многоцветен, бел и красноват;
È corpo informe, è spirito almo e divino;
Бесформенное тело, и дух божественный и животворный.
Nulla il daresti, ed ha nel ventre un Mondo.
Он никому не нужен, хотя скрывает в себе целый Мир

<Marchese Massimiliano Palombara>

…τίνα δ´ ά Κύπρις ούκ έφίλσεν
ούκ οίδεν κύνα γ´ άνθεα ποία ρόδα

Σαπφώ

«Поэт – как ребёнок, его легко обидеть», - говорят об авторах стихотворений многие ценители; «поэтов надо беречь, это ранимые души», - утверждают сторонники мягкой критики, или противники критики вообще. Вряд ли найдётся человек, который не видел на улице молодого – или не очень – поэта, продающего свой тоненький сборник, изданный на с трудом собранные гроши. Он смущённо улыбается, скованный неловкостью, как водолазным костюмом, и еле слышно называет цену; в кураже отчаяния, декламирует свои шедевры на всю площадь, повышая голос при виде недоумённых или насмешливых взглядов; стоит незаметный, чуть сгорбленный, как старушка, продающая семечки, видом и словом демонстрируя свою незначительность, которая подчёркивает незначительность спрашиваемой суммы. Быть может, он гений, не понятый временем и обществом (а сколько таких было), или молодое дарование, готовое завянуть под холодным дождём невнимания, бесчувственности и глухоты окружающих; может, это бунтарь, раненое сердце, которое исторгнет из себя несколько терпких, смешанных с брызгами крови нот, подобных лебединой песне, и погибнет, утонет в алкоголе или морфии, замрёт на стальном лезвии бандитского (или хирургического) ножа, а мы будем слишком далеки, глухи, слепы и погружены в обыденность, чтобы расслышать эти несколько нот, которые уже никто никогда не повторит. Но ведь есть ещё одна возможность, мысль о которой мы прячем, старательно делая вид, что её не существует: когда отчаяние от бесплодных попыток быть услышанным, стать голосом если не поколения, то хотя бы значительной группы современников, достичь взаимопонимания с ближним, занять сколько-нибудь достойное место в мире, станет невыносимым, тогда бритва, или коробка снотворного, или открытый балкон могут решить судьбу поэта, препочитающего уход из жизни бессмысленому существованию среди безучастных прохожих. Ведь читатели, слушатели, - те, к кому обращена его поэзия, произведения мастера слова, - необходимы ему, как воздух, как вода для пловца, как скалы для эха, без которых оно умирает…

Стало быть, поэт, которого не слышат, не печатают, не читают, которого не признают поэтом, мёртв? О да, несомненно (и заслуженно), - если те, кто относит себя к этой категории, и те, кто им сочувствует, разделяют вышеприведенную точку зрения.

Слова дряхлеют, как люди. Они выхолащиваются, истираются, блекнут. Греческое слово ποιηρός (в котором ясно слышен эрос), или латинское poeta, некогда означавшее «творец», теперь стало вывеской для многочисленной артели людей, обладающих (или думающих, что обладают) способностью составлять слова столбиком в целях самовыражения. И принимающих оценку этого самовыражения со стороны «публики» (то есть лишённых поэтического чувства и единых критериев вкуса фантомов) за награду, наказание, и единственный  смысл своих риторических упражнений. «Поэт в России больше чем поэт», - слышал я неоднократно. Больше, чем житель Олимпа? Больше, чем всадник Пегаса, укротитель крови горгоны? Амон-Ра, иными словами? Мне кажется, это немного нескромно. Однако если под этим подразумевается не идентичность Первопринципу, а «способность вести за собой», «быть голосом поколения», «отражать дух эпохи» и т.п., то это гораздо меньше, чем поэт, – создатель мира, демиург и властитель. И тот факт, что этот мир находится внутри индивидуальной души, и не виден внешнему праздному глазу, не меняет абсолютно ничего.

Поэт – этого город, обнесённый стеной. Вы бы согласились стать бесстрашным  критиком Ричарда Львиное Сердце, оппонентом лучшего в Британии и землях Лангедой трувера? Вы бы согласились язвительной пародией бросить вызов первому и лучшему трубадуру, Гийому Аквитанскому, рука которого изрубила больше сарацинов, чем написала строк? В конце-концов, вы, не будучи поэтом, а будучи стихоплётом из вышеупомянутых, рискнули бы читать свои вирши в присутствии Рембо, которой за плохой стих мог просто избить вас тростью, не вспомнив о ребёнке, с которым вас некоторые так гуманно сравнивают?  Поэт – это город, в котором царствует красота, и где всякий ремесленник является мастером, в том числе и мастером слова, если понадобится. Слова, сырой и грубый, противный скальпелю материал, использовался поэтами от начала времён; однако же, это -  ремесло, не обязательное для поэта дело. Настоящий мастер, когда он случается, вырубает словами для нас тоннель в мир автора. Стихи - это не «описание» мира, и не «отображение» его, а тоннель; столик, пирожок и отмычка к маленькой двери, и надпись на пирожке. Благодаря таланту и трудолюбию Данте вы можете проникнуть в его мир, в его город, где есть башни, дворцы и подземелья, где живут прекрасные дамы и безжалостные убийцы, предатели и герои, святые и продажные епископы. В нём живёт демон Аликино и летают ангелы, а также внутри него находится город Дит (который многих из нас, уважаемые любители судить о божественном, ожидает).

Безусловно, написание стихов состоит в операциях со словами, и не тождественно поэзии, т.е. операциям с нашим Меркурием при участии Эроса. Поэт не обязан «давать узнать о себе миру»; это его право и, если хотите, блажь. От того, что уважаемая публика не поняла, не оценила, раскритиковала произведение поэта, он не перестанет быть поэтом, и в ответ лишь усмехнётся и пойдёт дальше своей дорогой. Если же он составитель стихов, бухгалтер слова, подмастерье, «народный умелец» или  придворный сочинитель (при дворе короля, его врагов, или чьей-то политической идеи), он может очень сильно страдать по такому поводу, переживать, злоупотреблять алкоголем и развивать (о ужас!) низкую самооценку. Критиковать его надо осторожно, дабы не испытать на себе праведный гнев представителей гуманистической окололитературы. Сам же поэт всегда сочувствует публике. Он жалеет её, убогую, которая даже с ключом и фонариком не всегда способна найти выход из «нормального» мира в поэтический, и которая эту неспособность объясняет недостатками составленной им карты. Для строительства своей земли поэт использует весь материал, который ему доступен, не только сор и садовые розы. Он строит мир из своих неудач, утрат, бедности, самодовольства и ограниченности читателей, зависти и насмешек, головной боли на похмелье; даже собственных плохих стихов, если таковые когда-либо рождались. В дело идут также болезни, и – обязательно – смерть. Смерть поэта – неотъемлемая часть его мира, она должна заполнить последнюю пустующую нишу дворцовых покоев…

Между подмастерьем и графоманом дистанция неизмеримо меньше, чем между подмастерьем и поэтом, хотя это очень трудно увидеть в словах, которые первый составляет с видимым умением. Поэзия всегда и во все времена была и будет за словами, и, если у вас есть хоть немного поэтического чувства, которое дороже всех побрякушек этого воплощения, никогда не слушайте тех, кто говорит вам, что поэзия заключена в языке, лексике, речи или звуке; поэзия - причина их возникновения, но не наоборот.

Люди, желающие добиться успеха на поприще составления слов, повесить на себя социально различимую табличку «поэт», получить признание, внимание представителей противоположного (или того же) пола, желающие выиграть – тираж, конкурс, издательскую интригу, - или заработать (авторитет, славу, деньги, внимание власти или восторг потомков), и делающие это всерьёз, не в качестве эпатажа или самоиронии, могут быть в лучшем случае бывшими поэтами, потерявшими свой остров и забывшими координаты. И только по одной причине: всё вышеперечисленное -  бумажный кораблик для капитана фрегата, что своей начищенной бронзой отражает тысячу солнц; трёхмачтового великана с деревянным рангоутом и парусами цвета лепестков белой азалии, если сквозь них смотреть на закат в огромной раме иллюминатора капитанской каюты, выстланной персидскими коврами, сидя за столом в просторной шёлковой рубахе, и положив подбородок на руки… Звучит команда экипажу «по местам стоять!», и поэт знает, что со следующей командой пирс вместе с людьми на берегу, – читателями, критиками, поклонниками, - а также маяком, портовым рестораном и городом, проступающим из дымки, чуть дрогнет, и понемногу, а затем всё быстрее, станет удаляться, мельчать, расплываться, пока не исчезнет совсем.

3. Иллюзия причастности.

Ты в одиночестве перед самим собой.
Р. Шваллер де Любич, «Зов огня».

«Космополит» - так подписывались многие алхимики, включая Александра Сетона, Михаэля Сендивогия и Ириния Филалета. Собственно, это один алхимик – адепт, для которого больше не существует имён. У этого автора нет родины, нет  отечества, нет родителей, и нет необходимости во всём перечисленном. Всякий достигший в этом мире становится самим собой, а когда больше нет никого другого, исчезает нужда в именах.

Освобождение - прежде всего, освобождение от множества. Множество – болезнь  (а если вспомнить о пожелании сатаны сеять нас как пшеницу, наше воплощение в определённом смысле болезнь Бога), от которой следует излечиться. При этом  современное человечество, которое множественность не только не считает недостатком, но использует в качестве мерила ценностей, напоминает палату, где только температуру сорок два признают за нормальную, и до этой степени излечения стараются довести всех тяжёлых пациентов со столь опасными тридцать шесть и шесть.

В целом, объединяет за пределами андрогинной пары в этом мире исключительно нужда.  При этом условно можно различить два типа объединений: те, которые люди создают с целью получить нечто, чего им не хватает – материальное благополучие, власть, гарантию спасения в ином мире, - и те, которые люди создают, чтобы удовлетворять нужды других (обеспечивать им здоровье, социальные права, знания и проч.). И если истинные цели объединения в силу каких-либо причин искажаются или тайно переворачиваются хотя бы одним его членом, такое объединение либо вскоре распадается, либо становится подобно  инфекционному больному, который страдает сам, и заражает всех вокруг.

Когда участники групп, созданных, чтобы давать, начинают искать в своей деятельности что-то для себя – хотя бы даже посмертную славу, или признание исключительности своего таланта, - они нарушают принцип построения своего сообщества. Когда люди, объединившиеся, чтобы нечто взять (власть, материальные ресурсы, магическую силу), начинают делать нечто, выходящее за пределы их первоначального плана («заботиться о народе», меценатствовать, просвещать), они становятся на скользкую дорожку обоюдоострой лжи.

Исходя из вышесказанного, может сложиться впечатление, что неудачи объединений акцидентальны, и в принципе возможность создания подобного  здорового организма не исключена. Это ложное впечатление. Для того, чтобы те, кто дают, могли существовать, необходимо наличие готовности, желания и умения  взять со стороны окружающих. Для того, чтобы можно было безболезненно брать, необходимо, чтобы нашлись те, кто готов дать в подлинном смысле слова. Однако мы уже давно разучились брать и давать, и вместо этого научились отбирать и навязывать. Придите к какому-нибудь юному магу и расскажите ему секрет Камня Философов; он покрутит пальцем у виска и выставит вас из дома, предварительно посоветовав читать Кроули и Гарри Поттера. Однако, если вы попадётесь ему на лунной дорожке в неурочный час, когда он подрастёт, он скрутит вас и будет пытать калёным железом, чтобы получить то, что вы хотели ему подарить, и, выбив из вас вместо этого несколько словесных медяков, станет беречь их пуще глаза своего, как подлинное тайное знание, чья ценность гарантирована вашей кровью. В мире же современной политики выбор не богаче, чем в сельмаге моего советского детства: или «либералы», всегда готовые освободить нас от тяжкого груза материальных ценностей, или харизматические вожди, что дарят нам «благополучие» вместе с вертикалью власти, похожей на резиновую дубинку. Или воровство, или унижение; или разбой, или «мне от вас ничего не надо». Монотеистическая принципиальность.

Однако, всё это не имеет прямого отношения к теме, с которой начался разговор. Итак, объединяться, чтобы стать свободным, то есть трансцендировать всякую нужду этого мира, – всё равно, что связывать ноги в целях более быстрого бега. Зачем же люди, стремящиеся к свободе, вступают во всякого рода объединения? Загадка эта решается просто: в награду они получают чувство причастности – к партии, трудовому коллективу, церкви, эзотерическому кругу. Глубинное и неистребимое желание сказать мы, иметь эту возможность распылить своё невежество, свою неуверенность, свои недостатки и страх смерти на множество нас, превратить зеркало единого сознания в тысячи осколков, не имеющих ни малейшего представления о целом, но бодро и с потешным достоинством отражающих солнце, луну, звёзды, и всю вселенную на фоне паутины за шкафом, - вот главный стержень человеческого общества сегодня, его вращающий момент. Но каждый отдельно взятый человек, избавившись от этой иллюзии, не потеряет ничего, а при старании и содействии богов сможет обрести себя.

3 мая 2009 г.
Торонто.

2. Обречённость коллективного выбора.

… после многих веков единобожия мы не можем прочувствовать достоверность плохого, экзистенциальной автономии зла…

Е. Головин, «Серебряная рапсодия».

Монотеизм, первоначально сугубо эзотерическое учение, в руках непосвящёных (а точнее, в их головах и сердцах) привёл к полному вырождению принципа индивидуальной воли посредством искажения понятия единства и понятия иного в лишённом духовной дифференциации человеческом обществе.

Проекция небесной иерархии в область земного первоначально осуществлялась при помощи света, исходящего из точки Первопринципа, и проходящего через иерархические ступени высших форм, тени которых суть формы в массе материи, или феномены проявленного мира. Вне этого луча связь между элементами земной иерархии является иллюзорной, она перестаёт быть иерархией и превращается в горизонтальную плоскость (которую по ошибке называют «сферой науки»). Однако линия, соединяющая  взгляд наблюдателя, находящегося внизу, с источником света, прежде всего, упирается в область высших форм, природа которых должна быть познана, иначе они останутся непрозрачными, а вершина иерархии в истинном, сверх-формальном смысле, - недостижимой.

Во всякой человеческой культуре высшие формы представлены нуменами, природа которых раскрывается посредством мифа. Только вполне познавший эту сферу, то есть онтологически обитатель пантеона, может быть монотеистом в строгом смысле слова. Пифагор, обращаясь в стихах к своим ученикам, призывал почитать богов, героев и орков (т.е. низших даймонов; познание в другом направлении, кстати, упирается в эту область), однако даже он не мог позволить себе сказать о высшем едином боге, поскольку слова могли бы его унизить.

Всё вышесказанное не является «критикой» ни в каком смысле, это констатация факта, необходимая для дальнейшего построения. Дело в том, что монотеизм при взгляде снизу, т.е. как на него смотрим мы с тобой, уважаемый читатель слов, всегда начинается с двойственности, и заканчивается ею же, поскольку не может выйти за эти пределы ни при каких обстоятельствах, кроме упомянутого случая завоевания ноуменальной сферы. Пресловутые «добро» и зло» будут делиться, уходя в дурную бесконечность, до тех пор, пока либо дискурс не истощится, либо субъект не изменит положение по отношению к иерархической вертикали. Отталкиваясь от «зла», доморощенный монотеист устремляется во всё более узкую щель своего «добра» до тех пор, пока не почувствует, что дальше просто нечем дышать. В состоянии такого удушья мир пребывает уже достаточно давно, чтобы забыть, каковы стены на ощупь (что оправдывает выбранный мной эпиграф). Но главное всё же не это, а сам факт безоговорочного принятия двойственности как основы суждения. Поэтому есть коммунисты, либералы, консерваторы, националисты, антифашисты, но нет человека со своей личной политической программой. Есть кроулианцы, хаоты, тантрики, алхимики, но крайне мало людей, идущих магическим, то есть своим путём. Есть медики, прописывающие большую массу лекарств, и есть медики, называющие себя гомеопатами, но нет врачей, которые бы использовали свет, запах, лекарства, заклинания и музыку, как это положено делать врачу.

Любой выбор, в том числе и выбор религии, отмечен этой печатью примитивного деления пополам. На заре ислама мусульмане считали цепочку расколов христианской церкви признаком божьей кары, однако очень скоро эта кара настигла и паству Магомета. Дробление эзотерических ядер, упомянутое в первой части статьи, происходит по этому же принципу, однако это вторичное деление, в то время, как выбор пути представляет собой первичное. Иными словами, прежде, чем присоединяться к чему-либо, кристаллизовавшемуся в виде земной иерархии  (даже если присоединяться), надо предварительно увидеть свой путь. Рыцари нынешнего Круглого стола не столько люди в латах, сколько латники в людях, манекены-навыворот.

Нынче наша душа смотрит двумя глазами, как и тело; но когда-то она видела мир глазами стрекозы, и боги отражались каждый в своей фасетке.

(продолжение следует)

Проблемы внутреннего круга проявились ешё в начале прошлого века. Ни один из упомянутых выше инициатов не смог создать ядро, которое выдержало бы натиск обретшей полную силу Кали. Ни «Ур», ни «Крур», ни  «Туле», ни «Братство Мириам», ни «Орден Обновлённого Храма», ни круг Фулканелли, ни круг Рене Шваллера не стали ядром в подлинном традиционном смысле; да что горить, они просуществовали менее четверти века. Но не физический возраст здесь главное: главное то, что эти зёрна умерли, так и не дав ростка. Так, кроме Креммерца, в «Братстве Мириам» состояли лишь два магистра, признанных главой организации: Марко Даффи и Джованни  ди Сан Северо. Для обоих инициация и достижение этой высокой ступени имели место до принятия в братство, и помимо него. Сама группа Мириам за годы своего существования не воспитала ни одного члена, который мог бы похвастаться таким достижением. Это и было подлинной причиной того, что в 1926 г., после многих усилий по возрождению братства, Креммерц признал его окончательную и бесповоротную гибель, о чём наши современники, претендующие на торговую марку Мириам, стараются не вспоминать. Сердцевина этой традиции, ядро из ядер, Египетский Орден Осириса был «заморожен» к началу Второй Мировой войны, и, на мой взгляд, причин для его возобновления с каждым годом становится всё меньше и меньше, хотя такие попытки неоднократно предпринимались (и, вероятно, предпринимаются). 

Как может семя, которое неспособно дать жизнь новому ростку, объединить вокруг себя целый сад?

Безусловно, те, кто хотя бы поверхностно знаком с основами традиционного взгляда на внешний ритуал, т.е. религию, не сомневаются в том, что в его основе должно лежать инициатическое ядро; это семя, из которого растёт стебель церкви, и затем созревают плоды общественной морали, духовности и высших целей. Отказ церкви от корней, отторжение всего внутреннего, подлинно инициатического, выбор высохшей мумии догмы в качестве единственной опоры, и близоруких политических и общественных «завоеваний» в качестве императива, не только разрушает конкретную церковь, но разрушает веру в действенность религии как таковой. Да, внешний ритуал – это мякоть плода, питающая и защищающая зерно внутреннего круга. Рене Генон недвусмысленно заметил, что внешний ритуал имеет первостепенное значение для традиции, однако мне хотелось бы напомнить, что мякоть, которой нечего питать, сгниёт безо всякой пользы – хотя, несомненно, будет не без удовольствия съедена мошками, белками, ежами и другими представителями «внешнего мира».

Если соль потеряла силу, что сделает её солёною? Всем знакома эта библейская максима. Однако в нынешнее время случается, что соль выбрасывают прочь именно за то, что она солона. Исихазм слишком солон для нынешнего Православия, которое только и выискивает повод, чтобы обвинить его в ереси. Он не участвует в мирских делах и не одобряет такого участия. Он не желает сливаться в экстазе с правительством, не высказывается на предмем пользы человекоубийства в наступательных войнах «за правое дело», не играет в политические игры с конкурентами-католиками, не ставит перед собой миссионерские цели, имеющие истоком манию величия. Он занят своей единственной и прямой обязанностью: монашеским деланием. Зачем же сознательным, активным, политически грамотным, патриотичным руководителям церкви считать эту странную компанию своим «ядром» и следовать за ней? Какой смысл человеку, знакомому с президентами и министарми, спобному влиять на общественное мнение, наделённому даром оратора, знающему толк в винах и парче, подражать вечно постящимся молчаливым монахам в заштопанных рясах, которые так далеки от народа, заполняющего правительственные приёмные и презентационные залы, телевизионные студии и золочёные столичные соборы? Чему может научиться у них он, труженик, неутомимый проповедник, умный политик, знаток Писания и автомобилей представительского класса, спасший церковь от гибели ценой собственного служения органам госбезопасности в трудные годы? Как тысячу раз повторить «Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя», или совершенно безответственно позволить съесть себя львам, препочтя смерть предательству?  Какая дикость, в самом деле. К тому же, со всеми подобными пережитками  ватиканские конкуренты покончили уже давно. Они победили даже такой предрассудок, как педофилия. Впереди новые рубежи.

Но вернёмся назад, вовнутрь. Так что же мешает сегодня небольшой группе духовных братьев объединить свои знания и любовь к истине, и образовать основу, магическое семя? В чём состоит причина быстрого разрушения такого ядра, утраты им своих функций? Очевидно, в том самом, в чём заключается причина его отторжения телом церкви. Это не состав воздуха, не солнечная активность, и даже не разделяющие всех людей стеклянные двери, как предположил один писатель-фантаст. Всё гораздо проще: корень проблемы – тот, кто живёт в нас, кого мы называем «собой», и кого греки именовали diabolos, - «разделяющий», «противостоящий», или попросту Противник. Чем ближе к окончанию цикла, тем твёрже наше эго, тем глубже кристаллизован этот лживый конгломерат, тем хуже он поддаётся операции  растворения. Как понять, что человек, лично знавший учителя, бывший его другом много лет, комментировавший его труды, говорит и ведёт себя, как зав. кафедрой захолустного университета, бьющий себя в грудь, доказывая всем встречным и поперечным, что его кафедра единственно истинная в мире, а все остальные возглавляют злые завистники, враги и подлецы, и тратящий на подобные тирады бОльшую часть свободного времени и интеллектуальных сил? Как понять «наследника» главы ордена, который уничтожает переписку учителя с другим его членом, дабы обнаружение таковой не доказало, что он не самый большой «девочкин друг», и были другие скромные и малозаметные люди, достижения которых магистр ценил гораздо более высоко? Как может зависть, ревность, самолюбование, карьеризм не только находить путь к сердцу инициата, но утверждаться в нём, и занимать в итоге главенствующее положение? Как может такое состояние человека сочетаться с подлинно инициатическим знанием? Мне кажется, никак. И знание, ставшее достоянием профана, профанировано не более, чем знание подобных инициатов. Оно, это знание, конечно, внешне остаётся прежним, но теряет магическую силу, и не способно более сотворить чудо анамнезиса. Вернуть ему эту силу может только очень чистый и целеустремленный человек, и только для себя лично. Потому что, объединившись с другими, образовав формальные связи, иерархию, «школу», он не сможет защитить себя от вторжения демонов нижнего мира под маской упомянутых «человеческих черт»; очень сильны эти демоны ныне, и очень стойких людей смогли покорить. Подобно маленькой трещине, им достаточно проникнуть в сердце одного человека, и вскоре всё ядро рассыпется в прах, как пересохший на солнце ракушечник; как вирусная инфекция, эта зараза, поразив одного, поражает всех вокруг – и тех, кто был беспечен, и тех, кто берёгся простуды.

Тигр слишком разъярен сейчас, его бег слишком стремителен, - а мы, вцепившиеся ему в загривок, слишком слабы. Мы скачем каждый на своём полосатом звере, и наибольшее, что мы можем сделать для соседа – крикнуть ему вслед то, что успели понять сами, надеясь, что ветер донесёт наши слова. Каждый из нас остаётся  наедине со своим тигром, и сейчас самое время учиться одиночеству, потому что дальше нас ждут ещё более пустынные берега.

(продолжение следует)

1. Время странствующих рыцарей.

Подлинное служение не обусловлено, оно находится в полном согласии с самим духом Магии, каковой состоит в освобождении от всякого пути; могущество мага определяется тем, что он способен сделать, оказавшись один посреди пустыни.
Джаммария. «Неизвестная алхимия».

Лет десять назад, сидя ранним вечером в редакции издательства «Терра» и попивая чай с печеньями, мы обсуждали пути духовного развития в новом тысячелетии с Сергеем Рябовым и Юрием Мамлеевым, вручившими мне замечательный сборник «Unio Mistica». Помнится, Мамлеев высказал тогда мысль, что время индивидуального делания закончилось, что теперь нельзя спастись в одиночку, самостоятельно, как «независимый индивид»; что людям духовного поиска, какими бы ни были их достиженния, нужно объединяться и вести за собой остальных – этнос, страну, государство, - и осуществлять великую трансформацию вместе с ними. Я искренне согласился с этой мыслью, мне она тогда казалась верной. Я чувствовал, что внутреннее отшельничество отныне бесплодно, что атанор физического индивида должен быть разгерметизирован, и парам сублимации настало время соединиться в единое облако духа.

Я ошибался.

Опыт – основа всякого делания, от починки примусов до создания Тела Света. Собственно, наше воплощение в этом мире, как и прохождение через другие состояния бытия, имеет смысл и значение опыта. Мы (точнее, «Я») копим опыт бечисленных жизней и повторяющихся событий, крупинка к крупинке добавляя обретённое понимание к телу совершенства – или крупинка за крупинкой снимая с него кору невежества, неумения, заблуждений, ложных идеалов, призраков и беспамятства. «Мы» - это наш опыт, и если мы умираем, неся в себе лишь чужие мысли, прочитанные навылет книги, услышанные краем уха истины и пыльный мешок «здравого смысла», трагизм такой смерти сравним с трагизмом аборта.

В жизни есть – или может быть – много этапов, кардинально зависящих от Провидения (судьбы), интуиции, предыдущего опыта, и милости Божьей. На каждом из этих этапов в нашем багаже появляются новые идеи, новые достижения, новые задачи; однако при этом в самом сердце нашей жизни всегда существует инвариант, стержень, на который мы насаживаем опавшие листья внутренних событий, образующих с этим стержнем вертело нашего опыта, который сам по себе лишь размётанный ветром гербарий, broken glass in our dry cellar. Этот внутренний стержень нам дан от рождения, и, если мы его не смогли нащупать, грош нам цена, как людям. Потому что тогда мы не люди, а статисты, наряженные костюмером в человека, и бездумно ждущие указаний помрежа, как Владимир Иванович Сно: «Наполните меня содержанием!» Те, кто чувствует его, опирается на него, и не ищет опоры ни в чём ином, могут претерпевать любые превращения, переживать любые катастрофы, и переходить с одной стороны баррикад не другую, оставаясь собой. Когда таких людей упрекают в том, что они «изменили» чему-то, или поменяли мнение, или «согласились» с чем-то, это происходит из-за непонимания критиками сущности, скрытой за «мнением» или «позицией», из-за приятия ими чужого (а значит, и своего) нового опыта за новый стержень. Когда кто-то говорит, что Эвола «изменил своё мнение» в отношении какого-то явления в ходе жизни, это означает, что говорящий не понимает отличия между позицией автора, и политической обстановкой, в которой эта позиция высказывалась и воспринималась читателями. Замечания, касающиеся герметического символизма, написанные Рене Шваллером в 20-е и в 50-е годы отличаются – потому что состояние ядерной физики, к которой он апеллирует в качестве иллюстрации, было различным в эти периоды; но стержень мировоззрения автора остался непоколебим. Какая разница между «Тайной соборов» Фулканелли и его «Философскими обителями»? Первая написана алхимиком вторая – адептом. Но в них нет никаких противоречий, потому что алхимик, находящийся на правильном пути, уже адепт в вечности. Престарелый и больной Бернар Тревизанский отказался от последней варки, от последнего усилия в достижении реализации, потому что после шестидесяти лет бесплодных исканий нашёл нить Ариадны. Не всё ли равно, увидишь ты светлый проём выхода из тоннеля, или нет: ведь нить – у тебя в руках, а значит, ты уже вышел из лабиринта, и теперь можешь умереть где угодно, хоть и в нём, но всё равно свободным.

Опыт последних десяти лет (опыт общения, путешествий, увлечений и разочарований, чтения и пропускания прочитанного через себя, творчества и уничтожения сотворённого, то есть опыт  переваривания жизни и её сублимации) убедил меня, что упомянутая в начале прекрасная идея неуместна в этом мире и в это время. Люди, разобщённые социально, культурно, политически и мировоззренчески, разбросанные по чуждым странам и континентам, чья кровь разбавлена предательскими вливаниями в ходе экспериментов большевистской нечисти, чей язык выхолощен десятилетиями словоблудия, вполне очевидным образом нуждаются в духовном единстве, потому что это основа в вышних, и, обретя основу, не составит большого труда обрести всё остальное. Это так. Но это невозможно более для нас как для народа – не нации, конечно, но «народа Израилева», говоря библейским языком, или «подземных жителей» из сказки Петровского «Чёрная курица». Потому что уже нельзя создать нерушимое ядро, состоящее из нескольких индивидуумов, о котором во все времена и во всех странах мечтали посвящённые, и которое в ХХ веке пытались вполотить в жизнь Юлиус Эвола и Карл Гаусгофер, Фулканелли и Рене Шваллер де Любич, Генон и Джулиано Креммерц; потому что и этот бастион пал, и мы приближаемся к последней битве, в которой каждый остаётся наедине с врагом: в битве одинокой души против архонтов и демонов нижнего мира.

(продолжение следует)